Часть 38

В Склифе царила привычная суета: звонки телефонов, быстрые шаги по коридорам, шёпот медсестёр. Ирина шла рядом с Геннадием, но её глаза всё время скользили к его лицу. Она заметила, как он чуть сильнее обычного прижимает руку к груди, хотя и пытался скрыть это за лёгкой улыбкой. — Гена, — тихо сказала она, пока они подходили к ординаторской, — если тебе станет плохо, ты должен сразу сказать. Понял? Он посмотрел на неё с тем самым упрямым выражением, от которого у неё всегда щемило сердце. — Всё будет хорошо, Ира. Я же говорил — чувствую себя нормально. — Ты это говорил и вчера, — резко оборвала она. — Но я видела, как ты побледнел прямо на операции. Он помолчал, опустив взгляд, словно не хотел спорить, но и признаться себе не мог. В ординаторской их ждали коллеги, обсуждая предстоящие операции. Геннадий сразу включился в разговор, уверенно отвечал, давал советы, рисовал схемы на доске. Со стороны он выглядел сильным, собранным, таким, каким его привыкли видеть. Ирина же сидела рядом и чувствовала, как внутри всё сжимается. Она знала: за этой внешней энергией прячется усталое сердце, которое предательски сдавливает его изнутри. Когда началась операция, заведующая не отходила ни на шаг. Она ловила каждое его движение, прислушивалась к дыханию. Он работал уверенно, но иногда слишком долго задерживался над одним этапом, словно набирался сил. — Гена, — тихо произнесла она, — тебе нужно сделать паузу. — Я справлюсь, — ответил он, не поднимая глаз. Но она видела: кожа на его лице стала чуть бледнее, чем обычно. Операция закончилась успешно, но вместо радости Ирина почувствовала только холодную тревогу. Пока ассистенты убирали инструменты, она наклонилась к нему. — Тебе нужно лечь в стационар, хотя бы на обследование. — Ира… — он чуть улыбнулся, словно хотел разрядить обстановку. — Ты же знаешь: я ненавижу больницы. Она стиснула зубы, чтобы не сорваться прямо при коллегах. Позже, когда они остались одни в её кабинете, блондинка закрыла дверь и встала перед ним, скрестив руки на груди. — Ты хочешь дождаться, пока упадёшь на глазах у Сони? Или прямо на операционном столе? Мужчина сел в кресло и устало потер виски. — Не драматизируй. Я держусь. Она подошла ближе, и в её голосе звучало уже не раздражение, а боль: — Гена, ты врач. Ты прекрасно понимаешь, чем это может закончиться. Я не могу больше смотреть, как ты убиваешь себя. Он поднял глаза и долго смотрел на неё. В этом взгляде было всё — и усталость, и любовь, и страх признаться в собственных слабостях. — Я просто хочу жить, как все, — сказал он тихо. — Работать. Быть рядом с тобой. С нашей Сони. Ирина опустилась рядом, взяла его за руку и крепко сжала. — Тогда сделай это ради нас. Ради неё. Ты не имеешь права рисковать собой. В кабинете повисла тишина. Только за дверью доносились шаги и голоса дежурных. Ирина почувствовала, как его ладонь дрожит в её руках, и впервые за долгое время он не нашёл, что ответить. Кривицкий молчал так долго, что Ирина уже почти решила, что он снова уйдёт от разговора. Но вдруг он глубоко вдохнул и, не отпуская её руки, заговорил. — Знаешь, — его голос был тихим, хрипловатым, будто каждое слово давалось с усилием, — когда врач говорил о пересадке… я впервые задумался, что это может коснуться меня. Женщина замерла. Она не ожидала, что он решится вслух произнести то, о чём она сама думала ночами. — Гена… — только и смогла прошептать. Он отвёл взгляд, словно стыдился этих слов. — Всё это время я делал вид, что контролирую ситуацию. Что сердце выдержит, что у меня ещё есть запас времени. Но сегодня… я понял: это может случиться в любой момент. Он провёл рукой по лицу и устало опустился глубже в кресло. — Ты знаешь, что я ненавижу быть слабым. Всю жизнь я доказывал отцу, себе, всем вокруг, что могу справиться. И даже сейчас… внутри всё кричит: «Не смей сдаваться». Но, Ира… — он поднял глаза, полные боли и честности, — я боюсь. Эти слова словно пронзили её сердце. Она присела на край стола рядом и обняла его голову, прижав к своей груди. — Гена… не смей думать, что признаться в страхе — это слабость. Это честность. Это жизнь. Мужчина крепко обнял её за талию, как будто искал в ней опору. — А если не успею? — прошептал он. — Если донорское сердце не найдётся? Если Соня снова останется без отца? У Ирины защипало в глазах, но она заставила себя говорить уверенно: — Мы будем бороться. Я не дам тебе сдаться. Понимаешь? Мы найдём выход. Ты не один. Он посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло что-то новое — смесь страха, смирения и благодарности. — Я никогда никому не признавался в таком… Даже себе. Только тебе могу. Она поцеловала его в висок. — Потому что я твоя семья. И Соня твоя семья. Ради нас ты будешь жить. Они сидели так несколько минут, обнявшись в тишине, слушая друг друга. За дверью проходили люди, гремели тележки, но для них весь мир будто замер. Впервые Геннадий позволил себе показать слабость. Ирина знала: это начало новой, честной борьбы, где больше не будет замалчиваний и недомолвок.

***

Геннадий, усталый после тяжёлого дня, так и не дождавшись ужина, уснул прямо на диване. Его дыхание стало ровным, а лицо — спокойным. На кухне было уютно: горел свет, тихо шипела сковородка, и аромат тушёных овощей смешивался с запахом свежих трав. Ирина осторожно перемешивала ужин, а Соня нарезала хлеб, стараясь не шуметь. Их голоса звучали почти шёпотом, словно боялись потревожить хрупкий покой, окутывающий отца. — Сонь, — первой заговорила Ирина, задумчиво глядя в кастрюлю, — я думаю… нам нужно найти твоего дедушку и поговорить с ним. Соня замерла с ножом в руке, удивлённо вскинув брови. — Дедушку?.. Но… как? Он же сам сказал, что не хочет нас видеть. Как ты найдёшь его адрес? Мама устало улыбнулась, но в её глазах мелькнуло твёрдое решение. — Найду способ. У меня есть связи в городе, архивы, знакомые. Это не так сложно, если знать, где искать. Девочка опустила взгляд, в её движениях появилась нерешительность. Она медленно нарезала хлеб, кусочек за кусочком. — Мам… а почему он не хочет нас видеть? Почему он так себя ведёт? Разве он не должен радоваться, что у него есть внучка? Женщина глубоко вздохнула и села рядом с дочерью за стол, положив руку на её плечо. — Соня… у взрослых тоже бывают свои слабости, свои ошибки. Иногда гордость или страх становятся сильнее любви. Твой дедушка… он такой человек. Для него важно было, чтобы всё было «правильно». А то, что мы с Геной были вместе, что родилась ты… он этого не принял. Соня нахмурилась, её глаза наполнились обидой и грустью. — Но ведь я ничего плохого не сделала… Почему он так ко мне? Ирина сжала её плечо крепче, голос её стал мягче: — Это не про тебя, милая. Ты — самое светлое, что у нас есть. Это его выбор, его ошибка, его жестокость. Но… я хочу, чтобы он хотя бы узнал правду. Чтобы он увидел, что ты — чудо, ради которого стоило бы забыть обо всех обидах. Соня кивнула, кусая губу, и тихо сказала: — Я бы хотела его увидеть. Но только если он сам захочет… Ирина прижала её к себе и прошептала: — Я всё сделаю, чтобы у тебя был шанс. А там… время покажет. Они ещё долго сидели так, обнявшись, в полумраке кухни, пока за стеной тихо посапывал спящий Геннадий...