21 глава.

Прошло еще несколько лет. Несколько лет тихого, трудного, но невероятно прочного совместного бытия. Они не стали выставлять свои отношения напоказ, не стали играть влюбленных подростков. Они просто были вместе. Жили в просторной, светлой квартире Меньшикова. По утрам он варил кофе, она готовила завтрак. Потом они ехали в ГИТИС — каждый к своим студентам. Их совместные педагогические показы стали легендарными. Они были как два дирижера одного оркестра — он задавал мощь и ритм, она — тонкость и нюансы. Студенты сперва побаивались этой пары, а потом начали боготворить. У них было чему научиться — не только мастерству, но и тому, как можно, пройдя через ад, найти в себе силы простить и начать все сначала. Как-то раз, холодным ноябрьским вечером, они сидели у камина в жаркой гостиной. За окном шел первый снег, окрашивая ночную Москву в мягкий, белесый оттенок. Олег читал новую пьесу, Люся вязала что-то мягкое и теплое, бессмысленно перебирая спицы. Тишина между ними была теплой и насыщенной, как хорошо выдержанное вино у добротного винодела. — Олеж, — первой начала Люся, не отрываясь от вязания. — А ты помнишь… нашего благодетеля? Олег медленно опустил листы с пьесой на колени. Ему не нужно было уточнять, о ком речь. В их личном лексиконе был только один человек, кого они так называли. — Чего это ты про него вдруг вспомнила? — Мне Катя сегодня рассказала, — продолжила Люся, ее голос был ровным, без злорадства, но и без сожаления. — Оказывается, лет пять назад с ним случилась история. Он, видимо, совсем забыл про чувство меры — положил глаз на какую-то девицу. А та оказалась… ну, племянницей одного очень серьезного человека из властных структур. Не просто чиновника, а того, с кем даже разговаривать-то страшно. Олег внимательно смотрел на нее, пытаясь уловить каждую деталь в ее рассказе. — И что? — спросил он тихо. — Его…его выгнали из театра? Люся покачала головой, все так же глядя на петли своего вязания. — Нет. Все оказалось проще и… окончательнее. Официально — внезапная остановка сердца, нашли в своей квартире. Но… Думаю, не сложно догадаться, что его просто убрали. Аккуратно, без шума. Как мешающий элемент. Словно его и не было. Она наконец подняла на него глаза. В них не было ни торжества, ни страха. Была лишь странная, тяжелая пустота. — Вот и вся расплата. Не суд, не позор. Просто… стерли с доски. Как будто ошибку. Олег молча несколько минут глядел на огонь, непроизвольно сжимая челюсть. Затем мужчина тяжело вздохнул, все сильнее утопая взглядом в ярких языках пламени, играющих в камине. — Жалкая кончина, — коротко произнес он, а затем перевел взгляд на Людмилу. — Для такого человека. Думал, он всемогущ. А оказался просто пешкой, которую убрали, когда она начала ходить не по тем клеткам. — Да, — как-то слишком уж безэмоционально согласилась Люся.— Жалкая. Они снова погрузились в тишину. Но теперь она была иной. В ней витал призрак того человека, который когда-то сломал ей жизнь и разлучил их. Но этот призрак был уже не страшен — он был жалок. Исчезающе мал по сравнению с тем, что они сумели построить вопреки ему. — Знаешь, — Олег отложил пьесу, подошел к ее креслу и опустился на ковер рядом, обняв Люсю за колени. — Мне его не жаль. Ни капли. Но мне жаль тех лет, что он у нас украл. Люся положила свою руку на его покрытую сединой голову, запустила пальцы в густые волосы. — Он не украл их, Олеж. Он…подарил нам друг друга. Во второй раз. Уже взрослыми, уже по-настоящему. Может, если бы все сложилось иначе, мы бы не выдержали. Сгорели бы от того первого, юношеского пожара. А так… у нас есть то, что есть. И это, согласись, прочнее любого первого чувства. Олег прижался лбом к ее коленям, закрыв глаза. Он думал о долгой, извилистой дороге, что привела их сюда — в тишину этого камина, под мерный стук спиц и шелест падающего за окном снега. Обиды, злость, боль, годы разлуки — все это было ступенями, ведущими к этому моменту. К этому покою. — Да, — прошептал он, выдыхая. — Это прочнее. Они сидели так еще долго, не двигаясь, слушая, как тикают часы и потрескивают поленья в камине. Их история не была красивой сказкой. Она была жизнью — жестокой, несправедливой, но в конечном итоге — милосердной к тем, кто сумел пройти через все и не сломаться, а найти в себе силы простить и любить уже не страстно, а мудро и бережно. Их история не была сказкой со счастливым концом — слишком много грязи, боли и предательства осталось за плечами. Но она обрела то, что, возможно, было ценнее — тихое, выстраданное перемирие с прошлым и хрупкую, но настоящую надежду на то, что оставшиеся годы они смогут прожить не как враги, а как союзники. И в этой тишине и спокойствии и была их самая главная и самая большая победа.