Часть 30

Вечером квартира была наполнена уютным теплом: на кухне пахло запечённой курицей, телевизор в гостиной бормотал что-то негромко. Соня сидела за столом с тетрадями, делая домашнее задание, но всё время прислушивалась — родители разговаривали на кухне. Ирина стояла у плиты, снимая кастрюлю, а Геннадий сел рядом и, словно назло её беспокойству, пил чай и выглядел совершенно спокойным. — Ты обещал, что будешь беречь себя, — сказала женщина тихо, стараясь не повышать голос. — Но я вижу: ты снова всё загоняешь внутрь. Тебе нужен отдых. — Ира, — мягко ответил он, — Неужели ты думаешь, что я не понимаю, как это серьёзно? Я чувствую каждое биение своего сердца. Просто я не хочу, чтобы Соня видела меня слабым. Соня, сидя за столом в другой комнате, замерла. Сердце у неё ёкнуло: она поняла, что разговор о папином здоровье. Медленно, стараясь не шуметь, она подошла ближе к двери и прислонилась ухом к косяку. — Но ты должен думать о ней, — продолжала Ирина. — Она только-только назвала тебя отцом. Ты знаешь, как она к тебе тянется, как смотрит. Если… если ты не будешь осторожен… — её голос дрогнул. Соня больше не выдержала. Толкнула дверь и вошла. В глазах блестели слёзы. — Папа, пожалуйста! — выпалила она, забыв о своей обычной застенчивости. — Береги себя! Я… я боюсь тебя потерять. Кривицкий опешил, отложил чашку, сразу поднялся и подошёл к ней. Девочка вцепилась в его руку, как будто боялась, что он исчезнет. — Соня… — он присел, обнял её за плечи. — Родная, я рядом. Я обещаю. — Ты не должен притворяться сильным, — всхлипнула она, пряча лицо у него на груди. — Я видела, как мама плакала. Я слышала, как вы говорили. Папа… если ты заболеешь, я не смогу… — голос её сорвался. Ирина подошла ближе, осторожно обняла их обоих. Она чувствовала, что сердце её дочери открывается, и это было больно и счастливо одновременно. Геннадий гладил Соню по волосам, и в его голосе звучала твёрдость, которой он сам пытался поверить: — Я не уйду от вас. Я буду беречь себя. Ради тебя. Ради мамы. Ради нас. Комната Сони была тёплой и уютной. Мягкие игрушки на кровати, ночник с едва заметным светом и тихий шум улицы за окном создавали ощущение безопасности. Геннадий сел на край кровати, прислонив спину к изголовью, и осторожно уложил дочь под одеяло. — Всё будет хорошо, Сонечка, — тихо сказал он, гладя её по голове. — Папа рядом. Но девочка всхлипнула и, зажимая одеяло, произнесла почти шёпотом. — Я с детства ждала тебя… Я мечтала о папе, которого не было. А теперь, когда ты здесь… я боюсь тебя потерять. Мужчина почувствовал, как сердце сжимается. Он аккуратно обнял её, притянув к себе. Его руки дрожали чуть меньше, чем хотелось бы, но он старался не показывать волнения. — Я знаю, милая, — тихо сказал он. — И я понимаю твои страхи. Но слушай меня: я не уйду. Я буду рядом. Каждый день. Она уткнулась ему в грудь, тихо всхлипывая, а он осторожно поглаживал её по спине, шепча слова, которые, как он надеялся, могли хоть немного успокоить её сердце: — Ты моя дочь. Моя маленькая принцесса. Всё будет хорошо. Я с тобой. — Но если с тобой что-то случится… — снова всхлипнула Соня, — я… я не смогу… Геннадий слегка прижал её к себе, приподнял подбородок девочки и посмотрел в её глаза. — Нет, Сонечка. Слушай меня внимательно. Я буду беречь себя. Ради тебя, ради мамы. Ради нашей семьи. Я обещаю. Девочка тихо кивнула, и постепенно её дыхание стало ровным. Геннадий усадил её поудобнее, накрыл пледом и ещё раз погладил волосы. Она закрыла глаза, ощущая тепло и уверенность, которую он излучал. Он остался рядом, тихо сидя в темноте, чувствуя, как её маленькое сердечко постепенно успокаивается, и думая о том, что этот момент — крошечная победа над страхом. Победа над потерями, которые им обоим пришлось пережить. Впервые за долгие годы Геннадий почувствовал, что может быть не только отцом, но и защитником, который не даст этой маленькой душке страдать. Кривицкий тихо вошёл в спальню. В комнате стояла полумгла: лишь свет уличных фонарей пробивался сквозь занавески, рисуя бледные линии на стене. Ирина сидела на краю кровати, ссутулившись, локти на коленях, лицо скрыто в ладонях. Она не рыдала громко — наоборот, её слёзы текли беззвучно, как будто она пыталась спрятать их даже от самой себя. Но он всё равно увидел. — Ира… — тихо произнёс Геннадий. Она быстро провела ладонями по лицу, словно хотела стереть все следы, и подняла глаза. В них было столько боли и усталости, что у него сердце оборвалось. — Всё хорошо, — сказала она натянуто, почти шёпотом. Он не стал спорить. Просто подошёл, сел рядом и обнял её так крепко, как только мог. Прижал к себе, поцеловал в волосы, чувствуя их знакомый запах. — Не плачь, слышишь? Я не умираю. Я жив. И буду жить. Но Ирина покачала головой, её плечи дрогнули. — Не обманывай ни меня, ни себя, Гена. Мы оба врачи. Мы прекрасно понимаем, что значит два инфаркта. Мы знаем прогнозы. Он закрыл глаза, глубоко вдохнул и ещё сильнее прижал её к себе, будто хотел разделить её боль. — Да, я знаю, — тихо сказал он. — Но, Ира, я не могу жить, если всё время буду думать только о конце. Я хочу быть здесь. С тобой. С Соней. Женщина отстранилась на полшага, посмотрела прямо в его глаза, полные решимости и тепла. — Но мне страшно, — призналась она едва слышно. — Ты стал смыслом моей жизни ещё тогда, в институте. А теперь у тебя есть и Соня. Она только нашла тебя… и если ты уйдёшь, она… — её голос сорвался. Мужчина взял её лицо в ладони и заставил смотреть на себя. — Я не уйду, Ира. Я обещаю. Я буду беречь себя. Ради вас. На миг в её глазах мелькнула слабая, хрупкая надежда. Она уткнулась в его плечо, а он продолжал гладить её по волосам, словно убаюкивая, словно обещая своей теплотой, что он действительно останется. — Соня успокоилась, — сказал он после паузы, и голос его стал мягким. — Я уложил её. Она долго плакала, всё твердила, что ждала меня с детства и не хочет терять. Но в конце концов она заснула у меня на руках. Ирина всхлипнула, прижалась к нему ещё сильнее. — Она так тебя любит, Гена. Я никогда не видела её такой. Ты стал для неё самым важным человеком. — Для меня вы обе — моя жизнь. Они долго сидели так, обнявшись в тишине, и в этой тишине не было страха. Была только хрупкая, но настоящая надежда. Ночь в квартире стояла тихая, почти нереальная. За окнами город жил своей жизнью: редкие машины проносились по улице, фонари мерцали в тумане, где-то далеко лаяла собака. Но в спальне царила тишина. Геннадий спал. Его дыхание было ровным, грудь поднималась и опускалась спокойно, и на лице лежала та особая мягкость, которую можно увидеть только во сне. Он лежал на боку, одной рукой обняв край подушки, другая вытянулась к Ирине, словно даже во сне он искал её рядом. Ирина же не могла сомкнуть глаз. Она лежала, повернувшись к нему лицом, и смотрела. Просто смотрела, вслушиваясь в каждый его вдох. Ей казалось, что в этом ровном дыхании — всё, что у неё есть, всё её будущее, всё счастье, которого она так боялась лишиться. В темноте его черты казались чуть мягче, чем днём: глубокие морщины, вырезанные годами и болью, сейчас будто исчезли. Перед ней снова был тот самый студент, в которого она когда-то влюбилась, только более взрослый, более настоящий. Но сердце её сжималось. Она знала, что под этой кажущейся спокойной оболочкой скрывается хрупкость. Она слишком хорошо понимала, что значит перенесённый инфаркт, что значит риск. Блондинка осторожно дотронулась до его руки, провела пальцами по тёплой коже. Внутри всё дрожало от желания защитить его — и от бессилия. Она, врач, которая спасала десятки жизней, была бессильна перед самой главной угрозой. Слёзы подступили к глазам. Она едва сдерживала их, чтобы не разбудить его. — Ты только живи… — прошептала она еле слышно, как будто боялась, что слова растворятся в воздухе. — Ради меня. Ради Сони. Ради нас. Мужчина слегка пошевелился во сне, будто что-то услышал. Его рука нащупала её пальцы и сжала, даже не просыпаясь. Этот простой жест прорезал её сердце — и успокоил одновременно. Ирина закрыла глаза, прижимая его руку к своей груди. Она знала: впереди будет много страха, много борьбы. Но в эту ночь, рядом с ним, она решила для себя одно — она сделает всё, чтобы его сердце билось как можно дольше...