Часть 2. Трагедия

Прошёл почти месяц с того дня, как немецкий офицер был ранен партизанами. Его раны давно затянулись, и только прикосновение к шрамам вызывало лёгкий, а порой и ощутимый дискомфорт. Всё постепенно возвращалось в привычное русло. Он вновь работал в комендатуре, участвовал в обысках, ловил подпольщиков и охотился на партизан. После того, как он сам стал жертвой их засады, многие были уверены — теперь он будет особенно беспощаден. Именно поэтому его часто привлекали к допросам: считалось, что он лучше других понимает мотивы врага и потому не станет медлить. Он не был особенно жесток. Но и милосердным его назвать было нельзя. Он допрашивал хладнокровно, с методичностью хирурга. Кто-то раскалывался ради спасения семьи, кто-то молчал до конца, даже зная, что близким грозит смерть. Люди были разными. И вот, наконец, сообщили, что пойман очередной связной партизан. Человек, который якобы согласен рассказать всё. Фэлл, конечно, не мог пропустить это — он надеялся, что эта женщина выдаст как можно больше имён. В кабинете для допросов его уже ждал переводчик. Под окнами висела тишина — только ветер играл занавесками. На стуле, в глубине комнаты, сидела женщина лет сорока, с выцветшим лицом и усталыми глазами. Медик. Врач из центральной больницы. На щеке красовался совсем свежий синяк, губы треснуты, пальцы слегка дрожали. Кажется, кто-то уже приложил к ней руку. Женщина смотрела мимо, молча сидя на неудобном стуле. Казалось, она уже смирилась с этой комнатой и её гнетущей атмосферой, будто знала — бороться бессмысленно. Когда Фэлл вошёл, она всё же подняла глаза. Взгляд был короткий, с каким-то тяжёлым, изучающим вниманием. Офицер привык к тому, как люди смотрят на него: кто-то с ужасом, кто-то с ненавистью, кто-то просто с пустотой. Фигура офицера, севшего напротив, и впрямь бросалась в глаза даже при боковом зрении — высокий, с острыми, будто вырезанными чертами лица и с выбивающимися из под фуражки белыми волосами. Но что-то в этом взгляде задело его неожиданно остро. Словно он был знакомым. Фэлл оттолкнул мысль. Не время и не место. Она заговорила первой — уверенным и твёрдым голосом: — Я расскажу всё. Всё, что знаю. Только если вы обещаете не трогать мою дочь.   В комнате на секунду стало слишком тихо. Переводчик, что сидел рядом лишь для уверенности, слегка запнулся. Фэлл же никак не отреагировал, только выпрямился чуть сильнее. Он привык к подобным просьбам, к отчаянным попыткам торговаться. Но обычно люди умоляли, срывались, хватались за каждую крошку надежды. Эта женщина говорила иначе. Слишком прямо. — Das hängt davon ab, was Sie mir erzählen. — его голос прозвучал спокойно, будто по заученному сценарию. — Я хочу быть уверена в её безопасности. Переводчик передал её слова почти без паузы, но Фэлл и сам понял смысл. Он чуть склонил голову набок, разглядывая женщину. — Sie können mir keine Bedingungen stellen. Женщина не отвела взгляда. Наоборот — словно стала только прямее, жёстче. — Тогда я ничего не скажу. В комнате повисла густая пауза. Фэлл закрыл глаза — не от раздражения, скорее от усталости. Он привык к лжи, к страху, к отчаянным крикам. Но это было другое. Он откинулся на спинку стула, будто соглашаясь сыграть в её игру. — Gut. Wenn Ihre Tochter unschuldig ist, bin ich voll und ganz dafür. — немец достал досье что лежало под несколькими бумагами и пробежавшись глазами остановился на знакомом имени. — Charlotte... — прочитал он скорее для себя. Имя повисло в воздухе, заполнив комнату. Фэлл не дрогнул. Его лицо оставалось всё тем же — холодным, отрешённым. Но внутри что-то скрипнуло.  Шарлотта…  Он поймал себя на том, что задержал дыхание, и заставил лёгкие снова двигаться. Он оттолкнул эту мысль — как всегда. Всё, что касалось его личных переживаний, не имело права жить здесь, за этим столом. Здесь были только приказы, факты, признания. Женщина всё ещё смотрела прямо, и от этого взгляда внутри разрастался тот самый раздражающий укол памяти. Теперь всё становилось на свои места. Вот почему что-то в её лице показалось знакомым. Фэлл сжал пальцы в замок, чтобы скрыть, как они чуть дрогнули. Допрос завершился. Женщина рассказала всё, что знала, сдерживая слёзы, и лишь в самом конце её голос дрогнул. Фэлл коротко кивнул, отпустил переводчика, и дверь за ним закрылась мягким щелчком. Тишина. Он остался один. В кабинете пахло чернилами и бумагой, на столе темнели папки. Тусклая лампа под потолком чуть потрескивала, бросая неровный свет на его руки. Фэлл вытащил сигарету, закурил и медленно выдохнул. Дым потянулся в сторону окна, растворяясь в холодном полумраке. Но вместе с дымом, тяжесть в груди не ушла. Не физическая — не та, что от бесконечных рапортов, недосыпа и рутинных приказов. Это было другое. Словно в груди появилось что-то лишнее, чужое, будто там оставили камень, который невозможно вытолкнуть. И вот, сидя уже в своем, более просторном кабинете, он дожидался пока к нему приведут ту самую красноволосую девочку. Он раздумывал над тем что должен будет ей сказать. По уставу, он должен был хорошенько допросить её, а уже затем, если она невиновна отпустить. Обстоятельства позволяли оставить ее в живых, ведь она спасла его.  Как же это было умно, если спасая его, она хотела лишь прикрыть свою спину. Ей это удалось. Внутри Фэлла всё ещё тлел тонкий огонёк чего-то живого, что пускай совсем немного, но переживало за ту красноволосую. Девчонка не просила ничего, кроме права жить. И в памяти он видел её глаза — те самые, полные страха и жалости. Жалости к врагу. Словно ангел хранитель, что много лет спасал офицера от смерти, наконец нашёл себе замену. Он поймал себя на том, что не хочет разрушать этот ее «ангельский образ» в своей голове. В дверь постучали и мужчина сразу разрешил войти, ожидая встретится взглядом с теми самыми нежно-фиолетовыми аметистами. Но его встретила красная макушка, поникшая, как увядший цветок.  — Herr Sturmbannführer, das ist die Tochter dieser Frau. — сказал солдат что держал девушку за локоть. Она выглядела расстроенной, а пролитые недавно слёзы, оставили две блестящие дорожки на ее лице. Она даже не сразу подняла голову, просто стояла с самым жалким видом. И в этот момент Фэлл ощутил укол вины — острый, как пуля под ребро. Лёд внутри будто треснул, пропуская наружу что-то неприятно тёплое. Девчонка наконец подняла голову, встречаясь с изучающим, все таким же ледяным, проницательным взглядом.  — lassen Sie uns. — сказал он, наблюдая за тем как солдаты отпускают девочку и уходят. Взгляд пал на переводчика что сидел не так далеко от офицера за столом. Фэлл пристально на него посмотрел, ожидая пока он поймет что его это тоже касается. Он перевёл свой взор на офицера и быстро подорвался, уходя с извинением.  — Setzt dich. — он указал на стул напротив стола.  Девушка выглядела напуганной и расстреянной. Вероятно, она не знала зачем её привели. Она села смотря своим жалким, полным надежды взглядом в глаза немца, словно пытаясь найти там ответы. Она так же выглядела немного удивлённой такой встречи. — Charlotte Wischnewskaja, — читал он с бумаги. — was denkst du, warum du hierher gebracht wurden? — И, заметив, что она не поняла, добавил на ломаном русском: — Почему тебя сюда принести? — Я незнаю. — Она замахала головой.  — weißt du, was deine Mutter macht? — он сложил руки перед собой, подаваясь вперед.  — Она врачом работает... — Und hast du gewusst, dass sie den Partisanen geholfen hat? — Что? — она распахнула глаза и несколько секунд просто глядела на немца, а затем наконец отмерла.  — Нет, нет. Nein! Это ошибка! Такого не может быть! — она встала со стула. Немец не дрогнул. Лишь поднял брови, вновь окидывая девушку взглядом с ног до головы.   — Deine Mutter hat lange Zeit geholfen, Partisanen zu behandeln, Medikamente zu geben und sie zu verstecken. — он постукивал пальцем по столу в такт перечисления преступлений. — Нет! Она бы никогда! Она бы не стала! — казалось она ели стояла. Её немного трясло, что не осталось без внимания синих глаз. Слезы, прозрачными струйками потекли по уже пролитым дорожкам. Громкое прерывистое дыхание разносились по комнате, наполняя её отчаяньем и злостью.  — Aber es ist so. Sie hat alles erzählt, der Tod erwartet sie. — Нет. Убейте меня вместо неё. Пожалуйста. Умоляю. — она сложила сильно дрожащие руки перед собой. Слезы уже целой рекой стекали с щёк, капая на ее колени.  — deine Mutter hat alles erzählt im Austausch für dein Leben. — Нет, нет, нет... — шептала она сквозь слезы и всхлипы.  — Умоляю, прошу, не убивайте её. — она нашла в себе силы посмотреть в глаза офицеру. Она даже подошла ближе к столу. — Пожалуйста. Я ведь спасла вас! — её руки уперлись в край стола.  Эти слова пробили в нём ещё одну трещину — Ich kann dir nicht helfen. — ответ прозвучал ровно, только немного тише, но он отвёл взгляд.  — Н-нет, нет! Пожалуйста. — всхлипы мешали говорить, воздуха не хватало. — Beruhige dich und setzt dich. — жёстко приказал он. Девушка помотала головой упираяясь в твёрдый стол руками.  — Bitte... hinsetzen. — добавил он тише. Через время она все таки вернулась на стул. — Hast du außer deine Mutter und Großmutter jemanden? — девушка покачала головой.  — Нет. — тихо сказала она пытаясь остановить слезы.  — Du bist ganz allein... — он сказал это скорее себе, но все равно в слух.   — П-пожалуйста я могу увидеть маму? — — Gut. Lass uns vereinbaren: du darfst dich verabschieden, wenn du keinen Wutanfall bekommst. — он видел, что она не поняла, и холодно перевёл: — не плакать или ты её не видеть. — так получилось даже более чётко и понятно.  — Л-ладно. — она вытирала слезы, но они никак не прекращались.  Коридор к камерам был тёмный и сырой. Стены впитали в себя запах гнили и страха. Шаги Фэлла и Чарли гулко отдавались, будто в пустом колодце. Девочка шла рядом, но чуть позади.  За поворотом тянулся ряд дверей с решётками. У каждой — тень хмурого охранника. — Fünf Minuten. — бросил Фэлл холодно, и один из солдат, словно механизм, открыл нужную дверь. Внутри пахло холодным железом и влажной одеждой. Казалось, сами стены дышат могильным, сыроватым воздухом. На узкой койке сидела женщина — та самая, чьи глаза Фэллу показались знакомыми. Рыжие волосы её были растрёпаны, грустное лицо было наполнено печалью и несколькими синяками. Она подняла голову, и в её взгляде было всё — усталость, страх… и невероятная нежность, когда она увидела дочь. — Чарли… — её голос дрогнул. Она привстала, и тут же села назад, ощущая крепкие объятья доченьки.  Девочка сразу рванулась к ней, и руки матери обхватили её так крепко, понимая что это последний раз. Несколько секунд они просто прижимались тело к телу, будто пытаясь ухватится друг за друга чтобы никогда не отпускать.  Фэлл стоял облокотившись на стену вне камеры. Он специально стал подальше. Просто не хотел видеть такой личный для девушки момент. Но его глаза не отрывались от двух родных друг другу людей за решеткой.  Он никогда никого не обнимал с такой любовью. Он даже не знал, обнимал ли кого нибудь когда-то. Разве что совсем давно в детстве. Такие чувства всегда обходили его, словно считали его недостойным человеческой любви. Пожалуй, он любил только свою мать и отца. Их давно не было в живых, но их яркие, тёплые образы навсегда остались в голове офицера. Все что у него от них было — записки и письма. Письма что он перечитывал каждый раз когда жизнь превращалась в пустое существование. Он и до сих пор их читал, мысленно представляя что эти слова это не были всего лишь текстом на бумаге, а настоящим разговором дома на кухне. — Мам, — голос Чарли сорвался. — Скажи, что это ошибка… пожалуйста... — Тсс… — мать провела ладонью по её волосам. — Не плачь, слышишь? Не надо. — Они… они сказали… — Чарли глотнула слёзы. — Что тебя… что тебя… — она не смогла договорить. — Я знаю, — мягко перебила мать. — Но ты должна жить. Поняла? Жить, милая. Ради меня. Ради бабушки. — Я не хочу без тебя! — слова вырывались сквозь рыдания. — Доченька, у тебя ещё все впереди. — рука матери пала на кудрявые, пышные волосы, нежно поглаживая их. Поцеловав дочку в лоб, она взяла ее лицо в ладони, вгляделась в неё, словно запоминая каждую черту. — Ты сильнее, чем думаешь. Ты справишься. — она улыбалась. Действительно тепло улыбалась, ни смотря ни на что. Ее выдавали только поблескиванья застеленных водяной пеленой глаз. За дверью кашлянул охранник, напоминая о времени. — Мама… — Чарли вцепилась в её пальцы, будто боялась, что, отпустив, потеряет навсегда. — Я тебя люблю… — И я тебя люблю, солнышко. Больше всего на свете. — Мать поцеловала её в лоб и тихо добавила: — Иди. Фэлл смотрел в другую сторону, но его слух все равно резали фразы двух девушек. Он чувствовал себя хуже чем когда либо. Внутри что-то медленно оседало тяжёлым, неподьемным камнем. Вина.  Охранник шагнул вперёд, и руки матери соскользнули с плеч дочери. Чарли выглядела ужасно. Ужасно грустно и жалко. Дверь за её спиной закрылась с глухим звуком, который казался громче любого выстрела. Офицер не нашёл в себе силы ей что-то сказать. Он лишь словил пристальный взгляд её матери, поняв что она хотела сказать.  береги ее Отвернувшись, Фэлл просто пошел назад, даже не оборачиваясь.  Так они с девочкой и разошлись по разным сторонам. 

***

Узкий коридор тюрьмы остался позади, но казалось, что его запах сырости и железа всё ещё цепляется к коже, к волосам, к дыханию. Чарли шла медленно, будто ноги налились свинцом. Вихрь мыслей гудел в голове, рвал её изнутри. Образы матери, её улыбка сквозь слёзы, слова — всё снова и снова вспыхивало перед глазами. Сначала она пыталась думать о чём-то другом — о бабушке, о любимой, пушистой кошке мусе, даже о том, что приготовить поесть завтра… Но всё это тут же сметалось одной-единственной мыслью о маме. Холодный, колючий воздух снаружи обжёг лицо, но не принес облегчения. Чарли шла по узкой улице, и каждый шаг отдавался глухим стуком в голове. Дома и люди казались безжизненными, будто весь мир устратил свои краски.  Она не заметила, как подошла к дому. Руки нащупали тяжёлую подъездную дверь, и она, будто действуя на автомате, толкнула её, шагнула внутрь и захлопнула за собой.  Тишина в квартире ударила сильнее любого крика. Всё, что сдерживалось на улице, разом вырвалось наружу. Спина прижалась к холодной стене, колени подогнулись. Она медленно сползла вниз, пока не оказалась на полу. И тогда слёзы хлынули, горячие, обжигающие. Чарли закрыла лицо ладонями, и глухой, почти звериный плач наполнил маленькое пространство прихожей. Это был не просто плач ребёнка — это был крик утраты, крик от осознания, что никто и ничто не сможет вернуть её маму. Сквозь всхлипы она пыталась ухватиться за слова, сказанные матерью: «Живи…» Но сейчас они казались невозможными. Жить без неё? Как? Все потеряло смысл. Она сидела на полу, пока слёзы не иссякли, оставив после себя только пустоту и тихий, рваный вдох, за которым следовало глухое молчание, словно больше нежилого дома.

***

Прошло три недели. Три недели, за которые Фэлл выкурил столько пачек сигарет, сколько кажется ни курил за всю жизнь. Для него это было непривычно. Конечно, он мог позволить себе пару затяжек поздно вечером, когда мысли просто мешали, но теперь сигареты исчезали одна за другой, почти незаметно. Он сам удивлялся этой новой привычке, но остановиться не мог.  Теперь он курил, чтобы глушить шум в голове, чтобы спрятаться от давящего на грудь чувства. Он точно знал, из-за кого. Из-за рыжих, как осенний лист, кудрей. Из-за фиолетовых глаз и из-за того тяжёлого, невыносимого чувства вины, которое возвращалось всякий раз, когда он позволял себе о ней подумать. Он не понимал, что с ним происходит, и почему вообще допустил в себе такую слабость С тех пор как добродушный, нежный и улыбчивый образ поселился в голове немца, он перестал себя узнавать. Будто теперь он перестал жить на автопилоте и самостоятельно принимал каждое решение.  Он мог быть на совещании, подписывать бумаги, слушать доклады, но мысль о ней превращала все вокруг в расплывчатые пятна на холсте. Он бы все отдал, только забыть. Не встречаться с ней больше никогда. Только бы не заглядывать в эти печальные фиолетовые глаза и снова чувствовать это ужасное, довящее на все органы изнутри чувство. Он ненавидел, что она может вызывать в нём такие чувства. Ненавидел, что рядом с ней становился уязвимым. И она ненавидела. Только она ненавидела его. Настоящего. И Фэлл это знал — но от того не становилось легче. Наоборот, только грустнее.  С каждой новой сводкой, с каждым докладом, с каждым рутинным приказом её образ постепенно растворялся в повседневной серой массе военной службы. Камень на душе становился чуть легче и он почти перестал вспоминать ее голос. Почти. Он спал спокойнее, а количество потребляемых сигарет медленно, но верно уменьшалось. Он убеждал себя, что их пути уже не пересекутся, что можно перестать думать об этом. Но он не переставал, не получалось. Иногда, глубокой ночью наблюдая за лунным светом и звёздами он думал: а что там с ней сейчас? Жива она вообще? В тот день он собирал нужные документы со стола в папку и уже раздумывал над тем, как купит себе заветную пачку. Весь день он то и дело просил сигареты у подчинённых и коллег.  И вот, выйдя из черной машины, которую он специально попросил остановить чуть далше чем надо, просто чтобы прогулятся, он шагал пешком к магазину. Снег под сапогами  скрипел, а лёгкие жег холодный воздух.  Взглядом он пробежался по улице и застыл. Шарлотта. Она стояла далеко, подоль дороги, возле полуразбитого дома. В руках у нее был маленький свёрток — кусок чёрного хлеба, который она осторожно делила между двумя ребятами помладше. Дети ели жадно, но казалось, были очень рады. Он остановился и просто смотрел. Она выглядела чуть иначе, чем он запомнил. Лицо было бледнее, скулы были чуть сильнее выраженны а движения её были медленнее, без привычной энергии. Казалось она недояедала и всё же… она улыбалась этим детям. По настоящему, по-доброму. Внутри Фэлла что-то болезненно дёрнулось. Желание подойти мелькнуло и тут же погасло. Нет, он не хотел ее видеть. Он только забыл. Но что-то заставляло его просто стоять на месте, следя, как она бережно проводит ладонью по волосам одного из мальчишек и что-то тихо ему говорит. Он провел там ещё какое-то время, сам себе не признаваясь, что ему жаль. А потом она ушла, но взгляд с того места офицер не убирал ещё пару секунд. Будто надеялся что она повернётся. Или следил за тем чтобы она этого не сделала.  Вечером он сидел у себя в кабинете, в полумраке. Лампа на столе отбрасывала жёлтое, усталое свечение, не доставая до углов комнаты. Сигарета дымилась в пальцах, медленно сгорая. Он так и не сделал ни одной затяжки. Просто смотрел на тонкую струйку дыма, поднимающуюся к потолку, и думал. Образ её, стоящей у того дома, снова и снова всплывал в голове. Её тонкие пальцы, делящие хлеб. Её взгляд, мягкий и усталый. И улыбка…  Он поймал себя на том, что сжимает сигарету слишком сильно — пепел осыпался на стол, оставляя серое пятно на бумагах. Чёрт с ними, с бумагами. Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза, но это не помогло. Теперь он уже знал: та призрачная тишина в голове, которой он добивался эти недели, исчезла. Снова. И всё из-за одного случайного взгляда через улицу. Фэлл тихо выругался, затушил сигарету в пепельнице и налил себе спиртного. Горло обожгло, но легче не стало. Он не хотел снова втягиваться в это. Не хотел думать о ней, искать её в толпе, ловить обрывки воспоминаний. Но мозг, словно назло, уже прокручивал детали встречи, запоминая каждую мелочь. И он знал, что завтра, выйдя на улицу, будет невольно искать рыжие кудри среди серых голов.