Часть 10

Он видел перед собой не ту нежную девушку, которую любил, а израненного зверя, которому выжгли память и заменили её ядом. — А сейчас... — Ханаэ горько усмехнулась, кивнув в сторону Такемичи, — твой дружок смеет заявлять, что ты жизни без меня не видишь? На кой черт?! Зачем я тебе нужна живой? Чтобы напоминать о твоем позоре? Чтобы я смотрела в твои глаза и видела в них кровь своего брата?! — Ханаэ, это неправда... — голос Мицуи сорвался на шепот, он едва стоял на ногах. — Всё, что ты сейчас сказала... это всё вывернуто наизнанку. Сора... он был мне как брат. Я бы никогда... — ЗАТКНИСЬ! — оборвала она его. Мицуя сделал еще один шаг вперед, несмотря на то что дуло пистолета теперь почти касалось его груди. Сзади в ужасе вскрикнул Чифую, порываясь броситься на помощь, но Такаши лишь слегка поднял руку, останавливая друзей. Его взгляд был прикован к глазам Ханаэ — он видел в них отражение той чудовищной лжи, которой ее кормили. — Всё, что тебе сказали — неправда, Ханаэ, — его голос дрожал, но звучал отчетливо в утренней тишине. — Послушай меня. Пожалуйста. Я не знал, что он бежит. Я не знал о клане. Он начал говорить, и каждое слово падало в холодный воздух, как тяжелый камень. — Два года назад я был в своем ателье. Сора пришел ко мне вместе с той девушкой. Он улыбался... ты же помнишь его улыбку? Он попросил меня сшить необычную, маскировочную одежду. Сказал, что это для фотосессии, какой-то «особый образ». Я посмотрел недоверчиво, но он смеялся, уверял меня, что всё в порядке. И я поверил. Я просто хотел помочь другу. Мицуя сглотнул, его лицо исказилось от боли воспоминаний: — Когда они пришли забирать заказ и примеряли вещи, я мельком увидел у нее на руке тату. Ворон с красной нитью в клюве. Тогда для меня это были просто чернила на коже. Я не знал, что это знак клана Ту Цунай. Я не знал, что это клеймо мафии. Я просто отдал им одежду и пожелал удачи. — Вечером я вернулся домой, включил телевизор, чтобы просто передохнуть... — Такаши замолчал на секунду, его пальцы судорожно сжались. — Там был экстренный репортаж. Потасовка на главной дороге, перестрелка. Диктор говорил о якудза, о двух подростках, которых поймали при попытке к бегству. И тут я увидел это тату на экране — у главаря боевиков. «Ту Цунай». В ту же секунду показали место происшествия. Ханаэ почувствовала, как пистолет в ее руках становится невыносимо тяжелым. Она слушала, и в ее сознании, заблокированном внушением Майки, начали пробиваться первые трещины. — Я увидел Сору на асфальте. В луже крови. Ханаэ, я сорвался с места за секунду. Я гнал на байке так, как никогда в жизни, я одной рукой рулил, а другой набирал скорую, умоляя их приехать быстрее! Когда я прибежал к нему... — голос Мицуи сорвался на хреп. — Он был весь в ранах. Пулевое в грудь. Он истекал кровью на моих руках. Я орал на него, тряс его, умолял не отключаться! Я спрашивал: «Почему?! Почему ты ничего не сказал мне?!» — Знаешь, что он ответил? — Мицуя посмотрел ей прямо в душу, и слезы наконец покатились по его щекам. — Он кашлял кровью, он едва дышал, но его последними словами были: «Не говори сестре... прошу...». Он до последнего вздоха пытался защитить тебя от этой боли, Ханаэ! А не я прятался! Мицуя задрожал всем телом: — Скорая приехала, но было поздно. Они просто накрыли его простыней. А те люди из клана... их глава... он стоял рядом и просто смотрел. Я бросался на них, я орал, я хотел разорвать их голыми руками, но они просто отмахнулись от меня, как от назойливой мухи, и уехали. Я остался там один, Ханаэ. С его кровью на моих руках. Он сделал последний шаг, упираясь грудью прямо в холодный металл ее пистолета. — Майки использовал его смерть, чтобы привязать тебя к себе. Он сделал из твоей любви к брату цепь. Но я никогда не предавал Сору. И я никогда, слышишь, никогда бы не предал тебя. Ханаэ стояла, и мир вокруг неё окончательно рассыпался. Каждое слово Такаши отзывалось в её сознании болезненным ударом, выбивая из-под ног ту ложную почву, которую так тщательно выстраивал Майки. — Ты врёшь! Ты всё врёшь! — её крик перешел в отчаянный, срывающийся хрип. Слёзы застилали глаза, смешиваясь с грязью и гарью на её лице. Она продолжала держать пистолет, но теперь он казался ей неподъемным грузом. Её рука тряслась так сильно, что дуло выписывало безумные круги у груди Мицуи, то и дело ударяясь о его куртку. Такаши не шелохнулся. Он смотрел на неё с такой бесконечной нежностью и скорбью, что Ханаэ хотелось закричать еще громче, лишь бы не видеть этого взгляда. — Стреляй, Ханаэ, — тихо, но твердо произнес он, делая еще один, самый последний шаг. Теперь ствол пистолета упирался ему прямо в сердце. — Если ты мне не веришь... если ты действительно считаешь, что я убил его своей трусостью — стреляй. Он закрыл глаза, подставляясь под её пулю. — Я тоже виноват, Ханаэ. Я виню себя каждый день за то, что не спас его раньше. За то, что не понял, во что он ввязался. Я заслуживаю этого, если это принесет тебе покой. Но сейчас... сейчас я пришел спасти тебя. И если для этого мне нужно умереть от твоей руки — делай это. Ханаэ задыхалась от рыданий. Весь её гнев, вся та яростная уверенность, которую в неё вбивали в Бонтене, начали таять. Она изо всех сил сжимала рукоятку, палец лежал на спусковом крючке, и всё, что ей нужно было сделать — это одно короткое движение. Но она не могла. Внутри неё боролись две реальности. Она хотела верить ему. Каждая клеточка её тела кричала о том, что этот парень с лавандовыми волосами — её единственная правда. — Я... я не могу... — прорыдала она, и её голос утонул в судорожном вздохе. Пистолет продолжал упираться в его грудь, но палец на курке окончательно ослаб. Она не могла выстрелить в человека, который был готов умереть, лишь бы она вспомнила себя. В этот момент тишину промзоны нарушил холодный, расчетливый голос Рана, вышедшего из тени здания: — Какая трогательная сцена. Ханаэ, дорогая, ты же не собираешься слушать сказки покойников, верно? За его спиной показалась высокая фигура Санзу, который медленно вытаскивал свою катану, предвкушая новую порцию крови. Друзья Мицуи застыли, понимая, что сейчас начнется нечто ужасное. Гулкий, хлесткий выстрел разорвал воздух, и время для Ханаэ на мгновение замедлилось. Она увидела, как Такаши дернулся, как полыхнула боль в его глазах, и он повалился на грязный бетон, прижимая руку к голени. Пуля прошла навылет через икру, мгновенно окрашивая его штанину в густой алый цвет. — ТАКАШИ!!! — этот крик вырвался из самой глубины её легких, разрывая связки. Она сама не поняла, как это произошло. Имя, которое она «забыла», имя, которое Майки пытался стереть из её сердца ядом лжи, сорвалось с её губ инстинктивно, прежде чем разум успел выставить щиты. Пистолет выпал из её дрожащих пальцев, с глухим лязгом ударившись о камни. Ханаэ рухнула на колени рядом с ним, задыхаясь от рыданий. — Какая досада, — протянул Ран, останавливаясь в нескольких шагах. Его голос звучал обыденно, будто он обсуждал погоду. — Столько шума из-за одного портного. Ханаэ, дорогая, ты слишком долго тянула время. Босс не любит ждать. — Отойди от него, — холодно приказал Риндо, делая шаг вперед. — Пока я не решил, что вторая пуля должна быть в колено. Или в голову. Такемичи и Чифую рванули было к ним, но из тени здания вылетел Санзу, преграждая им путь своей катаной. Его смех, похожий на лай, заставил всех замереть. — Сидеть, шавки! — проорал он. — Сегодня праздник Бонтена, и никто не уйдет отсюда без «подарка»! Ханаэ лихорадочно пыталась разорвать край своего лонгслива, чтобы перевязать рану Такаши, её руки скользили по его коже, смешиваясь с кровью и грязью. Она всхлипывала, шепча его имя как молитву. — Всё хорошо... Ханаэ, тише... — прохрипел Мицуя, превозмогая резкую боль в голени. Он перехватил её дрожащую, окровавленную ладонь своей рукой. Такаши медленно поднес её руку к своим губам и нежно поцеловал в саму ладонь — точно так же, как делал это в тот день за просмотром фильма в Киото. В ту же секунду реальность перед глазами Ханаэ взорвалась белым шумом. Стены лжи, которые Майки так старательно возводил неделями, рухнули с оглушительным грохотом. Ханаэ закричала так, будто её заживо разрывали на части. Она схватилась за голову, рухнув на бетон рядом с Такаши. Память возвращалась не кадрами, а раскаленным свинцом: смех Соры, запах ткани в ателье Мицуи, их первое свидание, вечер, когда её похитили, тот ад в подвале. Она видела лицо Майки — не спасителя, а похитителя, который методично выжигал её личность. Голова гудела так, словно внутри бились тысячи колоколов. Ханаэ каталась по земле, захлебываясь собственным криком, пока её мозг судорожно склеивал осколки настоящей жизни. Пока Ханаэ билась в агонии возвращающейся памяти, а Санзу и Хайтини готовились к атаке, в центре этого хаоса возникла мертвая зона тишины. Коко, вышедший вперед с холодным намерением забрать Ханаэ, внезапно замер. Его взгляд столкнулся со взглядом Инуи, который стоял за спиной Такемичи. Время для них двоих остановилось. Весь грохот промзоны, крики Ханаэ и смех Санзу превратились в далекий гул. Коко, всегда расчетливый, всегда «продажный», почувствовал, как у него перехватило дыхание. Он смотрел на шрам Инуи, на его решительное лицо, и все его банковские счета и миллионы Бонтена в один миг обесценились. Инуи смотрел на Коко с невыносимой горечью и немым вопросом: «Неужели ты зашел так далеко?» Они застыли друг напротив друга — два призрака «Черных Драконов», разделенные пропастью из предательств и денег. Ни один из них не мог пошевелиться, пока мир вокруг них окончательно летел в бездну. — Ханаэ! Приди в себя! — орал Такемичи, пытаясь прорваться к ней, но Ран Хайтини уже занес дубинку, готовясь пресечь любую попытку спасения. Бонтен не собирался отдавать свою «принцессу», даже если её разум превратится в пепел. А Ханаэ, лежа на земле, наконец открыла глаза. В них больше не было пустоты — только ясная, обжигающая правда. И эта правда была страшнее любого оружия. Воздух в промзоне будто заледенел. Шаги Майки были негромкими, но от них по бетону расходилась волна мертвящей тишины. Он вышел из густого дыма, засунув руки в карманы, и остановился, глядя на Ханаэ, распластанную на земле рядом с окровавленным Мицуей. Его лицо было бледным, почти прозрачным, а глаза — двумя бездонными провалами, в которых не отражалось ничего, кроме пустоты. Ханаэ судорожно вздохнула, хватаясь пальцами за крошащийся бетон. Голова всё ещё раскалывалась, но пелена окончательно спала. Она медленно, пошатываясь, поднялась на ноги. Её трясло, лонгслив был в крови Такаши, а лицо — в разводах от слёз и пыли. — Я вспомнила... — её голос сорвался на хреп, а потом перешел в крик, полный запредельной боли. — я всё вспомнила.. Она смотрела на него, и перед глазами вспыхивали картинки: вот он, ещё подросток, заходит к ним домой, смеется вместе с Сорой, ест сладости, которые она готовила. Тот Майки был частью её семьи. Тот Майки был другом её брата. А этот... этот человек перед ней был монстром в дорогом костюме. — Что с тобой стало?! — закричала она, делая шаг навстречу ему, несмотря на направленные на неё стволы Санзу. — За что ты так со мной?! Я ведь верила тебе! Каждому слову! Я смотрела в твои глаза и видела в них спасение, а ты... ты только и делал, что кормил меня гнилой ложью! Майки не шелохнулся. Его лицо оставалось каменным, но в глубине зрачков что-то едва заметно дрогнуло. — Твоя забота... всё, что ты делал для меня в этом особняке... это всё было ядом! — Ханаэ захлебывалась слезами, её сердце буквально разрывалось на части от осознания того, как тонко он ею манипулировал. — Это ведь ты, да?! Это ты присылал мне те странные послания! Те записки! Она сорвалась на неистовый вопль, указывая на него пальцем: — «Звёздочка»! Ты использовал это слово намеренно! Ты знал, что только Сора называл меня так! Ты знал, как сильно я его любила, и ты ударил в самое больное место! Ты заставил меня поверить, что ты — мой единственный свет, единственный, кто остался от моего прошлого! — Про какой «свет» ты говорил?! — продолжала она, и её голос дрожал от ненависти. — Убивать людей в подвалах — это свет?! Стирать мне память и заставлять ненавидеть тех, кто меня любил — это твой свет?! Ты превратил меня в своё оружие! Ты заставил меня выстрелить сегодня! Санзу за её спиной дернулся, готовый заткнуть её, но Майки слегка поднял руку, останавливая его. Он смотрел на Ханаэ так, словно видел перед собой призрака, которого сам же и породил. — Ханаэ... — тихо произнес он, и в этом голосе не было раскаяния, только пугающая, запредельная усталость. — В этом мире нет правды. Есть только те, кто остался рядом. Я оставил тебя рядом с собой. Единственным способом, который знал. Мицуя на земле, превозмогая боль в ноге, попытался приподняться, глядя на Майки с нескрываемой яростью. Такемичи замер, видя, как Ханаэ стоит против самого страшного человека в Японии, вооруженная лишь своей правдой. Коко и Инуи всё так же стояли друг напротив друга, но теперь их взгляды были прикованы к ней. Взгляд Майки, до этого пустой и бездонный, внезапно вспыхнул тем самым «черным импульсом», который превращал его в стихийное бедствие. Слова Ханаэ о предательстве, о Соре, о лжи — они не просто задели его, они вырвали чеку из гранаты, которую он носил в себе годами. Мир для Манжиро сузился до одной точки. До неё. До его «Звёздочки», которая посмела вспомнить правду и, что страшнее всего, посмела посмотреть на него с ненавистью. — Если ты не будешь моей... — его голос сорвался на пугающий, надтреснутый шепот, от которого у Санзу и Хайтини по спине пробежал холодок. — Значит, ты не достанешься никому. В его голове всё перемешалось. В его искаженном восприятии любовь была неотделима от обладания. Он искренне верил, что спасает её, запирая в золотой клетке и стирая ей память. Он верил, что строит для неё рай на костях врагов. И сейчас, когда этот рай рушился, он не мог вынести мысли о том, что она уйдет к Мицуе, к Такемичи, в тот «светлый» мир, где ему самому больше нет места. — Я любил тебя!— вдруг закричал он, и этот крик был полон такой отчаянной, больной страсти, что Ханаэ отшатнулась. — Я единственный, кто был рядом! Я единственный, кто дал тебе имя, когда ты потеряла всё! Я защищал тебя от правды, которая бы тебя убила! Майки сорвался с места. Его движения были молниеносными. Он не бил её — он схватил её за плечи, встряхивая так сильно, что её голова мотнулась назад. Его пальцы впивались в её кожу, оставляя синяки. — Ты не уйдешь! Ты слышишь?! — он орал ей прямо в лицо, его глаза расширились, зрачки дрожали. — Ты моя! Ты — всё, что у меня осталось. Ханаэ рыдала, её тело обмякло в его руках, она не пыталась бороться — она просто смотрела на этого сломленного, обезумевшего Бога преступного мира, который когда-то ел сладости на её кухне. — Майки, отпусти... тебе больно, я знаю, но остановись... — шептала она сквозь слезы. — Нет! — Майки резко выхватил пистолет. Но он направил его не на Мицую, и не на Такемичи. Он приставил его к её виску, а другой рукой крепко прижал её к своей груди, закрывая собой. — Я не отдам тебя им. Я не позволю им забрать тебя в тот мир, где ты снова будешь страдать. Лучше я сам... лучше мы оба... Он чувствовал, что Ханаэ — это его последний якорь. Если она уйдет, он окончательно утонет в темноте Бонтена. Вид Мицуи, который целовал её ладонь, выжигал его изнутри сильнее любого огня. Он ненавидел Такаши за то, что тот владеет её сердцем без всяких манипуляций. — Ханаэ, скажи, что останешься, — почти умоляюще прошептал он ей на ухо, пока его палец медленно напрягался на спусковом крючке. — Скажи, и я убью их всех прямо сейчас. Мы просто вернемся домой. Скажи это! — НЕТ! — этот крик Ханаэ, полный первобытного ужаса, хлестнул Майки по лицу сильнее любой пощечины. Она рванулась всем телом, вкладывая в этот толчок всю свою накопленную ярость. Майки, не ожидавший такого сопротивления от своей «Звёздочки», пошатнулся, и его хватка на мгновение ослабла. Ханаэ отлетела в сторону, задыхаясь от рыданий, но Манжиро, ослепленный вспышкой ярости, уже снова тянул к ней руки, как хищник к добыче. — МАЙКИ! ОСТАНОВИСЬ! — Такемичи коршуном бросился наперерез, вцепляясь в плечи главы Бонтена. В этом хаосе Харучиё окончательно потерял рассудок. Видеть, как «король» унижается перед девчонкой, как его идеал рушится из-за какой-то «гражданской» — это было выше его сил. — Грязная дрянь! Ты портишь его! — взвизгнул Санзу. Он замахнулся катаной, полоснув воздух. Ханаэ вскрикнула, не успевая увернуться — лезвие распороло плечо и предплечье. Кровь брызнула на бетон, и Ханаэ рухнула на землю, прижимая рану. — Ханаэ! — закричал Мицуя, пытаясь ползти к ней, но его удерживала раненая нога. Майки даже не посмотрел на раненую Ханаэ. Его взгляд, пустой и черный, был прикован к Такемичи. Внутри Манжиро бушевал шторм, который он больше не мог контролировать. Черный импульс затопил его сознание, стирая сострадание, оставляя только жажду разрушения. — Заткнись... Заткнись, Такемичи! — прошипел Майки, нанося удар за ударом. Его кулаки были тяжелыми, как свинец. — Ты ничего не понимаешь! Я спас её! Я люблю её! Такемичи, сплевывая кровь, вцепился в его куртку, глядя прямо в бездонные зрачки Майки. — Ты не любишь её, Майки! Ты боишься! — заорал Такемичи, игнорируя удары. — Ты чувствуешь к ней не любовь, а зависимость! Она для тебя — не человек, она для тебя — последний лоскут твоей человечности! Ты держишься за неё, чтобы не признать, что ты стал монстром! Ты скрывал правду не ради неё, а ради себя, чтобы она не смотрела на тебя так, как смотрит сейчас — с ужасом! Майки замер. Его рука занеслась для смертельного удара, лицо исказилось в гримасе запредельной боли. Он не хотел это признавать. Глубоко внутри он знал, что Такемичи прав. Он знал, что его «забота» была медленным убийством её души. Но вернуться в ту боль, где он один, где нет ни семьи, ни Соры, ни Ханаэ, ни будущего — он не мог. — Я УБЬЮ ВАС ВСЕХ! — взревел Майки, и аура вокруг него стала почти осязаемой, удушающей. Одним рывком он вырвал катану из рук ошеломленного Харучиё. Металл зловеще блеснул в холодном свете промзоны. Лезвие вошло в плечо Такемичи, рассекая плоть и ткань. Ханагаки вскрикнул, его отбросило назад, и густая, горячая кровь брызнула прямо на лицо Майки. Такемичи упал на одно колено, прижимая окровавленную руку, но он не отвел взгляда. Он смотрел прямо в черные провалы глаз Манжиро. — Ты... ты ранил меня, Майки... — прохрипел Такемичи, и на его губах, испачканных кровью, появилась слабая, болезненная улыбка. — Но ты всё равно слышишь меня. Ты бьешь, потому что правда жжет тебя сильнее этого клинка. Майки задрожал. Его рука с катаной замерла в воздухе. Запах крови друга — той самой крови, которую он видел столько раз в прошлом, когда они еще были «Свастонами» — подействовал на него как ледяной душ. Черный импульс начал биться в агонии, сталкиваясь с остатками его человечности. — Я... — Майки посмотрел на окровавленное лезвие, потом на Такемичи, потом на Ханаэ. Майки выронил катану. Тяжелый металл с лязгом ударился о бетон. Он схватился за голову, его лицо исказилось в гримасе невыносимого страдания. Вся та боль, которую он пытался заглушить ложью, амнезией Ханаэ и властью Бонтена, обрушилась на него стократно. — Я просто... не хотел... чувствовать эту пустоту... — прошептал он, оседая на землю. Бетон промзоны стал полем битвы за одну-единственную израненную душу. Такемичи, обливаясь кровью из глубокой раны на плече, из последних сил подполз к Майки. Он рухнул перед ним на колени, вцепившись слабеющими пальцами в его пиджак. — Майки... — его голос был тихим, прерывистым, полным невыносимой боли. — Ты ещё можешь... исправиться. Тьма поглотила тебя, но ты... ты всё ещё наш Майки. Не дай ей победить... Манжиро замер. Он смотрел на кровь Такемичи, которая пачкала его собственные ладони, на бледное, искаженное мукой лицо друга, которого он только что едва не убил собственными руками. Реальность обрушилась на него свинцовым весом. Осознание того, что он сотворил с Ханаэ, с Такаши, с Такемичи — со всеми, кто его любил, — стало невыносимым. Его рука метнулась к пистолету, лежавшему на земле. Холодное дуло прижалось к виску. — Я не заслуживаю... — прошептал Майки, закрывая глаза. — Я приношу только смерть. — НЕТ! — истошный крик Такемичи разорвал тишину. В последний момент, собрав остатки сил, Ханагаки рванулся вперед и ударил Майки по рукам, выбивая оружие. Пистолет отлетел в сторону, глухо ударившись о камни. В этот же момент в нескольких метрах продолжался безумный хаос. Санзу, окончательно потерявший рассудок от того, что его «Король» сдался, сцепился в яростной драке с Чифую. В пылу борьбы рука Харучиё с зажатым в ней пистолетом дернулась. Гулкий выстрел. Пуля, предназначенная не ему, прошила воздух и попала прямо в грудь Майки. Он вздрогнул, его глаза расширились, а из легких вырвался хриплый, натужный стон. Пуля вошла глубоко, задевая легкое. Манжиро медленно повалился на спину. Алое пятно мгновенно расцвело на его светлой рубашке. Такемичи, увидев это, издал сдавленный звук и, окончательно потеряв силы от потери крови и шока, рухнул рядом с ним без сознания. Санзу замер. Его пистолет выпал из рук. Он смотрел на неподвижное тело своего божества, и в его глазах отразился первобытный, запредельный ужас. Он убил то, чему поклонялся. — Мой... Король?.. — прошептал он, оседая на землю. Ханаэ, несмотря на раненое плечо, первой сорвалась с места. Её медицинские инстинкты, вбитые Майки в особняке, сработали мгновенно. Она упала на колени между двумя телами. — Скорую! БЫСТРЕЕ! — закричала она так, что сорвала голос. — Коко! Вызывай медиков! Чифую, помоги зажать рану Такемичи! Воздух наполнился воем сирен. Ханаэ дрожащими руками прижимала ткань к груди Майки, чувствуя, как под её ладонями клокочет его разорванное дыхание. Он был жив, но жизнь уходила из него с каждой секундой. Площадка перед штабом превратилась в зону оцепенения и запредельного напряжения. Вой сирен нескольких машин скорой помощи разрезал утренний туман, заполняя безлюдную промзону резким, тревожным светом мигалок. Майки и Такемичи погрузили первыми. Санитары работали в бешеном темпе, перебрасываясь короткими командами. Лицо Майки было восковым, его грудная клетка едва заметно вздымалась — пуля в легком делала каждый вдох борьбой. Такемичи лежал рядом, бледный от потери крови, его рука бессильно свисала с носилок. Реанимационный автомобиль сорвался с места, унося их в сторону госпиталя, где хирурги уже готовили операционную. Чифую бежал за машиной до тех пор, пока дыхание не перехватило. Он остановился посреди дороги, закрыв лицо руками, и его плечи содрогались от рыданий. Он только что едва не потерял своего лучшего друга и человека, который был для них всех ориентиром. Такаши, хромая и опираясь на подбежавшего парамедика, подошел к Ханаэ. Его нога была наскоро перебинтована, но он, казалось, не чувствовал боли. Он смотрел только на неё. — Ханаэ... всё закончилось, — тихо произнес он, протягивая ей здоровую руку. Ханаэ, чье плечо было рассечено ударом Санзу, судорожно вздохнула. Она позволила Такаши обнять себя, и в этом жесте было столько измученного облегчения, что парамедики на секунду замерли. Их обоих повели к следующей машине. Ханаэ шла, оглядываясь на кровавые следы на бетоне — следы её разрушенной и вновь обретенной жизни. В центре площадки остались те, кто еще час назад считал себя хозяевами этого города: Санзу сидел на коленях, уставившись в пустоту. Его руки, которыми он только что ранил своего «Короля», мелко дрожали. В его глазах было полное крушение мира. Он не просто проиграл — он уничтожил собственное божество. Братья Хайтини стояли поодаль. Ран медленно убирал дубинку, его всегда ироничное лицо сейчас было маской глубокой растерянности. Риндо молча смотрел на Коко, понимая, что иерархия Бонтена рассыпалась на глазах. Инуи и Коко застыли друг напротив друга. Коко смотрел на носилки, на которых увозили Майки, а потом перевел взгляд на Инуи. В этом взгляде была невысказанная мольба и осознание того, что все его деньги не смогли купить безопасность тем, кто ему дорог. Инуи лишь молча кивнул ему, предлагая безмолвную поддержку в этом хаосе. Через полчаса коридоры больницы заполнились запахом антисептиков. Майки экстренно ввели в операционную — хирурги боролись за его легкое, пытаясь остановить внутреннее кровотечение. Такемичи ставили капельницы, зашивая глубокую рану от катаны. Ханаэ и Такаши сидели в приемном покое на соседних койках. Медсестра обрабатывала плечо Ханаэ, а она не отрывала взгляда от двери реанимации. Она вспомнила всё: и нежность Мицуи, и ложь Майки. Она знала, что впереди долгие разбирательства, тяжелое восстановление. Запах антисептика и глухой стук костылей о линолеум были единственными звуками в полумраке больничного коридора. Такаши двигался медленно, каждый шаг отдавался тупой болью в простреленной голени, но он не мог оставаться в своей палате. Ему нужно было видеть её. Убедиться, что она не исчезла, не растворилась в тумане, как его видения последних месяцев. Когда он доковылял до её кровати, Ханаэ сидела неподвижно, глядя в одну точку. Её плечо было плотно забинтовано, а лицо казалось прозрачным под светом люминесцентных ламп. Такаши тяжело опустился на край её кровати, отставив костыли в сторону. Он не успел произнести ни слова — Ханаэ вздрогнула, повернулась к нему и, издав тихий, надрывный всхлип, уткнулась в его плечо. И тут её прорвало. Это не были просто слезы облегчения — это был первобытный, захлебывающийся плач от того ужаса, который теперь стоял перед глазами с пугающей четкостью. Ад в подвале, она вспомнила холод сырого бетона и тусклый свет лампы над головой. Те самые лица которые издевались над ней. Голос Майки. Его вкрадчивый, тихий шепот, который день за днем, как кислота, разъедал её личность, заменяя воспоминания ложью. То чувство полной беспомощности. Смерть Соры: Теперь она помнила не «версию Майки», а реальную, страшную картину гибели брата, которую Такаши подтвердил своей правдой. Она плакала так сильно, что её тело содрогалось в руках Мицуи. — Ш-ш-ш... я здесь, Ханаэ. Я здесь, — шептал он, гладя её по спине. — Всё закончилось. Он понимал, что физические раны заживут быстро, но то, что сотворили с ней, и её сознанием, будет заживать годами. Он чувствовал её дрожь и знал: сейчас он — её единственный якорь в этом океане боли.