Часть 32

Соня вошла в дом устало, но в глазах её мелькнула искорка, когда она почувствовала запах еды. Она прошла в коридор, сняла куртку, бросила портфель к стене и осторожно заглянула на кухню. — Папа готовит? — с лёгкой улыбкой спросила она, не скрывая удивления. — Ага, — ответила Ирина, оглядывая Геннадия, — И, к твоему счастью, не макароны с сосисками, а кое-что получше. Геннадий подмигнул: — Ты недооцениваешь мои таланты. Соня фыркнула, но в её тоне не было прежней колкости. Она села за стол и стала наблюдать, как он раскладывает еду по тарелкам. В этом простом движении — аккуратном, заботливом — было что-то непривычное и одновременно успокаивающее. Когда все уселись, первые минуты они ели в молчании. Лишь звон столовых приборов и лёгкое потрескивание свечи, которую Ирина зажгла на столе для уюта. Наконец Соня первой нарушила тишину: — Знаете, в школе сегодня мы проходили одно стихотворение… про дом. И там было про то, что дом — это не стены, а люди. — Она замялась, смутилась и уткнулась в тарелку. Мама улыбнулась и погладила её по руке: — Очень верно сказано. Отец внимательно посмотрел на дочь. — И как ты думаешь… у нас получается этот дом? — спросил он осторожно, будто боялся услышать отказ. Девочка подняла на него глаза. В них было столько чувств, что она сама не знала, как их выразить. — Я… думаю, да. Просто мне нужно привыкнуть. Ты ведь только недавно появился. Но… я рада, что ты есть. Кривицкий отложил вилку, и его губы дрогнули в улыбке. — Я тоже рад. Больше, чем можешь себе представить. В этот момент тишина снова вернулась, но уже иная — мягкая, тёплая. Ирина поймала себя на мысли, что впервые за долгое время они втроём сидят за столом как настоящая семья. — И… спасибо за ужин. Очень вкусно. Геннадий едва заметно кивнул, но по его глазам было видно: для него эти слова значили больше, чем любые признания. После ужина они втроём переместились в гостиную. На столике уже стоял чайник с заваркой, Ирина нарезала немного яблок и печенья, и вся эта простая, домашняя атмосфера напоминала Сонe то, чего у неё раньше никогда не было — уют настоящей семьи. Соня устроилась между мамой и папой на диване, подогнув под себя ноги и кутаясь в мягкий плед. Она посмотрела на Геннадия внимательно, с любопытством в глазах. — Пап, расскажи про свою юность. Как вы познакомились с мамой. Как ты её полюбил. Ирина чуть смутилась, покраснела и качнула головой. — Соня… ну зачем тебе это? — Хочу знать, — упрямо сказала девочка, вцепившись взглядом в отца. Геннадий усмехнулся, взял кружку чая, сделал глоток и, будто вернувшись в те далёкие годы, начал рассказывать: — Мы были студентами. Я помню первый день в аудитории, когда увидел твою маму. Она сидела ближе к окну, и свет падал ей на волосы. Я тогда подумал: «Всё, вот она». С тех пор я уже не видел вокруг никого. Ирина вздохнула и покачала головой, но в глазах её блеснуло тепло. — А потом, — продолжал он, — Мы часто оставались вместе после занятий. Готовились к экзаменам, сидели в библиотеке. Я всегда делал вид, что мне всё ясно, но на самом деле просто хотел подольше быть рядом. — Он посмотрел на Ирину и улыбнулся. — Твоя мама всегда была умнее меня. Соня засмеялась и прижалась к его плечу. — Ну, это правда. Мама всегда всё знает. — Зато у меня было сердце, — добавил отец мягко. — И оно всегда тянулось к ней. Мы много говорили о будущем. И да, Соня… мы мечтали о ребёнке. Мы мечтали именно о дочке. Я представлял, как беру её на руки, как она смеётся. Он замолчал на мгновение, сглотнул. Голос его стал тише. — Я тогда не знал, что эта мечта сбудется, пусть и спустя годы. И теперь я смотрю на тебя и понимаю — ты и есть та самая мечта. Наш подарок судьбы. Соня, гордая и чуть смущённая, лукаво улыбнулась. — Я всегда знала, что я особенная. Они все трое засмеялись. Ирина сидела рядом, слушала, и её сердце переполнялось. Счастье, такое тихое и нежное, расправляло в груди крылья. Разговор ещё немного продолжался, но Соня становилась всё тише. Её голова постепенно склонилась на плечо Геннадия. Он осторожно обнял её, прижимая ближе, и заметил, что она уже уснула. Ирина встала и жестом показала ему: «Пойдём». Они вдвоём осторожно подняли Соню, стараясь не разбудить, и отнесли её в комнату. Мужчина аккуратно уложил её на кровать, поправил одеяло и на секунду задержался, глядя на спящее лицо дочери. Ирина стояла рядом, и в её глазах блестели слёзы, но теперь это были слёзы счастья. Когда они вернулись в спальню, в доме уже стояла тишина. Соня спала в своей комнате, и всё вокруг будто погрузилось в мягкий полумрак — только свет ночника в коридоре пробивался сквозь приоткрытую дверь. Ирина села на край кровати, устало сняла со лба прядь волос и долго молчала. Геннадий заметил её серьёзный взгляд и сел рядом, обняв за плечи. — Ты что-то хочешь спросить, — тихо сказал он, чувствуя её напряжение. Женщина глубоко вдохнула и всё-таки решилась. — Твой отец… он знает, что у тебя было два инфаркта? Кривицкий резко отвёл взгляд. Его плечи чуть дёрнулись, будто это был удар. Он замолчал на несколько секунд, потом стиснул зубы. — Знает, — ответил коротко. Блондинка посмотрела на него внимательно. — И?.. Он усмехнулся — горько, без тени радости. — Ему всё равно. Понимаешь? Абсолютно всё равно. Для него я — никто. Просто… человек, который не оправдал его ожиданий. Слова давались ему с трудом, но он говорил, будто вырывая из себя то, что копил годами: — Когда я рассказал про тебя, про Соню… он сказал, что это была ошибка. Когда я заболел — он не спросил ни разу, как я. Не приехал. Не позвонил. И тогда я понял: у меня нет отца. Он сжал кулаки и вдруг резко, почти с отчаянием, обнял Ирину, прижимая её к себе так, будто боялся потерять. — Ты… единственный человек, который мне по-настоящему родной. Только ты. И теперь Соня. Всё остальное не имеет значения. Ирина почувствовала, как его голос дрожит, и впервые за долгое время он показался ей уязвимым, без своей обычной силы и твёрдости. Она обняла его в ответ, погладила по волосам. — Ты больше не один, Гена. Никогда. Он глубоко выдохнул, прижимаясь к её плечу, и тишина накрыла их — но это была уже другая тишина, тёплая, объединяющая.

***

Комната утонула в полумраке. За окном глухо шелестели листья, где-то далеко гудела машина, но в спальне всё было тихо. Ирина и Геннадий лежали рядом, но сон не приходил. Их дыхание сливалось, и каждый думал о своём. Ирина чувствовала тяжесть на сердце. Его слова об отце, горечь, с которой он это произнёс, резали её изнутри. Она осторожно повернулась к нему, уловила его профиль в мягком свете ночника и тихо спросила: — Ген… а ты вообще думаешь о будущем? Он чуть вздрогнул, будто её вопрос задел что-то глубоко спрятанное. — Конечно, думаю, — сказал он глухо. — Особенно теперь. У меня есть вы. И я хочу, чтобы всё было правильно. Она приподнялась на локте, посмотрела прямо ему в глаза. — А если серьёзно… ты готов? Не просто жить рядом, а… — женщина запнулась, но всё же выдохнула: — стать моим мужем официально. Он долго молчал. Его взгляд был тяжёлым, сосредоточенным, как будто он боролся с самим собой. Наконец он заговорил, медленно, почти шёпотом: — Ир, я давно этого хочу. С того самого дня, как снова вошёл в твой дом. Но я боюсь. — Чего? — её голос дрогнул. — Что не смогу дать тебе и Соне того, чего вы заслуживаете. Что моё сердце подведёт. Что ты снова останешься одна. — мужчина закрыл глаза, сжал её ладонь в своей. — Я ведь уже сделал эту ошибку однажды. Блондинка прижалась к нему ближе, так крепко, как только могла. — Ты не понимаешь. Мне не нужно богатство, карьера, ничего этого. Мне нужно только одно — чтобы ты был рядом. Мы оба врачи, мы знаем, что жизнь непредсказуема. Но я хочу идти с тобой до конца, каким бы он ни был. Его губы дрогнули, и он впервые за вечер позволил себе слабость — прижал её к себе и тихо прошептал: — Значит, ты готова на всё это? Со мной. Со всеми моими болячками, со всеми моими страхами. — Да, — ответила она твёрдо. — Я готова. Потому что я тебя люблю. Тишина снова окутала комнату, но теперь это была тишина согласия. В ней не было места сомнениям. Только уверенность, что впереди — общая дорога. Ирина впервые за долгое время уснула, прижимаясь к нему. А Геннадий долго ещё лежал, глядя в потолок, и в его груди жила одновременно и тревога, и необыкновенное счастье...