3 глава.

Он смотрел на нее молча. Не торопил, не пытался выведать из нее всевозможные подробности случившегося. Просто ждал. Спокойно и без лишней суеты. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь гулом холодильника за стенкой и отдаленными голосами в коридоре. Люся медленно сняла пальто, села на указанный стул, сгорбившись, и уставилась в заляпанный краской пол. — Папа, — начала она глухо, не поднимая головы. — Устроил допрос с пристрастием. Узнал, что я поругалась с Сашей, что это всё было из-за тебя. Решил, что я опозорила семью. Сказал, чтобы я выбирала: или бросаю «этот цирк», или… или он меня выставляет из дому, — она горько усмехнулась, её губы дрогнули в ухмылке. — Ну, я и выбрала. Она замолчала, сглотнув ком в горле. Олег не перебивал, не подтрунивал. Он просто слушал, и в его молчании была какая-то новая, непривычная твердость. — Я думала, у подруг… — ее голос дрогнул. — Но все или побоялись, или… им просто было неудобно. Я никому не нужна, понимаешь? Абсолютно. Она наконец подняла на него глаза. В них не было ни слез, ни жалости. Только горькое, сухое отчаяние и злость. Злость на него, на отца, на весь этот нелепый мир. — Вот и приползла сюда. К тебе. К своему личному врагу номер один. Забавно, да? Олег молча отвернулся, подошел к тумбочке, достал оттуда пачку «Беломора» и спички. Закурил, сделав глубокую затяжку. Дым заклубился в итак насквозь провонявшем всем, чем только можно и нельзя, воздухе комнаты. — Дурак твой папаня, — наконец произнес он, глядя в окно на темные силуэты общежития напротив. — Артистов на дух не переносит, а сам — чистейшей воды драматический актер. Любит эффектные жесты. «Выбирай!», — он передразнил бархатный бас партийного работника. — Дал бы просто ремнем по мягкому месту, и делу конец. А так — спектакль устроил. Для себя любимого, — он обернулся к ней. — А ты чего удивляешься? Ты сама — вылитый он. Только он по жизни роль важного чиновника играет, а ты — строптивую приму. Яблочко от яблони, как его. Падает прямо в мою общажную помойку. Люся хотела огрызнуться, но слова застряли в горле. В его словах была горькая правда. — Так что теперь? — произнесла она, опуская взгляд. — Что «что»? — Олег развел руками, указывая на окружающий их хаос. — Добро пожаловать в рай, княжна. Диван мой отныне твой. Одеяло одно, подушки нет, зато блох, думаю, хватит на двоих. Утром разберемся, — он подошел к узкому, продавленному дивану и сгреб с него груду футболок и грязных носков. —Ложись. Выключать свет? Люся медленно поднялась и подошла к дивану. Он пах табаком, потом и чем-то еще, неуловимо мужским. Ей было страшно, стыдно и невыносимо неловко. — Олег… — начала она. — Спокойной ночи, Гурченко, — резко оборвал он ее. — Все гадости оставим на утро. Сейчас я не в форме для нашего традиционного трёпа. Он щелкнул выключателем. Комната погрузилась в темноту, нарушаемую лишь тусклым светом фонаря из окна. Олег шумно устроился на полу, повернувшись к ней спиной и натянув на себя какую-то куртку. Люся легла на жесткий, пропахший Олегом диван, накрылась колючим байковым одеялом и закрыла глаза. В ушах стоял гул от пережитого дня. Она ждала, что вот-вот расплачется от жалости к себе, но слез не было. Была только оглушительная, всепоглощающая усталость. Через какое-то время из темноты донесся его сонный, уже без всякой язвительности голос: — Завтра пойдем к Виктору Павловичу. Он для нас всех, как отец. Как говорится, и ремня даст, и по хребту влепит. Но вообще, пристроит куда-нибудь. Или к кому-нибудь, — потом добавил, уже почти во сне. — И брось ты эту ерунду про врагов. Надоело уже. Люся не ответила. Она лежала с открытыми глазами и слушала, как он дышит там, на полу. Ее личный Меньшиков, циник и позер, храпел тихо, по-детски всхлипывая во сне. И этот звук почему-то успокаивал сильнее любых слов. Враги не стали бы так друг о друге заботиться. Значит, они были кем-то другим. И это «другое» было одновременно страшнее и интереснее любой вражды. Утро пришло в комнату Олега резким звонком будильника-ретро, который он тут же с размаху швырнул в стену. Звонок прекратился. В полумраке, пробиваемом серым светом из окна, он поднял голову и на мгновение замер, пытаясь сообразить, почему на его диване спит Люся Гурченко. Она спала, свернувшись калачиком под колючим одеялом, лицом к стене. Виднелась только темная растрепанная макушка. Вся ее дерзость и язвительность испарились, осталась только хрупкость и беззащитность. Олег молча встал, отлепляя от пола затекшую спину, и на цыпочках вышел в коридор, чтобы умыться. Когда он вернулся, Люся уже сидела на краю дивана, сглаживая смятое платье. Она выглядела помятой, потерянной и дико стесняющейся. Их взгляды встретились, и наступила тягостная пауза. — Ну что, княжна, — Олег первым нарушил молчание, его голос был хриплым от сна, но насмешливые нотки уже вернулись. — Как тебе пятизвездочный отель «У Меньшикова»? Условия роскошные, я смотрю. Люся покраснела и отвела взгляд: — Спасибо, что… впустил. — Да не за что, — он махнул рукой, делая вид, что ищет на столе сигареты. — Я всегда рад пострадавшим животным. Особенно тем, которые меня же и кусают. Чай будешь? Только предупреждаю, заварка вчерашняя, и чашек чистых нет. Выбирай — из горла или из банки из-под горчицы. — Из банки, — буркнула она. Пока Олег возился с примусом, доставая из-под груды бумаг закопченный чайник, Люся сидела неподвижно, вцепившись пальцами в край дивана. Стыд и неловкость висели в воздухе гуще чадного дыма. — Слушай, Меньшиков… — начала девчонка, когда он налил ей темную, как нефть, жидкость в отмытую банку. — Олег, — поправил он, присаживаясь на стол напротив. — Если уж ночевала у меня, можно на «ты». И по имени. А то «Меньшиков» — как к председателю завхоза замечание давать пришла. — Олег, — с трудом выдавила она. — Я… я не знаю, что делать. — А кто знает? — он хмыкнул, закуривая. — Я, что ли, справочное бюро для бесприютных актрис? Выпей чаю. Потом подумаем. Они пили молча. Горький, обжигающий чай разгонял остатки сна и ночного оцепенения. Постепенно Люся, согревшись, стала рассказывать. Сначала скупые, обрывистые фразы, а потом все подробнее. Про отца, его железную волю, про мать, которая всегда молчала, про ощущение клетки, из которой она наконец вырвалась, но теперь не знала, куда себя деть. Олег слушал, не перебивая, лишь изредка выпуская струйки дыма. Его карие глаза были серьезны и внимательны. — Ладно, — сказал он, когда она замолчала. — Сидеть тут и ныть — не вариант. Одевайся. Пойдем. — Куда? — испуганно спросила Люся. — К Виктору Павловичу. Он наш папа всея института. И главный по распределению жилплощади для своих любимых артистов. Увидит твои страдающие глаза — сердце дрогнет. Или пристроит куда, или сам в коридоре поселится, а тебе свою комнату отдаст. Он у нас такой. Люся сомневалась, но делать было нечего. Через пятнадцать минут они вышли из общаги. Она — в своем вчерашнем помятом платье, он — в застиранной водолазке, потертых джинсах и кожанке, накинутой наскоро на его плечи. И ведь шел он с такой небрежной уверенностью, что выглядел едва ли не манекенщиком с показа мод. Виктор Павлович жил в профессорском флигеле при институте. Дверь им открыла его жена, Надежда Ивановна, женщина с усталым и добрым лицом. Увидев на пороге Олега с перепуганной девчонкой, она лишь вздохнула и впустила их внутрь. Худрук сидел за столом, заваленным рукописями, и пил кофе. Увидев их, он не удивился. —Ну, — сказал он, отодвигая чашку. — Я так и знал, что ваша вчерашняя химия не ограничится сценой. Что случилось, Люсь? Родители? Люся, потупившись, кивнула. Олег, не дожидаясь вопросов, кратко, без прикрас, изложил суть дела. Виктор Павлович слушал, барабаня пальцами по столу. — Марк Семенович… — он задумчиво произнес. — Да, знаю такого. Дубина стоеросовая. Талантливую дочь готов загубить ради своих принципов. Ладно, — он резко встал. — Сейчас позвоню Марии Степановне. У нее в коммуналке комната освободилась, старушка-соседка к дочери уехала. Будете вдвоем жить. Только смотри, Меньшиков, — он пригрозил Олегу пальцем. — Чтобы я жалоб на твое хулиганство даже не слышал. Людмила теперь под моим крылом. Через полчаса все было решено. Ключи от комнаты в старой коммуналке в двух остановках от института были у Люси в кармане. На улице она молчала, сжимая в кулаке холодный металл ключей. Потом резко повернулась к Олегу. — Спасибо. — Не за что, — отмахнулся он. — Просто неудобно было тебя обратно на улицу выкидывать. Иди, обустраивайся. Вечером зайду, посмотрю, не развела ли ты там уже бардак похуже моего. Он развернулся и пошел к институту, даже не попрощавшись. Люся смотрела ему вслед. Вчерашний ужас и отчаяние отступили, сменившись странным, щемящим чувством. Ее главный враг, циник и позер Олег Меньшиков, оказался единственным, кто не отвернулся. И это было страшнее и непонятнее любой вражды.