Часть 37

В квартире царила тихая, почти уютная вечерняя атмосфера. На кухне ещё пахло ужином, а в гостиной мягко светила лампа. Соня сняла куртку, поставила рюкзак и уже хотела пройти в свою комнату, но услышала голоса родителей за закрытой дверью спальни. Она остановилась. — Гена, — голос мамы звучал тревожно, даже сломано, — я боюсь. Боюсь, что врач был прав. Что всё может обернуться пересадкой сердца. Геннадий ответил не сразу, и в тишине Соня услышала его глубокий вздох. — Ир… пока рано об этом думать. Я чувствую себя хорошо. Зачем мучить себя и тебя мыслями о том, чего может никогда не случиться? — Но если случится? — сорвалась Ирина, и в её голосе прозвучала боль. — Я не переживу этого, Гена. Я не смогу потерять тебя снова. Он тихо приблизился, обнял её, и голос его стал мягче: — Ты меня не потеряешь. У нас впереди время, поверь. Я рядом, я жив, я держу тебя за руки. И тут тишину прорезал резкий звук — кто-то неосторожно задел дверную ручку. Оба обернулись. — Соня… — прошептала Ирина, догадавшись. Дверь в комнату девочки хлопнула. Секунды спустя раздался громкий стук. — Соня! — женщина бросилась к её комнате и несколько раз постучала. — Доченька, открой, прошу тебя! Но ответа не было. Кривицкий встал рядом, приложил ладонь к двери. — Сонечка, это папа. Пожалуйста, открой. Внутри было слышно приглушённое всхлипывание. Потом — звук шагов. Дверь медленно приоткрылась. На пороге стояла Соня, глаза красные, по щекам текли слёзы. — Почему… — её голос сорвался. — Почему вы скрыли от меня, что папе может понадобиться пересадка сердца? Разве я не имею права знать? Ирина протянула руки к дочери, но та отшатнулась, глядя то на неё, то на отца. — Сонь, мы хотели тебя уберечь. Не хотели пугать раньше времени. — А я и так боюсь! — воскликнула девочка. — Я всю жизнь ждала папу, а теперь… теперь могу его потерять! Её голос дрогнул, и она уткнулась в грудь Геннадию, который успел шагнуть ближе. Он крепко обнял её, поглаживая по волосам, а Ирина стояла рядом, сдерживая собственные слёзы. — Ты меня не потеряешь, слышишь? — прошептал он. — Я здесь. Я с вами. И ради тебя и мамы я буду держаться изо всех сил. Девочка всхлипывала у него на груди, и в этот момент они оба понимали: правда всегда ранит, но именно она связывает их ещё сильнее. Дом уже погрузился в тишину. В комнате Сони, наконец, стихли всхлипы: устав от слёз, она заснула, сжимая мягкую игрушку, которая была с ней ещё с детства. Ирина тихо закрыла дверь и вышла в коридор. Геннадий ждал её у окна, скрестив руки на груди. Он выглядел усталым, но в глазах у него было то самое внутреннее напряжение, которое она знала слишком хорошо. Они прошли в гостиную. Женщина села на диван, прикрыла лицо ладонями. — Гена… она слишком взрослая для своего возраста. Ей приходится чувствовать то, что не должен чувствовать ребёнок. Мужчина сел рядом, обнял её и наклонился, чтобы заглянуть в глаза. — Она взрослая, потому что ты её такой воспитала. Сильной, честной, настоящей. Но это не значит, что ей легко. Ирина кивнула, смахнув слезу. — Она сказала… что всю жизнь ждала отца. И теперь боится потерять. Я… я боюсь, что этот страх будет разрушать её изнутри. Геннадий взял её ладонь и прижал к своей груди. — Ира, я не могу обещать вечности. Но могу обещать одно — я буду бороться за неё. За вас обеих. Каждый день, каждую минуту. Она прижалась к его плечу, слушая, как ровно и спокойно он говорит, и понимала, что эти слова — не просто утешение, а клятва. — Нам нужно подумать, как помочь ей, — сказала блондинка после паузы. — Она должна чувствовать, что мы рядом. Что она не одна. — Я поговорю с ней, — тихо ответил Кривицкий. — Не как врач. Не как взрослый, который всё знает лучше. А как отец. Просто отец, который рядом. Они сидели в темноте, слушая тиканье часов. Тишина была густой, но в ней чувствовалось единство: они оба понимали, что именно сейчас становятся настоящей семьёй — не потому, что решили пожениться, а потому что научились вместе держать то, что страшно. Ирина, положила голову ему на плечо. — Спасибо, Ген. За то, что ты с нами. Он поцеловал её в висок. — А где же мне быть, если не здесь?

***

Утро наступило тихо, мягко. Сквозь занавески в комнату проникал свет, и в доме стояла редкая утренняя тишина. На кухне ещё ничего не шумело — ни чайник, ни посуда, только лёгкое дыхание сонного утра. Геннадий проснулся раньше Ирины. Осторожно выбрался из постели, стараясь не разбудить её, и, накинув халат, направился к комнате Сони. Он постучал очень мягко. Ответа не было. Тогда он чуть приоткрыл дверь и увидел: Соня лежала, уткнувшись лицом в подушку, глаза её были ещё красными от слёз. — Соня, — тихо позвал он. — Можно? Девочка приподнялась, села на кровати и посмотрела на него с той прямотой, которой он и любил, и боялся. В её взгляде не было детской обиды — там был страх, тот самый, о котором вчера говорила Ирина. Мужчина подошёл, сел рядом, не торопясь. — Знаешь, я вчера много думал… Ты имеешь право знать всё. И мы не должны от тебя ничего скрывать. Соня опустила глаза. — Но почему вы не сказали раньше? Я… я не хочу, чтобы всё снова оказалось внезапно. Он положил руку ей на плечо. — Потому что мы сами боимся. Не хотим, чтобы тебе было больно. Но, наверное, это неправильно. Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя лишней или обманутой. Девочка прижалась к нему, впервые так искренне, без страха. — Папа, я просто… я ждала тебя всю жизнь. И теперь не знаю, что будет. Он обнял её крепче, прижал к груди. — Что будет? Будем жить. Смеяться, спорить, гулять, готовить вместе. Будем семьёй. А остальное… остальное я постараюсь удержать. Соня слабо улыбнулась сквозь слёзы. — Обещаешь? — Обещаю, — серьёзно сказал отец и поцеловал её в макушку. В этот момент на пороге появилась Ирина, уже проснувшаяся, с чашкой чая в руках. Она остановилась, увидев их, и улыбнулась — усталой, но счастливой улыбкой. — Кажется, мне больше нечего добавлять, — сказала она тихо. После завтрака Ирина и Геннадий убирали со стола. В доме витал запах свежего хлеба и кофе, но между ними чувствовалось то напряжение, которое не могли перебить никакие ароматы. — Гена, — сказала Ирина, протягивая ему тарелку. — Я всё равно считаю, что тебе не стоит напрягаться. Ты слышал врача. Каждый стресс, каждое лишнее усилие — риск. Он отставил тарелку на стол и устало усмехнулся. — Ира, ну сколько можно? Пока я чувствую себя нормально — я буду работать. Это моё дело, моя жизнь. Никто мне не помешает. — Никто? — её голос дрогнул, но в глазах вспыхнуло упрямство. — Даже я? Мужчина замолчал, сжал губы и отвернулся к окну. В его взгляде мелькнула та самая закрытость, которую Ирина ненавидела. Она сделала вдох, словно набираясь смелости. — Где сейчас живёт твой отец? Он резко обернулся, в глазах зажглась злость. — Мы же договорились. Эта тема закрыта. — Нет, — упрямо ответила она, — она не закрыта. Ты мне так и не сказал. Где он? — В Москве. Женщина отпрянула, словно услышала пощёчину. — В Москве?! — её голос был наполнен обидой и горечью. — Он живёт здесь, совсем рядом, и даже не знает, в каком состоянии его сын? Даже не хочет увидеть внучку? Кривицкий отвернулся, на лице застыло тяжёлое выражение. — Я не хочу, чтобы он её видел. Ни сейчас, ни потом. — Конечно, — с горечью ответила Ирина. — Ведь он никогда меня не любил. Никогда. Для него я была чужая, ненужная. Её голос дрогнул, но в нём звучала злость. Она словно вытаскивала наружу все старые раны. Геннадий подошёл ближе, но не прикоснулся. Он говорил тихо, но в каждом слове звенело напряжение. — Ириш, пойми… из-за него я потерял лучшие годы своей дочери. Он сломал слишком многое. И я не позволю ему снова вмешаться. Между ними повисла тишина. За окном гудели машины, спеша по утренней Москве, а они стояли лицом к лицу — два взрослых человека, которых объединяла любовь и ребёнок, но разъединяло прошлое. Ирина глубоко вдохнула, пытаясь справиться с собой. — Хорошо. Но знай, Гена… я не смогу молчать вечно. Он устало провёл рукой по лицу. — А я не смогу простить его никогда...