20 глава.

Их молчание было практически осязаемым — касалось их кожи ледяным колючим ожогом. — Я… я думала, здесь никого нет, — тихо сказала Люся, первая нарушив тишину. — Я документы забыла. Олег оглядел ее, а затем вернулся к клавишам, мягко касаясь их пальцами. — Место свободно, — пробормотал он, даже не поворачиваясь к ней. — Милости прошу. Она вошла, нерешительно прикрыв за собой дверь. — Я не знала, что ты до сих пор играешь. Думала, забыл об этом, как о страшном сне. — Много чего ты обо мне не знаешь, — его голос прозвучал устало, без привычной язвительности. — И я о тебе, как выясняется. Он снова тронул клавиши, извлек несколько разрозненных, меланхоличных аккордов. Люся медленно подошла и села на стул в нескольких шагах от инструмента. Она смотрела на его сгорбленную спину, на его пальцы, которые, казалось, искали в музыке утешения, но никак не могли ее найти. Все выглядело до болезненного знакомым и, наверное, именно это заставляло Люсю сидеть здесь и смотреть за его игрой. — Это… это очень красиво, Олег, — осторожно сказала Люся. Олег фыркнул: — Не надо, Люсь. Не нужно вежливости. Не для этого я здесь. Да и ты не для того сюда пришла. Он резко убрал руки и захлопнул крышку фортепиано. Громкий звук оглушительно прокатился по пустому залу. — Почему, Люсь? — спросил он, наконец поворачиваясь к ней. Его лицо при тусклом свете выглядело изможденным и до невозможного старым. — Зачем ты вернулась? Не в ГИТИС, нет — в мою жизнь. Я ведь… я ведь справился. Построил все заново, без тебя. И вот ты здесь. И снова все болит. Как в проклятые двадцать лет, веришь нет? Она не отвечала, глядя на свои руки, нервно сжимающие папку. — Я не возвращалась, Олег. Мы просто… оказались в одном месте. — Не ври! — его голос сорвался, но не на крик, а на горький, усталый выдох. — Ты могла выбрать любой театр, любой вуз. Но ты пришла сюда. Ко мне. Это что, новая форма мести? Доказать, что ты можешь быть рядом и оставаться недосягаемой? — А ты разве не чувствуешь? — ее голос был тихим, но каждое слово било точно в цель. — Ты же все тот же. Весь в броне из сарказма и яда, как и тогда. Только тогда за этим скрывался талантливый парень, который боялся, что его не воспримут всерьез. А сейчас… — она подняла на него взгляд. — Что скрывается за этим сейчас? — А что скрывается за твоим спокойствием, Люсь? — парировал Меньшиков. — За этой идеальной, выверенной маской педагога? Где та девчонка, которая могла послать меня к черту на первом же курсе? Ее тоже похоронили, как и мои глупые чувства к тебе? Они сидели в тишине, тяжелой и густой, как смола. Давление невысказанного за все эти годы грозило раздавить их одной тяжелой бетонной плитой. — Я не хоронила ее, — наконец прошептала Люся, не поднимая глаз. — Я просто… испугалась. Тогда, в Москве. Я… я потеряла себя, но когда пыталась вернуться, ты…ты уже ушел. Окончательно. — Я ушел, потому что ты сама меня вытолкнула! — он встал, с силой проводя рукой по волосам. — Своими словами! Своим презрением! — Это не было презрением! — она тоже поднялась, и в ее глазах вспыхнул тот самый, давно забытый, огонь. — Это был страх! Олег, я… После того, что случилось, после… После Табакова, я думала, что умру. Понимаешь, грязь она…она была везде. И вот, когда я наконец смогла от нее избавиться, смогла пережить все то, что было, что сидело внутри меня, мне сказали об этих чертовых сплетнях, о возможном увольнении. У меня тогда весь мир перед глазами перевернулся, ты хоть можешь себе это представить, нет? — Люсь… — хотел было сказать хоть что-то Меньшиков, но женщина быстро перебила его, указав на него рукой. — Ты ничего не знаешь, Меньшиков. Ничего. Ты обвинял меня в том, что я предала нас… — голос женщины предательски дрогнул, маленькая дорожка слез обожгла кожу ее щеки. — А ты сам то что сделал, чтобы наши отношения хоть чего-то стоили? Что ты сделал, скажи мне? Меньшиков молчал — все нужные слова одним большим удушающим комом сидели в горле и не позволяли ему хоть что-то сказать. — Да ни хрена ты не сделал, — ее голос сорвался и заскрипел. — Ты оттолкнул меня в нашу с тобой последнюю встречу. — Я был на эмоциях. Ты прекрасно помнишь, что тогда произошло, — попытался хоть что-то произнести Олег. — А что произошло у меня, тебя не волнует, да? Каково было мне, когда меня этот… — она горько усмехнулась, вытирая слезы. — Ты даже не удосужился спросить, как я себя чувствую… Ты ведь знал, Олег… Ты ведь все знал! Но ты, вероятно, был так сильно увлечен своим собственным эго, что поинтересоваться о моем самочувствии у тебя не было времени! — А что бы я спросил? — мужчина повысил голос. — «Как ты, Люсь?»? «Все ли у тебя хорошо?»? — Да, Меньшиков. Именно это ты бы и мог спросить. Но ты как обычно думаешь только о себе! Они стояли друг напротив друга, запыхавшиеся, сбросив наконец все маски. В зале повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь их тяжелым дыханием. Меньшиков сделал шаг к ней. Этот единственно верный в данной ситуации шаг навстречу. Мужчина стоял совсем близко. Он видел, как дрожат ее губы, как на глазах выступают слезы. И вся его ярость, все обиды вдруг куда-то ушли. Осталась лишь та самая, знакомая, щемящая боль и дикое, неконтролируемое желание стереть с ее лица эти слезы, это страдание и печаль. — Я дурак, Люсь, — тихо произнес Меньшиков, чувствуя, как внутри, где-то там, под ребрами, что-то очень хрупкое и тяжёлое в один миг разбивается и осколками впивается в кожу. — Самодовольный и слепой дурак. И прежде чем он успел опомниться, его рука сама потянулась к ее щеке. Мужчина коснулся ее кожи, проводя большим пальцем по мокрой от слез щеке. Она замерла, не отстраняясь, глядя на него широко раскрытыми глазами, полными того же страха и надежды, что и пятнадцать лет назад. Впервые за все эти долгие годы между ними не было ни сарказма, ни яда, ни масок. Была лишь ночь, тишина и невыносимая, пронзительная правда, которая, наконец, вырвалась на свободу и дала хоть какой-то ответ на мучавший все это время их обоих вопрос. Его прикосновение к ее щеке было не вопросом, а утверждением. Констатацией того, что все барьеры рухнули, все слова сказаны, и осталось только эта дрожь в кончиках пальцев и мокрая от слез кожа под ними. Люся не отстранилась. Она закрыла глаза, ее ресницы, влажные и тяжелые, легли на скулы. Это был не громкий протест, а тихая капитуляция. Капитуляция перед правдой, перед усталостью, перед тем, что они оба так долго и так безнадежно пытались отрицать. Олег наклонился медленно, давая ей время оттолкнуть себя, убежать, сказать «нет». Но она оставалась неподвижной, лишь ее дыхание стало прерывистым и неровным. Их губы встретились не в порыве страсти, как тогда, в ее комнате — этот поцелуй был другим. Горьким, усталым, невыносимо болезненным. Он был медленным, исследующим — они заново узнавали друг друга, пытаясь понять действительную правильность своих действий. В этом поцелуе не было юношеской жадности, была лишь щемящая, взрослая нежность, смешанная с горечью прожитых врозь лет. Меньшиков чувствовал, как дрожит ее подбородок. Его рука скользнула с ее щеки на затылок, прижимая ее ближе, нежно, но неотвратимо уверенно. Он боялся, что одно неверное движение, один слишком резкий вздох — и этот хрупкий миг рассыплется, как склеенные кое-как осколки. Ее руки поднялись и уцепились за складки его пиджака, но не отталкивая, а, скорее, цепляясь, как за якорь в бушующем море. Когда они наконец отстранились, чтобы перевести дух, они не отдалились друг от друга. Олег прижал ее лоб к своему плечу, Люся позволила ему — ее тело обмякло, отдаваясь на миг этой несвойственной ей слабости. Они стояли, прижавшись друг к другу в полумраке пустого зала, и слушали, как бьются их сердца — уже не в унисон, как раньше, но по прежнему пытаясь найти общий, новый ритм. — Люсь, я… Я не обещаю, что все будет, как раньше, — тихо выдохнул Олег, его голос прозвучал прямо у ее уха, хриплый и разбитый. — Но… Мы могли бы хотя бы попробовать… Люся медленно открыла глаза. В них не было ответа, был только тот же вопрос, смешанный со страхом и крошечной, робкой надеждой. Они стояли на краю чего-то нового и страшного. Первый шаг в эту пропасть был сделан, однако остальное было неизвестностью. Той, что пугала больше всего на свете.