9 глава.

Вечер тянулся, как медленная, задумчивая мелодия. Они говорили обо всем подряд: о детских мечтах, о страхах перед выходом на большую сцену, о книгах, которые перевернули их сознание, о глупых и смешных случаях из студенческой жизни. Слова лились легко, без напряжения, находили отклик и понимание. Казалось, они наверстывают все то время, что потратили на перепалки и взаимные колкости. В комнате стало душно от настольной лампы и их разгоряченных разговором лиц. Олег в какой-то момент расстегнул воротник рубашки, откинув в сторону галстук. За окном давно стояла глубокая ночь, о чем напоминал лишь редкий гул проезжающих вдали машин и абсолютная тишина в доме. Олег, прервав очередную историю, машинально глянул на часы и ахнул: — Черт, Гурченко, да уже третий час ночи! Мне бы пора… Мария Степановна, того и гляди, вызовет опергруппу на поиски своего любимого общажного постояльца. Он поднялся со стула, с некоторой неохотой потягиваясь — от долгого сидения мышцы затекли. Люся тоже встала, чтобы проводить его к двери. Внезапная тишина после бурного разговора повисла в воздухе напряженным, звенящим облаком. Они стояли друг напротив друга в тесном пространстве между столом и дверью. Свет лампы падал на его лицо, выхватывая изогнутые как-то в очень уж непривычной для него решительности губы и тень ресниц на щеках. Люся видела, как сжались его пальцы, сжимающие спинку стула. — Спасибо за… за вечер, — сказала она, чтобы разрядить обстановку, ее голос прозвучал неожиданно тихо. Олег не ответил. Он сделал один резкий, порывистый шаг вперед. Его руки грубовато, почти по-медвежьи, обхватили ее за плечи, притянули к себе. И прежде чем она успела что-то понять или испугаться, его горячие, сухие губы нашли ее — влажные и чуть прохладные. Поцелуй был неистовым, стремительным, лишенным всякой изысканности. В нем была вся его накипевшая за эти месяцы ярость, ревность, защита, насмешка и та самая, тщательно скрываемая нежность. Он целовал ее так, словно боялся, что она вот-вот вырвется, оттолкнет его, рассмеется в лицо и назовет полнейшим дураком. Но Люся не оттолкнула. Ее тело на мгновение обмякло от неожиданности, а затем ответило ему. Ее руки сами поднялись и вцепились в воротник его рубашки, прижимая его ближе, как будто боясь, что он передумает и отступит. Она не закрывала глаза, видя совсем близко его сдвинутые брови, чувствуя легкое дрожание его век. Она позволила себе это. Позволила этому случиться. Они отстранились почти одновременно, запыхавшиеся, с раскрасневшимися лицами. Олег не отпускал ее, держа за локти, его глаза смотрели на нее с немым вопросом, смешанным с изумлением и страхом. Люся молчала. Она просто смотрела на него, переводя дух, чувствуя, как бешено колотится ее сердце — не от испуга, а от осознания. Осознания того, что все их бесконечные свары, колкости, насмешки и внезапные моменты молчаливого понимания были всего лишь долгой, мучительной, странной прелюдией к этому единственному, неизбежному поцелую. Олег медленно, будто боясь спугнуть, провел большим пальцем по ее разгоряченной щеке. — Вот черт, — выдохнул он хрипло. — Кажется, я только что все испортил. — Заткнись, Меньшиков, — прошептала она в ответ, в ее голосе послышались саркастичные нотки. — Ты, наконец, сделал хоть что-то правильно. Он рассмеялся — коротко, с облегчением — и снова притянул ее к себе, но на этот раз поцелуй был другим: медленным, глубоким, вопрошающим и дающим ответ одновременно. В нем не было той прежней вражды. Было лишь тихое, потрясенное удивление от того, что их странные, колючие, непонятные чувства оказались на удивление взаимными. И что война, наконец, закончилась. Началось что-то новое. Страшное, но невероятно прекрасное.

***

Утро началось с оглушительного провала в памяти и дикой паники. Люся проснулась от того, что сквозь занавеску бил слишком уж яркий свет. Она метнулась к часам на тумбочке — и сердце ее провалилось куда-то в пятки. Она проспала. Минут на сорок. Словно ужаленная, она сорвалась с кровати, запутавшись в одеяле и едва не шлепнувшись на пол. Волосы лезли в глаза, вчерашняя помада размазалась по щеке, а в голове гудело, словно после мартеновской печи. Она металась по комнате, натягивая первое попавшееся платье, пытаясь одновременно причесаться и найти хоть какие-нибудь более менее приличные колготки. Именно в этот момент в дверь постучали. Не дожидаясь ответа, дверь открылась, и на пороге возник Олег. Он стоял, облокотившись о косяк, свежий, умытый и с тем самым невыносимо самодовольным видом человека, который выспался и всем доволен. Люся, не отрываясь от поисков колготок, обрушила на него весь свой утренний гнев и панику: — Ты чего вломился?! Видишь, я опаздываю?! Всё кстати из-за тебя! Черт, да где эти колготки… Олег не смутился ни капли. Он лишь ухмыльнулся еще шире, его карие глаза со смешинками обшарили ее с ног до головы — растрепанную, разгоряченную, беспомощную в своей ярости. — Успокойся, метеор, — произнес он нарочито медленно. — Никуда ты не опаздываешь. У нас еще минут двадцать в запасе. Ты что, сама не заметила, что всегда приходила за целый час до всех? Видимо, твой партийный папаша с детства приучил тебя к железной дисциплине. Люся замерла с чулками в руке и уставилась на него. Мозг, заторможенный паникой, медленно переваривал информацию. Она мысленно пролистала свое расписание. Он действительно был прав. Она всегда приходила первой, сидела в пустой аудитории и ждала. Просто по привычке. — А я, — продолжал Олег, наслаждаясь ее смущением. — Вот уже который день наблюдаю за этим трогательным рвением. И решил, что сегодня составлю тебе компанию. Чтобы ты по дороге не взорвалась от злости. Он вошел в комнату, уселся на стул, расслабленно развалившись, с видом хозяина, и удобно закинул ногу на ногу. Он откровенно, с нескрываемым удовольствием разглядывал ее — ее взъерошенные волосы, сбитое платье, раскрасневшееся лицо. Люся, чувствуя себя полной дурой, медленно надела колготки. — Ты невыносим, — выдохнула она, но уже без злости. — Знаю, — согласился он. — Но зато точен. Давай, собирайся, моя милая паникерша. Прогуляемся не спеша. Дорога до университета была необычной. Они шли не торопясь, Олег покуривал, иногда давая и ей сделать несколько затяжек своей же сигареты. Он подкалывал ее за ее утренний переполох, она огрызалась, но в их перепалках не было и капли былой желчи. Была какая-то новая, теплая легкость. В университете все шло своим чередом — пары, перекуры в коридоре, общие разговоры. Но что-то между ними изменилось, и это заметили многие. Они не касались друг друга, не обменивались нежными взглядами, но между ними вилась невидимая нить, заряженная общим секретом. На репетиции это проявилось с невероятной силой. Их сцена заиграла совершенно новыми красками. Все те колкости и напряжение, что копились месяцами, выплеснулись наружу и преобразились в чистую, мощную энергетику на сцене. Они ловили малейшие нюансы друг друга, играли в унисон, как два настроенных инструмента. Даже Виктор Павлович перестал делать замечания и сидел, откинувшись на спинку кресла, с едва заметной улыбкой. И именно в этот момент, когда они, запыхавшиеся и довольные, спустились со сцены, к ним подошел завуч по учебной части и подозвал Виктора Павловича. Тот отошел в сторонку, поговорил несколько минут и вернулся обратно. Его лицо было невозмутимым, но в глазах плясали чертики. — Ну, дети, — развел он руками, окидывая взглядом всю труппу. — Готовьтесь. Через три дня — итоговый просмотр. В зале пронесся вздох. Все знали о просмотре, но сроки были туманными. —И, — добавил Виктор Павлович, наслаждаясь произведенным эффектом, — на него пожалуют… гости. Кое-кто из МХАТа. Кое-кто из театра на Таганке. Те, на кого вы, я надеюсь, молитесь перед сном. В зале повисла гробовая тишина, а затем взорвалась гулом голосов. Кто-то ахал, кто-то хватался за голову, кто-то испуганно хихикал. Приезд настоящих, живых, великих артистов, тех, чьи портреты висели в учебных аудиториях, чьи имена произносились с придыханием — это было не экзаменом. Это было пыткой. Или величайшим шансом, никто так до конца и не смог понять. Люся инстинктивно посмотрела на Олега. Он стоял, засунув руки в карманы брюк, и смотрел на нее поверх голов суетящихся однокурсников. Его лицо было серьезным, но в уголках губ таилась все та же знакомая, готовая на все усмешка. Он молча кивнул ей, всего один раз, но она поняла. Это был вызов им обоим. И сдаваться они не собирались.