Часть 44

Рабочий день в Склифе с самого утра был напряжённым: поток пациентов не прекращался, и каждая минута была расписана. Ирина, едва успев переодеться, уже спешила в приёмное отделение, где её ждали тяжёлые случаи. Она устала ещё до полудня, но всё равно держалась — в её глазах тревога за Геннадия не отпускала ни на миг. Когда к концу смены в реанимацию привезли мужчину с ножевым ранением, заведующая побледнела. На каталке лежал Илья Андреевич Кривицкий, отец Геннадия. Старый, поседевший, но всё ещё с тем же тяжёлым взглядом. Его рубашка была разорвана, грудь в крови, и каждый вдох давался с трудом. — Не может быть… — едва слышно прошептала женщина и, повернулась к Нине. — Где Кривицкий? Нина замялась на секунду, но ответила прямо. — В первой операционной. Ирина остановилась как вкопанная. — Что значит «в операционной»? — голос её задрожал, в нём смешались злость и паника. Нина виновато опустила глаза. — Он сам пошёл туда. Сказал, что готов взять на себя операцию. Никто не посмел остановить… Блондинка почувствовала, как внутри всё сжалось. Она ясно помнила слова врача-кардиолога, его строгие рекомендации, и её собственные уговоры. И вот — Геннадий снова в операционной. — Господи… — выдохнула она, закрывая лицо рукой, но тут же собралась. — Ладно, потом поговорим. Сейчас главное — пациент. Она глубоко вдохнула, сдерживая ком, подступивший к горлу. Перед ней лежал человек, который когда-то разрушил их с Геннадием жизнь, который оттолкнул сына и отказался от внучки. Но в этот момент он был всего лишь тяжёлый пациент, и как врач она не имела права думать о прошлом. — Готовьте к операции, — твёрдо сказала Ирина, поворачиваясь к Нине. Но внутри, за этой холодной собранностью, кипело море чувств: злость на Геннадия, боль за него, страх за Илью Андреевича и непонимание, как всё это теперь скажется на их семье. После того как операция завершилась и Илья Андреевич был стабилизирован, Ирина вернулась в кабинет. Сердце ещё колотилось, но она знала: сейчас нужно высказать всё, что накопилось. Кабинет был тихим, лишь слабый свет лампы отражался от стеклянной поверхности стола. Геннадий стоял в углу, руки сжаты в кулаки, плечи напряжены. Он знал, что что-то случилось, и уже предчувствовал конфликт. — Гена, — начала женщина, стараясь держать голос ровным, но в нём дрожала злость, — я хочу, чтобы ты слушал меня внимательно. Он нахмурился. — Что случилось? — Твоего отца привезли с ножевым ранением. — заведующая сделала паузу, наблюдая, как глаза Геннадия расширяются. — Я сама его прооперировала. Мужчина замер, словно током ударило. Его губы сжались, глаза засветились смесью шока и внутреннего раздражения. — Чего? — голос сорвался. — Ты… ты прооперировала его? — Да! — блондинка шагнула к нему, голос повысился. — А теперь послушай меня: я злюсь на тебя, Кривицкий! Ты сам пошёл в операционную без разрешения, забыв о предостережениях кардиолога! Ты мог сорваться, мог… мог умереть прямо там! Кривицкий вздохнул глубоко, лицо стало жестким. Его пальцы сжали халат. — Ты злишься? На меня?! — холодно переспросил он. — Ты серьёзно злишься на меня, потому что я делаю свою работу, спасаю жизнь, в отличие от него, который всё моё детство и юность превратил в пустоту? Ирина уставилась на него, её глаза сверкнули гневом. — Не смей подменять понятия, Гена! Мы говорим о твоей безопасности. Я не хочу, чтобы ты погиб, и это не имеет никакого отношения к прошлому с твоим отцом! Геннадий сделал шаг назад, с трудом сдерживая эмоции. В его голосе прогремела смесь злости и боли. — Он для меня никто, Ира. Никто. И я не собираюсь спасать того, кто всё разрушил. Женщина сжала кулаки. — Я понимаю твои чувства, Гена. Но твой долг — перед жизнью, перед законом, перед нами. Ты мог нарушить все предписания врача. Он опустил взгляд, тяжело выдыхая, и тон его смягчился, но холод и обида в глазах остались. — Да, я знаю. Но мне пришлось действовать. И я не прошу тебя одобрять меня. Я сделал то, что счёл нужным. — Слушай меня, Ген. Я злюсь на тебя. Мы разберёмся со всем остальным позже. Сейчас важно, что пациент жив. Геннадий кивнул, всё ещё стиснув зубы. Он знал, что ей не удалось изменить его решения, но в глубине души понимал: Ирина всегда будет рядом, даже когда он действует вопреки здравому смыслу. Заведующая положила телефон на стол и глубоко выдохнула — голос дочери, уставший, но заботливый, звучал в её ушах. Она предупредила Соню, что они задержатся, и почувствовала знакомое чувство вины: снова оставляют её одну дома. Но сейчас речь шла о другом — о Геннадии. Он сидел на диване, сутулясь, будто с него сняли всё напряжение последних часов. Халат был расстёгнут, локти опирались на колени, руки сжаты вместе. Ирина увидела в нём что-то уязвимое, не свойственное тому уверенному хирургу, которого привыкли видеть коллеги. Сейчас он и правда походил на провинившегося мальчишку, застигнутого врасплох. Она подошла, тихо опустилась рядом, положила ладонь ему на плечо и осторожно поцеловала в щёку. — Ты сердишься на меня? — спросила она мягко, заглядывая в его глаза. — Я ведь не хотела тебя задеть. Я… я просто боюсь за тебя, Гена. Он повернул голову к ней, глаза были усталыми, но в них не было злости. Наоборот, там теплилась боль. — Нет, Ира, я не сержусь. — Он выдохнул и провёл рукой по лицу. — Я думаю об отце. В комнате повисла пауза. Женщина знала, как тяжело ему даются эти слова. — Ген… — осторожно начала она. — Я понимаю, что тебе нелегко. Но он всё равно твой отец. Как только он проснётся, тебе стоит с ним поговорить. Хотя бы один раз. Мужчина опустил глаза, будто избегая её взгляда. — Я не знаю, смогу ли, — признался он глухо. — Столько лет прошло… и всё это время я жил с ненавистью. Он никогда не считал меня своим сыном. А теперь я должен сидеть у его койки и вести разговоры? Блондинка сжала его ладонь. — Ты не обязан ему ничего, кроме честности. Скажи, что думаешь. Но не держи всё в себе. Это разрывает тебя изнутри. Кривицкий посмотрел на неё — долго, тяжело, с благодарностью. Он понимал, что Ирина права. Но обида, засевшая внутри, была слишком глубокой, чтобы решиться вот так сразу. Он только кивнул. — Я подумаю. Ирина положила голову ему на плечо, чувствуя, как его дыхание постепенно становится ровнее. Она знала: этот разговор всё равно придётся пережить. И, как бы он ни закончился, она будет рядом.

***

Палата была тихой — только равномерный писк монитора и редкий шум из коридора нарушали молчание. Илья Андреевич лежал на кровати, бледный, но уже в сознании. Его взгляд был сосредоточен и тяжел, как будто он всё это время ждал именно их. Ирина вошла первой, осторожно подойдя к кровати. За ней — Геннадий, чьи шаги звучали твёрже, чем его дыхание. Несколько секунд они молчали, словно не зная, с чего начать. — Ты… спасла мне жизнь, — глухо произнёс Илья Андреевич, обращаясь к Ирине. — Ирония судьбы, не правда ли? Заведующая вздрогнула, но сдержалась. — Я сделала то, что должна была. В этот момент его взгляд скользнул вниз — на их руки. Кольца блеснули в свете лампы. Уголки губ Ильи Андреевича дрогнули в едва заметной ироничной усмешке. — А, вот оно что… — произнёс он насмешливо. — Поженились, значит. Геннадий крепко сжал руку Ирины, словно защищая их союз. Он шагнул ближе к кровати. — Да. Теперь мы официально муж и жена. И ты не смог — и никогда не сможешь — разлучить меня с женщиной, которую я люблю. — Гена, — тихо одёрнула его Ирина, положив ладонь ему на плечо. Она чувствовала, как напряжение в нём нарастает, и пыталась смягчить его слова. Но Геннадий, глядя отцу прямо в глаза, продолжил, голос его дрогнул, но не ослабел. — И ещё кое-что. У нас есть дочь. Твоя внучка. Соня. Ей пятнадцать. — Он сделал паузу, и в его глазах мелькнула боль. — Ты лишил меня пятнадцати лет с ней. Пятнадцати лет, когда я должен был быть рядом. Илья Андреевич молча смотрел на сына, его лицо оставалось каменным. Только глаза блеснули — то ли от слабости, то ли от того, что услышанное коснулось чего-то внутри. Ирина крепче сжала руку Геннадия, готовая удержать его от новых слов, но понимала: эти признания он должен был произнести...