8 глава.

Репутация в театральном мире — штука хрупкая. Особенно когда на носу дипломный спектакль, а ты едва стоишь на ногах, и мир плывет перед глазами в мутной, тошнотворной дымке. Люся понимала это, но понимание никак не помогало ей справиться с последствиями вчерашнего. Она пришла в институт, натянув на свое лицо темные очки, но в полумраке зала они выглядели бы идиотски, и ей пришлось их снять. Свет софитов ударил в воспаленные глаза, заставив ее зажмуриться от боли. Каждый звук — скрип половиц, голоса товарищей, властный бас Виктора Павловича — отдавался в висках оглушительным грохотом. Репетиция началась. Люся пыталась собраться, вжиться в роль, но ее тело отказывалось подчиняться. Руки предательски тряслись, и сценарий выпал из них на пол с громким, постыдным шлепком. Когда она наклонилась, чтобы поднять его, в глазах потемнело, и она едва не рухнула, успев схватиться за спинку стула. — Гурченко! — раздался ледяной голос Виктора Павловича. Он не кричал. Его тихий, мерный голос был страшнее любого крика. Он стоял в проходе между рядами, скрестив руки на груди, и его взгляд, тяжелый и разочарованный, буравил ее с ног до головы. — Ты у нас сегодня в какой роли? Хромающей тени? Или решила внести в образ княжны Мэри нотки… алкогольного отравления? В зале повисла напряженная тишина. Люся чувствовала, как по ее спине ползут мурашки стыда. Она попыталась что-то сказать, издать хоть какой-то звук, но язык заплетался, а в горле стоял сухой противный ком. — Виктор Павлович, — вдруг раздался спокойный, ровный голос Олега. Он вышел на авансцену, заслонив собой Люсю. — Извините, это я виноват. Мы вчера с Людмилой остались после занятий, отрабатывали сцену у фонтана. Засиделись допоздна, она, видимо, простудилась. Сквозняк в зале знатный. Ей бы сегодня отлежаться… Он врал легко и уверенно, глядя худруку прямо в глаза, без тени смущения. Виктор Павлович скептически хмыкнул, проводя взглядом от бледного, трясущегося вида Люси к невозмутимому лицу Олега. — Отрабатывали? — переспросил он с ядовитой вежливостью. — И, надо полагать, для правдоподобия облились ледяной водой? Или из фонтана пили? — Мы погружались в образ, — не моргнув глазом, парировал Олег. — Методом физических действий. Вы же сами учили. Не дожидаясь ответа, он повернулся к Люсе, взял ее под локоть — твердо, но без грубости: — Ладно, больной, пошли на свежий воздух, проветримся. А то ты тут всех заразишь своей… простудой. Он почти силой вывел ее из зала, не обращая внимания на любопытные и осуждающие взгляды. Люся покорно шла рядом, чувствуя, как земля уходит из-под ног. На улице ее накрыло волной свежего, холодного воздуха. Она прислонилась к грубой кирпичной стене института, закрыв глаза, пытаясь подавить подступающую тошноту. — Держи, — Олег сунул ей в пальцы сигарету и прикурил её, издав зажигалкой характерно-приятный отзвук. Его лицо было серьезным, без обычной насмешки. — Затянись, помогает. Она послушно, с дрожью в руках, поднесла сигарету ко рту и сделала глубокую затяжку. Едкий дым обжег горло, заставил закашляться, но через секунду голова действительно прояснилась, а тошнота отступила. Олег молча курил рядом, глядя куда-то в сторону дороги, давая ей прийти в себя. — Ну что, оживаешь, наше светило? — наконец спросил он, не глядя на нее. — Спасибо, — прохрипела Люся, с трудом разжимая зубы. — Я… я не знаю, что бы… — Да брось, — он резко оборвал ее, отшвырнул окурок. — Просто в следующий раз, если решишь нажраться в стельку, делай это не перед самой ответственной репетицией. Или предупреждай меня заранее, я буду знать, что мне опять придется горбатиться за двоих и прикрывать твою королевскую задницу, — в его словах не было злости. Была усталая, почти отеческая досада. — Ты думаешь, ему не ясно, что ты в говне? Ясно, как божий день. Но если я вру — это одно, а если ты сама себя выставляешь дурой — это уже не исправить. Запомни это, — он посмотрел на нее, и в его глазах она прочитала не презрение, а странную, суровую заботу. — Докуривай свою сигарету и приходи внутрь. Будешь сидеть и молча смотреть, как мы работаем. Поняла? Люся кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Она снова была ему должна. Снова он вытащил ее из дерьма, взял ее вину на себя. И снова сделал это так, будто так и надо, без лишних слов и сантиментов. Он развернулся и пошел назад, в институт, оставив ее одну с тлеющей сигаретой и щемящим чувством стыда, смешанным с непреодолимой, жгучей благодарностью. Она понимала, что его «запомни это» относилось не только к репетициям. Оно относилось ко всему. К ним. К тому, что было между ними. И это было страшнее любого выговора.

***

Идея пришла к Люсе внезапно, как озарение, и сразу же укоренилась, не давая покоя. Она должна была отблагодарить его. Не формально, не из вежливости, а как-то по-настоящему. И мысль о домашнем ужине, несмотря на всю ее кажущуюся простоту, показалась ей единственно верной. Она поймала его после репетиции, когда он уже собирался уходить, засунув руки в карманы и накинув на свои плечи свою пресловутую кожанку. — Олег, — начала она, чувствуя, что потихоньку начинает глупо краснеть. — Приходи сегодня… ко мне. На ужин. Я приготовлю. Олег замер, удивленно поднимая брови. На его смазливом, обычно насмешливом лице промелькнуло самое настоящее, неподдельное смущение. Он даже откашлялся, чтобы выиграть время. — Это что, новая форма пыток, Гурченко? Травить меня своей стряпней? Я, знаешь ли, организм берегу. — Дурак, — она шлепнула его по плечу, но уже смеясь. — Приходи. В семь. И не опаздывай. Ровно в семь в дверь ее комнаты раздался незнакомый, почти вежливый стук. Люся, в последний раз поправив платье — простое, домашнее, но чистое, — открыла. Олег стоял на пороге, при полном параде — в относительно свежей рубашке и даже при галстуке, который был повязан на его шее, впрочем, с привычной небрежностью. В руках он держал небольшой, скромно украшенный кремовой розочкой тортик в картонной коробке. — Ну, я не знал, что тут принято, — пробормотал он, протягивая ей коробку и отводя взгляд. — Взял, что попроще. Чтобы, если что, не так обидно было. Люся взяла тортик, и ее сердце странно екнуло. Этот жест — такой простой и такой неожиданный от него — растрогал ее до глубины души. — Проходи, — улыбнулась она, пропуская его внутрь. Комната была прибрана, на столе лежала скромная, но чистая скатерть, а из крошечной кухонной ниши доносился аппетитный запах жареного лука и мяса. Люся готовила макароны и котлеты — то немногое, что умела делать съедобно. Олег снял пиджак, повесил его на спинку стула и огляделся, и его взгляд на мгновение задержался на ней, на ее простом платье, на растрепанных волосах, убранных с лица. В его карих глазах мелькнуло что-то теплое, почти умиленное, что он тут же поспешил скрыть, принявшись разглядывать книжную полку. Ужин прошел на удивление легко и весело. Они ели простые макароны с котлетами, на которых была поджаристая корочка, пили чай с принесенным тортом и говорили. Говорили обо всем на свете. Олег, к ее удивлению, отбросил свою язвительную маску и рассказывал забавные истории из своей актерской юности — как на первом курсе он, изображая Гамлета, упал со сцены прямо в партер, на головы оркестрантов, как на съемках студенческого фильма его костюм поролонового медведя расползся по швам во время самого драматичного монолога. Люся, в свою очередь, смеясь, призналась, как в детстве, подражая какой-то актрисе из фильма, накрасила лицо маминой помадой и вышла к гостям, напевая одну из известных песен, а потом неделю отмывалась от этого стыда. Они смеялись до слез, перебивали друг друга, вспоминая курьезные случаи с репетиций, с проваленных экзаменов, с ночных смен в баре. Впервые между ними не было ни соперничества, ни напряжения, ни необходимости защищаться. Была просто легкая, уютная близость двух людей, которым на удивление хорошо вместе. Олег откинулся на спинку стула, доедая последний кусок торта, и посмотрел на нее задумчиво. — А знаешь, Гурченко, ты совсем не умеешь готовить, — констатировал он. — Макароны пересолены, а в котлетах хлеба больше, чем мяса. Люся хотела обидеться, но он продолжил, и в его голосе не было насмешки, было лишь что-то спокойное и очень приятное: — Но это был самый вкусный ужин за последние лет пять. Честно. Он сказал это просто, без пафоса, и от этого слова прозвучали еще искреннее. Люся почувствовала, как по ее щекам разливается тепло. Они еще долго сидели за столом, допивая остывший чай и болтая о пустяках. За окном давно стемнело, в комнате было уютно и тепло от настольной лампы. И в этом простом вечере, в запахе еды и чая, в его смехе и ее улыбке было что-то настолько настоящее, дорогое и хрупкое, что Люся поймала себя на мысли: ей не хочется, чтобы это заканчивалось. И по тому, как не спешил уходить Олег, как он отложил сигарету, чтобы дослушать ее историю, она понимала — он чувствует то же самое. Этот вечер не изменил ничего кардинально. Они не признались друг другу в любви. Но он стер последние остатки неловкости и вражды между ними. Осталась лишь эта странная, теплая связь, понимание без слов и тихая, почти домашняя радость от того, что ты не один. И это было, пожалуй, гораздо важнее любого страстного признания.