4 глава.

Вечером, как и обещал, Олег заявился в коммуналку к Люсе. Он постучал троекратным, наглым стуком и вошел без разрешения, окидывая комнату насмешливым взглядом. — Ну что, княжна, как обживаешься в новых хоромах? — спросил он, снимая куртку и бросая ее на единственный имеющийся в комнате стул. Комната и правда была крошечной, с облупленными обоями, но, по крайней мере, чистой. Люся сидела на краю кровати, подаренной Марией Степановной, и с тоской смотрела на разложенные на тумбочке несколько монет. — Обживаюсь, — буркнула она без энтузиазма. — Только вот с финансами, как говорится, полный абзац. Этих денег до стипендии не протянуть. Да и стипендия — копейки. Олег фыркнул, привычно доставая пачку сигарет: — А у кого из студентов они вообще есть? Мы все живем впроголодь, в долг и по подработкам. Это, милочка, не родительская халява. Привыкай к прекрасному. — Легко сказать — привыкай, — Люся зло нахмурила брови. — А на что жить-то? На воздухе и твоих остротах? — На мои остроты многие бы жили, будь они конвертируемой валютой, — парировал Олег, выпуская дым в сторону окна. — А так… ну, существуют подработки. Я вот, например, если тебе вдруг интересна жизнь известного артиста, тоже подрабатываю. Есть одно место. Бар такой, «Гастроль». По вечерам пою там перед всякими… ну, знаешь, перед публикой, в общем. Не Эрмитаж, конечно, но платят исправно. Люся подняла на него удивленные глаза. Она не могла представить его поющим в баре для каких-то случайных посетителей. В ее голове непрестанно сидел образ слишком уж самовлюблённого Олега. Ей казалось, что Меньшиков считал себя не иначе, как Высоцким или Цоем, поющим исключительно ради различных сливок общества. —Ты? Поешь? В баре? — произнесла она с саркастичным удивлением. — А что? — он усмехнулся. — Голос есть, харизма — сама видишь, зашкаливает. Девчонки из консерватории иногда подпевают. Публика любит. Иногда даже водку дарят. В общем, не скучаю, — он помолчал, докуривая, а потом бросил на нее оценивающий взгляд. — Ладно, так уж и быть, — вздохнул он с преувеличенной неохотой. — Раз уж ты моя подопечная по несчастью, насчет тебя тоже поговорю с хозяином. Может, тебя хоть официанткой возьмут. Только смотри, — он пригрозил ей пальцем. — Тарелки не бей и гостей по физиономии тоже, даже если очень захочется. А то мне потом, милая моя, за тебя вообще-то отвечать. Люся хотела возмутиться, что она не пойдет ни в какой бар официанткой, что это ниже ее достоинства, но вовремя остановилась. Достоинство не наполняло желудок и не платило за комнату. В кармане звенели жалкие гроши. — Ладно, — сдавленно сказала она. — Попробуем. — Вот и умница, — Олег одобрительно кивнул, словно дрессировщик, уговоривший хищника выполнить трюк. — Завтра после пар подходи к общаге. Пойдем знакомиться. Только оденься… попроще. А то в твоих бантиках и рюшечках там за элитную проститутку примут, — он засмеялся, подмигнул ей и поднялся, натягивая куртку. — А теперь спи. Завтра тяжелый день — тебе предстоит узнать, как пахнет настоящий труд. Не сценический, княжна — настоящий. С этими словами он вышел, оставив дверь приоткрытой. Люся сидела на кровати, слушая, как его шаги затихают в коридоре. Страх и унижение от необходимости идти работать официанткой смешивались с каким-то новым, щемящим чувством. Олег снова помог. Не из жалости, а как-то буднично, по-деловому. И в этом было что-то такое, от чего на душе становилось и теплее, и тревожнее одновременно.

***

На следующий день после пар Олег, верный своему слову, поджидал ее у общаги. Он прислонился к ржавой водосточной трубе, курил и с насмешкой оглядывал проходящих студентов. Увидев Люсю, он медленно, с преувеличенной оценкой, окинул ее взглядом с ног до головы. — Ну, видали и получше, — заключил он, оттолкнувшись от трубы. — Но сойдет. Хотя бы не в бальном платье. Поехали, моя будущая коллега по цеху. Он повел ее не в центр, а в сторону рабочих окраин, где одноэтажные домики смешивались с мрачными пятиэтажками хрущевской эпохи. Наконец они остановились перед неприметной дверью с потускневшей вывеской «Гастроль». Из-за двери доносились приглушенные звуки разбитой тарелки и хриплый мужской смех. Внутри пахло дешевым табаком, перегаром, луком и чем-то кислым. Бар представлял собой длинное узкое помещение с темными стенами, заляпанными неизвестно чем, и столиками, покрытыми липкой клеенкой. На крошечной сцене у стены одиноко стояло старое пианино. Несколько типов в засаленных куртках лениво перекидывались словами у стойки. Хозяин, грузный мужчина с лицом мясника и цепкими глазами по имени дядя Миша, вышел из-за стойки, вытирая руки о грязный фартук. — Меньшиков, — буркнул он. — А деньги за прошлый вторник когда принесешь? Или опять песнями отрабатывать будешь? — Деньги будут, дядь Миш, не кипятись, — легко парировал Олег. — Привел тебе новую жертву. Люся. Будет посуду мыть, полы драить, бухающим морды вытирать. В общем, все, что ты любишь. Дядя Миша обвел Люсю с ног до головы неодобрительным взглядом: — Хлипкая. Руки-крюки. Сломается в первый же день. — Она у нас боевая, — не моргнув глазом, соврал Олег. — Из театрального. Грим смывать умеет, значит, и с посудой справится. Да и публике, гляди, понравится. Не каждый день у тебя тут принцессы по залу бегают. — Ладно, — Дядя Миша хмыкнул, но в его глазах мелькнул деловой интерес. — С сегодняшнего вечера. С восьми до двух. Тридцать рублей за смену. Выпитое или съеденное — вычту из зарплаты. Посуду бьешь — тоже. Поняла? Люся, онемев, кивнула. Тридцать чертовых рублей. Для нее это были невероятные деньги. — А теперь иди, — дядя Миша махнул рукой в сторону кухни. — МарьИванна покажет, где твои тряпки и раковина. А ты, артист, — он ткнул пальцем в Олега. — Готовься. Через час твой выход. Первый вечер стал для Люси адом. Гора грязной посуды казалась бесконечной, пол нужно было мыть несколько раз за вечер, а пьяные посетители то и дело норовили ущипнуть ее за бок или сказать какую-нибудь гадость. Она молчала, стискивая зубы, и терла жирные тарелки едкой горчицей, которую ей выдала суровая Мария Ивановна. В перерыве между мытьем она украдкой наблюдала за Олегом. Он вышел на сцену в той же застиранной водолазке, взял в руки старенькую гитару и… неожиданно преобразился. Его насмешливость куда-то испарилась. Он пел какие-то блатные песни, городские романсы. Пел негромко, хрипло, с какой-то пронзительной, неожиданной грустью. И публика, грубая и простая, затихала, слушая его. Кто-то подпевал, кто-то задумчиво стучал пальцами по столу, пытаясь попасть в ритм засевшей в голове песни, а кто-то просто молча слушал, иногда вливая в себя новую порцию водки. Олег ловил ее взгляд и подмигивал, но в его улыбке не было прежней язвительности. Была усталость и какое-то странное понимание. В конце смены дядя Миша, бурча, отсчитал ей деньги. Бумажки были теплыми и немного липкими. Люся сжала их в кулаке, чувствуя странную гордость от первых действительно заработанных ею лично денег. Олег ждал ее на улице. Было холодно, изо рта шел пар. — Ну что, княжна? — спросил он, закуривая. — Понравилось это царство антисанитарии и духовного падения? — Отстань, — буркнула она, но без злости. Она была слишком уставшей даже для этой самой, очень уж привычной для нее, злости. — Ничего, — он неожиданно похлопал ее по плечу. — Привыкнешь. Главное — деньги платят. А остальное — ерунда. Пошли, провожу до дома. Тут по ночам не то что артистов, даже нормальных бандитов редко встретишь. Они шли молча по темным улицам. Люся чувствовала запах кухни и табака, въевшийся в ее одежду, и усталость во всем теле. Но в кармане лежали ее первые заработанные деньги. И рядом шагал он — ее бывший враг, а теперь… да она и сама не знала, кто. — Спасибо, — тихо сказала она уже у своего подъезда. — Не за что, — отозвался Олег. — Завтра не опоздай. Дядя Миша не любит ждать. Он развернулся и ушел, растворившись в ночи. Люся поднялась в свою комнату, легла на кровать и, не раздеваясь, провалилась в сон. Ее жизнь перевернулась. Она была больше не избалованной дочкой партийного работника. Она была студенткой, официанткой и…чьей-то почти что подругой. И это было страшно и по-новому интересно.