Часть 43

Прошёл месяц после того дня, когда Ирина и Геннадий наконец-то стали мужем и женой. Свадьба была скромной, почти камерной — только самые близкие. Но для них это был настоящий праздник, наполненный тихим счастьем и долгожданным покоем. Ирина теперь официально носила фамилию Кривицкая, и каждый раз, подписывая документы или представляясь пациентам, она ловила себя на лёгкой улыбке: словно наконец-то заняла то место, которое было предназначено ей ещё в студенческие годы. Соня сияла. Казалось, она летала где-то в облаках, не касаясь земли. Она так часто повторяла: «У меня теперь настоящая семья», что даже сама удивлялась, как легко эти слова слетают с губ. С каждым днём её улыбка становилась всё шире, а взгляд — теплее. Но за этой внешней гармонией таилась тревога, которую Ирина ощущала всё острее. Геннадий продолжал работать, как будто ничего не изменилось, улыбался, шутил, рассказывал Соне истории о прошлом. Но она — врач и жена — слишком хорошо знала его взгляд, знала едва заметные движения рук, когда он будто бы невзначай касался груди, или слишком частое дыхание после лестницы. Он скрывал. Он делал вид, что всё в порядке, но Ирина видела: сердце продолжало напоминать ему о себе. Однажды ночью, когда весь дом спал, Геннадий проснулся от тяжести в груди. Он тихо, чтобы не разбудить Ирину, встал, накинул халат и прошёл на кухню. Там, под мягким светом фонаря из окна, он достал пузырёк с таблетками. Вода в стакане дрожала в его руках, когда он запивал горькое лекарство. И именно в этот момент скрипнула входная дверь. Геннадий нахмурился и, резко обернувшись, увидел в дверях Соню. Она осторожно закрыла за собой дверь, но он уже успел заметить её виноватый вид и румянец на щеках. — Ты где была? — голос его прозвучал сурово, глухо, с той ноткой тревоги, которую он не смог скрыть. Соня замерла, не зная, что сказать. Но потом подняла голову. — Мы с Егором ходили в кино. — В кино? — отец сжал стакан сильнее, чем хотел. — Ты понимаешь, сколько времени? Ты должна была быть дома ещё пару часов назад! Соня нахмурилась, сжав губы. — Я не маленькая! Мне почти шестнадцать! Ты не можешь… — Могу, — перебил он, и голос его дрогнул. — Я твой отец. И я волнуюсь за тебя. Ты — моя дочь. Эти слова остановили её на полуслове. Обычно она отвечала резкостью на резкость, но сейчас её что-то смутило. Взгляд упал на пузырёк с лекарством, который он так и не успел спрятать. — Папа… — голос её стал мягким и испуганным. — Это снова сердце? Мужчина отвёл взгляд, будто пойманный на лжи. Он хотел пошутить, отмахнуться, но в её глазах было слишком много тревоги. Поэтому он тяжело вздохнул. — Ничего страшного, Сонечка. Просто устал. Она шагнула ближе, сжав руками ремешок рюкзака. — Ты врёшь. Я вижу. Он поднял глаза и, собравшись с силами, улыбнулся — мягко, тепло, но с грустью. — Я не хочу, чтобы ты думала об этом. Я хочу, чтобы ты жила своей жизнью, радовалась, любила… Но когда ты вот так поздно приходишь, я не нахожу себе места. Понимаешь? Девочка вдруг расплакалась и бросилась ему на шею. — Прости, папа… Я не думала… Я больше так не буду. Он крепко прижал её к себе, чувствуя, как горло перехватывает от нахлынувших эмоций. — Вот и ладно. У меня самая хорошая девочка. В этот момент на кухне появилась Ирина — сонная, в халате, с растрёпанными волосами. Она остановилась на пороге, увидев их обнимающимися, и сразу поняла: этой ночью произошло что-то важное. — Что случилось? — спросила она осторожно.Геннадий обернулся тихо. — Ничего страшного. Просто маленький семейный разговор. Но женщина заметила пузырёк с таблетками на столе. И ей стало ясно, что тревога, которую она чувствовала, совсем не была надуманной. Она посмотрела на Геннадия — он встретил её взгляд спокойно, но слишком уж выверенно спокойно, как будто готовился к этой сцене. — Ты опять принимал лекарства, да? — её голос звучал тихо, но сдержанная тревога ощущалась в каждом слове. Кривицкий чуть пожал плечами, стараясь отвести разговор в сторону. — Просто профилактика. Ты же знаешь, врачам свойственно перестраховываться. Ирина не поверила. Она стояла напротив него, скрестив руки, будто пытаясь удержать в себе поднимающийся страх. — Ген, не надо. Не надо делать вид, что всё в порядке. Я же вижу, как тебе тяжело. Ты думаешь, я не замечаю? Он посмотрел на неё долгим, усталым взглядом и, наконец, вздохнул: — Ира… если я буду каждый день рассказывать тебе, что у меня сердце болит, мы так и будем жить от таблетки к таблетке. А я не хочу. Я хочу, чтобы ты улыбалась, а не тревожилась каждую ночь. Она покачала головой, чувствуя, как глаза наполняются слезами. — Но ведь я и так тревожусь. Ещё больше, когда ты всё скрываешь. Он поднялся, подошёл ближе и коснулся её плеча. — Мне правда становится лучше от лекарства. А всё остальное… я выдержу. Ради тебя. Ради Сони. Блондинка не выдержала и обняла его, прижимаясь лицом к его груди. — Только не смей так говорить, — прошептала она, — будто ты собираешься всё тащить один. Мы — семья. Теперь у тебя есть я, и есть Соня. Ты не имеешь права закрываться. Мужчина поцеловал её в волосы, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Хорошо, Ира. Я постараюсь. Она не поверила до конца, но решила больше не давить. В эту ночь важнее всего было то, что они вместе, что они семья.

***

На следующий день в доме царила почти будничная суета. Но Соня, словно почувствовав что-то, с самого утра вела себя иначе. Она встала раньше обычного, бесшумно прокралась на кухню и начала ставить чайник, доставая хлеб и масло. Ирина, проснувшись, удивлённо застала дочь за завтраком. — Соня, милая, чего это ты так рано? — спросила она, ещё поправляя волосы после сна. — Просто захотелось помочь, — ответила девочка, стараясь говорить спокойно, но в её голосе слышалась внутренняя тревога. — Папа ведь вчера поздно лёг… я подумала, пусть он поспит подольше. Мама мягко улыбнулась, подошла и обняла её за плечи. — Ты у меня умница. Через несколько минут в кухне появился Геннадий. Он выглядел бодрым, но глаза его выдавали усталость. Соня тут же подбежала к нему, обняла за талию и прижалась. — Папочка, доброе утро! — её голос звучал особенно нежно. — Ты хорошо спал? Геннадий немного опешил от такой заботы, но тут же улыбнулся и погладил её по голове. — Спал замечательно. Особенно теперь, когда меня встречают вот так. Он сел за стол, и Соня ловко поставила перед ним чашку чая. Ирина внимательно наблюдала за ними, и сердце сжалось: девочка явно чувствовала больше, чем они пытались скрыть. Когда Геннадий отвернулся, Соня прошептала матери. — Мам, я же знаю… ему тяжело, да? Ты думаешь, я ничего не замечаю, но я вижу. Женщина замерла, не зная, что ответить. Она только взяла её руку и сжала, будто прося не задавать лишних вопросов. А Геннадий, заметив их обмен взглядами, сделал вид, что ничего не понимает, и бодро заговорил о предстоящем дне. — Ну что, мои красавицы, кто из вас сегодня меня проводит? Соня улыбнулась, но Ирина почувствовала: дочка уже всё знает. По дороге в больницу в машине стояла тишина. За окном мелькали утренние пробки, редкие прохожие и мокрый асфальт после ночного дождя. Ирина вела машину, но всё время поглядывала на Геннадия. Он сидел рядом, задумчиво глядя в окно, словно уходя в свои мысли. — Гена, — нарушила тишину Ирина, её голос прозвучал мягко, но настойчиво. — Соня всё чувствует. Сколько бы ты ни пытался скрывать, она замечает. Она ведь не маленькая уже. Геннадий тяжело вздохнул, провёл рукой по лицу и посмотрел на неё усталыми глазами. — Я знаю… Но я не хочу, чтобы она жила в страхе за меня. У неё только появилась семья, только всё стало нормально. Женщина сжала руль сильнее, стараясь не повышать голос. — Когда у тебя приём у кардиолога? Он помедлил, словно выбирая слова. — Завтра. — Почему ты мне сразу не сказал? — в её голосе прозвучала тревога и лёгкая обида. — Потому что ты и так слишком за меня переживаешь, — спокойно сказал мужчина. — Хотел хоть немного тишины в доме. Блондинка отвернулась к дороге, стиснув губы. Несколько секунд они ехали молча, пока она не произнесла почти шёпотом: — Я не хочу потерять тебя. Кривицкий осторожно коснулся её руки, лежащей на руле. — Ты не потеряешь. Я обещаю. Но в его голосе звучала та самая тревога, которую Ирина знала слишком хорошо...