Часть 29

Ночь была тёплой и тихой. Город за окнами уже спал, только редкие огни машин скользили по тёмным улицам. На балконе пахло влажным воздухом и свежестью после недавнего дождя. Ирина сидела, обняв колени, закутавшись в тонкий халат. Она смотрела в тёмное небо, где то и дело прорывались звёзды, и чувствовала, как внутри неё всё сжимается от тревоги. Шум шагов за спиной — и вот уже Геннадий вышел на балкон. В руках у него было одеяло, тёплое и мягкое. Он молча накинул его на плечи Ирины, слегка обняв её за плечи. — Простудишься, — тихо сказал он, наклоняясь к её уху. Женщина не ответила. Она даже не пошевелилась. Только её пальцы ещё сильнее сжали край халата. Тишина между ними была густой, тяжёлой, почти невыносимой. Мужчина присел рядом, вздохнул. — Я знаю, ты злишься на меня… — Я не злюсь, — перебила она холодно. — Я…  я просто не понимаю, как ты мог скрывать такое. Он посмотрел на неё. Лунный свет мягко освещал её лицо: глаза блестели от сдержанных слёз, губы дрожали. — Ира, — начал он спокойно, — Моё состояние серьёзное, да. Но оно под контролем. Я принимаю лекарства, я наблюдаюсь. Всё не так страшно, как ты думаешь. — Не так страшно? — она резко повернулась к нему, в её голосе прорезалась горечь. — Ты перенёс два инфаркта! Два, Гена! А я узнала об этом только сейчас. Ты понимаешь, что это значит? Ты ведёшь себя как ребёнок, который надеется, что всё само рассосётся. Он опустил взгляд, позволив её гневу пройти по нему, словно волне. Он не спорил. Только тихо сказал: — Я не хотел, чтобы ты жила в страхе. Ирина сжала руки до боли, ногти впились в ладони. — А теперь что? Теперь я должна делать вид, что всё нормально? Что я не боюсь каждую минуту потерять тебя?! Она замолчала, пытаясь сдержать рыдания, но слова рвались наружу: — Соня скоро всё узнает. Ты ведь понимаешь? Она видит, как я реагирую. Она чувствует. И тогда всё станет ещё сложнее. — Да, она узнает. Рано или поздно. Но… — Кривицкий протянул руку и коснулся её щеки, заставив её взглянуть на него, — Разве не лучше, если она узнает не через мои приступы, а через наши слова? Ирина замерла. В её глазах блеснули слёзы, но она всё же позволила ему удержать её взгляд. — Ты должен обещать мне одно, — прошептала она. — Что больше не будешь скрывать. Ни от меня, ни от неё. Никогда. — Обещаю. Тишина снова опустилась, но теперь в ней было что-то мягкое. Ирина позволила себе положить голову ему на плечо, а он обнял её крепче, укутывая и её, и себя в то самое одеяло. Внизу, под их балконом, шумела ночная Москва, но здесь, на высоте пятого этажа, мир будто замер. Ирина всё ещё злилась. Ей всё ещё было больно. Но в глубине души она знала: он с ней. И пока это так — у неё есть силы бороться за него. Соня лежала в своей комнате, уткнувшись лицом в подушку. Она давно должна была спать, но сон не приходил. Слишком много странностей за этот день: мамины красные глаза, напряжённый ужин, тихие шёпоты родителей, будто они боялись, что она услышит. Она ворочалась, прислушиваясь к каждому звуку в квартире. И вдруг до неё донёсся тихий разговор с балкона. Слова были приглушённые, но в тишине ночи они звучали яснее, чем обычно. Сначала она различила мамин голос — напряжённый, почти срывающийся: — Ты ведёшь себя как ребёнок, Гена. Ты не понимаешь, насколько всё серьёзно… Соня напряглась. Она осторожно села на кровати, босиком подошла к двери и приоткрыла её. Из гостиной виднелся свет, тонкая полоска ложилась на пол. Девочка медленно вышла и замерла в коридоре, стараясь не скрипнуть полом. Теперь она слышала лучше. — Ты перенёс два инфаркта, — голос мамы дрожал. — Два! А я узнала об этом только сегодня… Соня прижала ладонь ко рту. У неё закружилась голова, ноги будто стали ватными. Она не поверила своим ушам: инфаркт? Отец?.. Девочка отступила на шаг назад, сердце стучало так громко, что казалось — его услышат на балконе. Она вернулась в свою комнату почти бегом и закрыла дверь, прислонившись к ней спиной. В груди было тесно, глаза наполнились слезами. «Папа болен… серьёзно болен… а они мне ничего не говорят» Она села на пол, обхватив колени руками. Впервые за долгое время Соня почувствовала настоящий страх — страх потерять то, что только-только обрела. Утро выдалось на редкость тихим. В квартире стояла особая утренняя свежесть: запах крепкого чая и ещё чуть влажный воздух из приоткрытого окна. Геннадий всё ещё спал в спальне — его дыхание было ровным, спокойным. Ирина стояла у плиты, помешивая кашу, когда на кухню вошла Соня. Она выглядела усталой: глаза чуть припухшие, под ними лёгкие тени. Девочка села за стол, подперев голову рукой. — Доброе утро, — сказала мама мягко, пытаясь придать голосу привычное тепло. — Доброе, — ответила Соня тихо, почти шёпотом. Ирина тут же насторожилась. Она знала свою дочь — обычно по утрам Соня ворчала, шутливо бурчала или требовала блины вместо каши. А сейчас сидела тише воды, глядя в одну точку. — Что случилось? — спросила женщина, присаживаясь напротив и заглядывая ей в глаза. Соня замялась, губы дрогнули. Она хотела промолчать, но вдруг слова сами сорвались: — Мам… я боюсь. Ирина нахмурилась, сердце екнуло. — Чего, солнышко? Девочка подняла глаза, полные слёз. — Я боюсь потерять папу. Блондинка застыла. На секунду у неё перехватило дыхание. Она поняла всё сразу — Соня слышала их ночной разговор. — Сонь… — только и смогла вымолвить она, протягивая руку. — Я всё слышала, — перебила девочка, всхлипнув. — Про инфаркты… про то, что он болен. Почему вы мне не сказали? Почему скрывали? Слёзы потекли по её щекам, и она уткнулась лицом в ладони. Ирина обняла дочь, прижимая к себе так крепко, будто хотела спрятать от всех бед мира. — Прости… Мы просто хотели уберечь тебя. Ты ещё ребёнок… — Я не ребёнок! — Соня подняла голову, всхлипнула. — Я имею право знать! Он мой папа… Я только-только его обрела, а теперь боюсь, что потеряю! Ирина гладила её по волосам, шептала успокаивающе, но сама едва сдерживала слёзы. — Мы вместе справимся, слышишь? — сказала она твёрже. — Мы не позволим болезни победить. У него есть мы. У него есть ты. Соня всхлипнула ещё раз, но крепче прижалась к матери, будто ища в её словах опору.  Геннадий проснулся немного позже. В спальне было тихо, занавески пропускали мягкий золотистый свет. Он полежал несколько минут, прислушиваясь к утренним звукам квартиры: лёгкий звон посуды на кухне, тихий шёпот двух голосов. Это был самый дорогой для него звук — дом, семья, то, чего у него не было столько лет. Он потянулся, вышел в коридор и направился на кухню. Ирина и Соня сидели за столом рядом, их головы почти касались друг друга. У Ирины глаза были покрасневшие, но она улыбалась дочери и что-то тихо рассказывала. Соня слушала внимательно, иногда кивая. — Доброе утро, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал бодро. Обе обернулись. Соня чуть замялась, но потом робко улыбнулась. — Доброе утро, — сказала она. Мужчина подошёл ближе, поцеловал Ирину в висок, а потом сел рядом с дочерью. Она молчала, опустив глаза, словно собиралась с силами. Ирина осторожно коснулась её руки под столом, подбадривая. Наконец Соня подняла взгляд. В её глазах стояли слёзы, но они были твёрдые, решительные. Она смотрела прямо на него. — Папа… — произнесла она едва слышно. Кривицкий замер. Сердце пропустило удар. Он почувствовал, как дрожь пробежала по телу, и на миг даже не поверил своим ушам. — Что ты сказала? — шепнул он, не отрывая взгляда. Девочка глубоко вдохнула, сжав кулаки на коленях, и повторила громче, яснее: — Папа. Я боюсь тебя потерять. Её голос дрогнул, и слёзы покатились по щекам. Она не пыталась их скрыть. Геннадий протянул руки, обнял её крепко, прижал к себе, уткнувшись носом в её волосы. Его собственные глаза наполнились влагой, и он даже не пытался их вытереть. — Сонечка… — только и смог произнести он. — Я никуда от тебя не уйду. Я обещаю. Я буду рядом, сколько смогу. Всегда. Ирина смотрела на них, сжимая ладони. Её сердце разрывалось от боли и счастья одновременно. Она знала, что впереди будет много трудного, но сейчас, в этот момент, они были вместе — настоящая семья. И это было сильнее любого страха.

***

Вечерний свет падал в кабинет Ирины сквозь жалюзи, полосами ложась на стол и папки с историями болезней. На улице гудели машины, но здесь, за закрытой дверью, царила напряжённая тишина. Заведующая сидела за столом, опершись локтями о поверхность, и смотрела прямо на Геннадия. Он устроился напротив, по-домашнему закинув ногу на ногу, но в его лице было то упрямое спокойствие, которое она знала ещё со студенческих времён. — Я решила, — сказала она, с трудом сдерживая твёрдость в голосе. — Завтра я оформлю тебе отпуск. Тебе нужно отдохнуть, Гена. Дома. Он усмехнулся уголками губ, покачал головой. — Ира, со мной всё в порядке. Честно. Я хочу работать. — «В порядке»? — её голос задрожал. — Ты бледнеешь прямо на операциях, а потом говоришь мне, что это «усталость». Ты понимаешь, что рискуешь и собой, и пациентами? Он молчал секунду, а потом тяжело выдохнул и, опустив плечи, сказал мягче: — Работа держит меня на ногах, Ира. Если я сяду дома, буду чувствовать себя стариком. Женщина встала, резко обойдя стол, остановилась прямо напротив него. В её глазах был огонь — и страх, и злость, и любовь сразу. — Нет, Кривицкий. Ты ведёшь себя так, будто ничего не случилось. Но случилось. У тебя сердце, и я не позволю тебе довести себя до третьего инфаркта. Мужчина поднял на неё взгляд, и в нём мелькнула боль. Несколько секунд он молчал, потом тихо сказал: — Знаешь, что единственное по-настоящему поднимает мне настроение? То, что Соня теперь называет меня папой, — произнёс он с такой теплотой, что у неё защипало в глазах. — Ты не представляешь… для меня это как второй шанс. Я слышу её голос, и всё остальное перестаёт пугать. Даже болезнь. Ирина прикусила губу, чувствуя, как сердце сжалось. Она опустилась рядом, взяла его руку и сжала её. — Она очень тебя любит, Гена, — сказала она тихо. — И она очень боится потерять отца. Она только нашла тебя. Ты понимаешь? Геннадий сжал её пальцы в ответ. Его глаза блеснули, и он кивнул, но в его взгляде оставалось упрямство. — Значит, я должен быть рядом. Всегда. Ради неё. Ради нас. Ирина вздохнула, прижав его руку к своей щеке. Внутри у неё всё рвалось на части: как врач она знала, насколько велик риск, как женщина — боялась за любимого, как мать — больше всего думала о Соне. Она понимала: впереди их ждёт разговор, который нельзя больше откладывать...