Глава 5. Глаз Божий

Я знаю, ты моя награда

За годы боли и труда,

За то, что я земным отрадам

Не предавалась никогда,

За то, что я не говорила

Возлюбленному : "Ты любим",

За то, что всем я всё простила,

Ты будешь Ангелом моим.

Анна Ахматова

      Пребывание в Карлсбаде не отличалось особой радостью. Родственники встретили Жозефину достаточно холодно, видимо, не вполне одобряя её чересчур вольное поведение. Она хоть их и навещала, и они в рамках этикета не говорили ей прямо ехать назад, домой, но она всё равно очень быстро поняла, что ей здесь не рады. Поэтому она сняла номер в гостинице "Глаз Божий", зарегистрировавшись, разумеется, под вымышленным именем – всё же инкогнито она сохраняла, ведь находилась в Карлсбаде без ведома своего супруга. В общем-то барону безразлично теперь, чем занимается его жена, но всё же было не лишним избегать ненужных пересудов. Возвращаться домой ей не хотелось торопиться, ведь барон Штакельберг всё равно в отъезде, и вернуться должен нескоро.       Мысли же о детях не давали ей покоя в эти безрадостные дни. Жозефина вела переписку с адвокатом Либертом, который в своих письмах, выражая глубочайшее почтение, говорил, что шансов остаться полной опекуншей своих детей после возможного развода у неё немного. Слишком мало поддержки со стороны родственников. Хотя, Либерт однажды намекнул, что можно было бы прийти к компромиссу, если помириться и договориться с бароном. Жозефина зацепилась за эту мысль, как за спасительную соломинку. Всё же, дипломатичное решение конфликтов для неё было приоритетней.       Так прошло несколько дней, пока не пришли известия от того, кто совсем недавно вновь резко и неожиданно вошёл в её жизнь. Кто снова заставил поверить, что она не просто бедная вдова с детьми на выданье, а прекрасная женщина, безумно и горячо любимая. И навсегда, безоглядно и бесповоротно влюблённая. Письма от Бетховена взволновали её, и она впервые почувствовала, что не одна. Он хоть и за несколько вёрст от неё, но всё же мысленно рядом. Он был для неё ближе и роднее, чем кто-либо.       Ожидание его приезда превратилось в томную, сладостную пытку. Жозефину согревали мысли о её любимом Луи, но в то же время её гложило чувство вины за то, что она, порядочная и замужняя женщина, днями и ночами мечтает о постороннем мужчине. Но всё равно ничего не могла с собой поделать. Она страдала, но страдать по нему – это такое блаженство, которого она и близко не испытывала раньше. Это было не просто влечение (по крайней мере, не только оно), нет – это было нечто гораздо большее. Такое чувство испытывается только раз в жизни, когда встречаешь действительно родственную душу.       

***

      Конец июля наступил окончанием проливных дождей. Погода в Карлсбаде стояла самая летняя, по-настоящему курортная. Казалось, сама природа радовалась предстоящей встрече и торопилась скорее свести двух влюблённых.       В этот день Жозефина находилась в своём номере в "Глазе Божьем", составляя очередное послание Либерту. Ничто не могло потревожить её спокойствия и сосредоточенности, пока за дверью, на лестнице, не раздались торопливые шаги.       Она замерла, прислушиваясь. Затаила дыхание, когда сразу же узнала эти шаги, и сердце пропустило удар, даже само время, казалось, замедлилось.       А тем временем шаги приблизились, и, словно кульминационный аккорд увертюры, со скрипучим грохотом отворилась дверь. Жозефина резко обернулась, и перед её взором предстал тот, кого она хотела видеть больше всего. Помятый и утомлённый долгой дорогой, всклокоченный и слегка запыхавшийся от резкого подъёма по лестнице Бетховен замер в дверном проёме, его лицо светилось искренним счастьем.       Жозефина поднялась из-за стола, лучезарно улыбнувшись ему, но прежде, чем она успела шагнуть ему навстречу, Бетховен, театрально скинув цилиндр, стремительно ринулся к ней, упал перед ней на колени и обнял её стройный стан, прижавшись к нему головой. Жозефина успела только ахнуть от неожиданности.       – Милый, ты так внезапно, – в лёгкой растерянности пролепетала она, нежно запустив пальцы в его львиную шевелюру. От радости и переизбытка чувств начинала слегка кружиться голова.        – Летел так быстро, как только мог, Ангел мой, – с придыханием промолвил Бетховен, перехватил гладящие его голову руки и принялся расцеловывать.       – Я ждала тебя, – улыбнулась ничуть не удивившаяся его напору Жозефина.       – Знаю, и вот, я здесь...       Он поднялся с колена, всё ещё сжимая её руки в своих и, наконец посмотрев ей в глаза, увлёк её в долгий поцелуй, особо сладкий после томительной разлуки.       

***

      Глубокая ночь. Часы мерно отсчитывали минуты. За открытым из-за июльской духоты окном раздавался стрёкот сверчков и цикад. Жозефина с Людвигом не спали, несмотря на поздний час. Вместе лежали на просторной кровати, и молчали. Его голова покоилась на её груди, руками он обнимал её плечи, как самое драгоценное сокровище. А она нежно пальцами перебирала его волосы. Так близко он прильнул к ней, что всё же слышал размеренное биение её сердца. Их дыхание теперь смешалось и вторило друг другу.       Бетховен в блаженстве закрыл глаза, сделав очередной умиротворённый выдох. Найдя наконец покой на груди своей возлюбленной, он чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Если где-то и существует Рай на земле, то именно здесь. Нежные, ласковые пальцы Жозефины, гладящие его длинные, беспорядочные волосы, тепло её ладони, стук её сердца совсем рядом заставили его расслабиться, а на его лице появилась блаженная улыбка.       Всё это напомнило ему о детстве, далёком и нелёгком, и о его дорогой матушке – одной из немногих в его жизни, с кем связаны исключительно добрые и светлые воспоминания. То тепло и забота, которые она дарила своему старшему сыну, осталось в особом укромном местечке его сердца, как и смутное, но горькое и щемящее чувство боли и тоски...       Бетховен прогнал сейчас печальные мысли, отдавшись всецело нежности своей любимой.       А тем временем ночь неумолимо двигалась к рассвету. Тихие, сокровенные разговоры тонули в ней. Тайное свидание, скрывающееся в её томной скоротечности, придавало острую сладость поцелуям и обжигаюшую пылкость ласкам. Нет, одной ночи им явно было мало, поэтому так хотелось не торопить эту. Так отчаянно хотелось насмотреться, надышаться друг другом, ведь что ещё было желать двум несчастным влюблённым? Только это им и оставалось. И они научились ценить эти бесценные моменты, которые казались невозможными, но стали реальностью.       

***

      На следующие утро Бетховен отлучился в зарегистрированный им в этой же гостинице номер, чтобы привести себя в порядок и заказать завтрак. Жозефина осталась одна на какое-то время. Глубоко задумавшись о насущных проблемах, она мерила шагами комнату, периодически косила взгляд на стопку писем на столе.       Не выдержав, она подошла к столу и принялась разбирать корреспонденцию. Внезапно со спины её обняли сильные мужские руки, родным теплом окутав её, словно одеялом. Бетховен мягко перехватил её руку, в которой она держала одно из крайних писем Либерта, и вскоре послание оказалось у него.       – Кстати, ты так и не рассказала, как всё прошло с юристом, – проницательно и как будто немного философски заметил Бетховен, изучая подпись на конверте. Звучало это не как упрёк, а скорее как истинный интерес и предложение к обсуждению. Он не хотел давить на неё.       – Я не слышала, как ты вошёл, – отозвалась Жозефина, повернувшись к нему лицом, его свободная рука уверенно легла на её талию.       – Я даже постучал, – Бетховен слегка поднял выразительно бровь. – Но ты так глубоко задумалась, что оно и понятно...       Жозефина кивнула в сторону письма, что он держал в руке.       – Это последнее письмо от господина Либерта, – сказала она ровным голосом. – Можешь прочитать его, если хочешь. У меня нет от тебя тайн.       Бетховен отступил от неё на шаг, извлёк из конверта уже вскрытое письмо и начал читать. По мере продвижения к концу текста его лицо всё больше хмурилось. Под конец он чуть ли не кипел от негодования.       – "Предъявляются обвинения в халатности, бездействии и распутстве"? – Угрожающе прорычал он, сверкнув на Жозефину тёмными глазами. – "Требует полностью отстранить от воспитания всех шестерых детей"?       – Да, это ужасно, – вздохнула Жозефина. Она знала, что он злится не на неё, а на её мужа, требования которого были крайне ясно изложены в письме.       – Да что этот недоумок себе позволяет! – В ярости едва не прокричал Людвиг. – Думает, что раз жена, значит, может делать с тобой всё, что заблагорассудится?       Жозефина даже слегка раскрыла рот от удивления. Сколько она его знает, со всеми его повадками, вспыльчивостью и эмоциональностью, а таких слов от него раньше не слышала. Он переживает за неё и терпеть не может, что она подвергается таким унижениям.       – Либерт ещё говорил, что не всё потеряно, – рассудительно ответила она, стараясь хоть немного охладить его пыл.       Бетховен резко шагнул близко к ней, уверенно и настойчиво взяв её за плечи и отчаянно заглянув в глаза.       – Я пойду в суд! Если потребуется, выступлю на заседании на твоей стороне! Я всю Австрию на уши поставлю, но не позволю разлучить тебя с детьми!       Это были невероятно громкие слова. И кому, как не Жозефине, знать, что он горазд не только на них? Он действительно был смел не только на словах, но и на деле, и в этот раз её это испугало.       – Нет, Людвиг, не надо, – она взяла его за руки, посмотрела на него с отчаянной мольбой, голос её, до этого твёрдый, немного дрогнул. – Пожалуйста, тебя никто и слушать не станет, особенно учитывая наше прошлое... Ты ведь персона нон-грата у моей родни, даже с твоей известностью ты не сможешь и слова сказать против них. А за клевету на представителя благородного сословия, чего доброго, ещё в карцер посадят. Прошу тебя, милый, я не могу так потерять ещё и тебя!       "Потерять ещё и тебя". Она будто уже смирилась с участью отвергнутой матери. И всё же, нельзя было не признать её правоту.       Бетховен резко выдохнул сквозь стиснутые зубы и с досадой запустил пальцы в волосы. Собственная никчёмность и неспособность хоть чем-то помочь любимой снедала его.       – Да, ты права, – согласился он, печально кивнув головой. – Только обещай, что будешь стойка, настойчива и крайне осторожна.       Жозефина слабо улыбнулась и облегчённо произнёла:       – Да-да, конечно, обещаю...       Вдруг она слегка покачнулась, как при головокружени, глаза её на мгновение закрылись. Бетховен среагировал мгновенно, твёрдо взяв её за плечи, с тревогой ловя её расфокусориванный взгляд.       – Что с тобой? – Только и успел спросить он.       К счастью, настоящего обморока не случилось, и Жозефина, оставшаяся на ногах, поспешила его успокоить:       – Ничего... Это ничего, я просто немного устала.       Действительно, учитывая, что происходит в её жизни, можно списать такую секундную слабость на нервное напряжение, летнюю духоту и избыток чувств... Но Жозефина уже начала догадываться, в чём дело. Слабость и временная тошнота, мучившая её пару последних дней, говорили сами за себя.       – Давай присядем, – предложил Бетховен.       Он заботливо усадил её на кровать. Устроившись рядом с ней, он мягко притянул её к себе и прижал её голову к своей груди. А Жозефина, обняв его в ответ, покорно молчала, с горечью осознавая, что, возможно, последние моменты своей жизни проводит в объятиях человека, которого искренне любит, и который любит её. Он не знает, что уже сегодня она возвращается домой, в Эстонию, к детям и нелюбимому мужу.       Тихо, среди летнего птичьего пения, доносящегося с улицы, она заговорила с ним об этом. Он слушал, не выпуская её из своих объятий, а потом, отстранившись от неё, посмотрел ей в глаза без тени обиды или разочарования. Только понимание и принятие.       Жозефину поразило его спокойствие и эта грустная, смиренная улыбка. Что стало с тем буйным, вспыльчивым и ревнивым Бетховеном, которого она знала? Он так изменился за эти годы из-за возраста и глухоты? Нет, по его глазам, в которых огонь бунтарства смешивался с глубинной тоской и скорбью, она поняла, что он всегда был таким – чутким, сентиментальным, ранимым до глубины души. Он понимает, что расставание неизбежно, и в этот раз – навсегда, но принимает это. Если так есть, значит – так должно быть. Как бы им обоим ни хотелось быть вместе, иногда человек невластен над такими вещами.       Но стоит ли им так отчаиваться? Они уже и так одно целое на самом высшем уровне – духовном. И это уже навсегда, никакие расстояния и время это не разрушат. Если действительно любишь человека, тебе будет достаточно знать, что он на своём месте, что жив и здоров. Только так можно обрести им счастье.       – Если тебе что-нибудь понадобится, ты знаешь, как меня найти, – сказал ей Людвиг на прощание.       Жозефина порывисто обняла его, спрятав лицо в его груди, будто утаивая рвущиеся наружу слёзы. Всё же понимает, но как же всё-таки больно прощаться с ним.       Она протянула ему его письма из Теплице, и на его потрясенный, непонимающим взгляд ответила:       – Пусть они будут у тебя, как напоминание о нашей любви.       Бетховен покорно принял от неё свои же письма и, сглотнув вставший в горле ком, положил их во внутренний карман.       – А как же ты? – Тихо спросил он.        – Я сделала себе копии и надёжно спрятала, – улыбнулась Жозефина, чтобы хоть как-то смягчить это тягостное, долгое и мучительное, как ноябрьская ночь, прощание.       Бетховен, больше не в силах сдерживаться, в последний раз заключил её в объятия, зарывшись носом в её волосы и вдыхая их аромат, силясь навсегда запечатать в своей памяти. Кто знает, доведётся ли им снова свидеться? Обмениваться письмами они всё равно не смогут...       – Я всегда буду любить тебя, клянусь, – прошептал Людвиг ей на ухо, сжимая её всё крепче.       – Я тебя тоже, клянусь своей жизнью и жизнью моих детей, – с не меньшим жаром ответила Жозефина, уткнувшись носом в его плечо.       Так стояли мгновение, и ещё, и ещё... Казалось, прошло бесконечно много времени, но на самом деле – ничтожно мало для двух любящих, но разрывающихся от горя, сердец. Последний, особо долгий и горький, но такой необходимый, как глоток воды в пустыне, поцелуй и сбитое в край дыхание.       – Прощай, любовь моя, – выдохнула Жозефина напоследок.       Она вновь посмотрела в его глаза – глядя именно в эти глаза она мечтала теперь умереть.       – Прощай, мой Ангел, – вторил ей Людвиг.       "Прощай" прозвучало невероятно фатально, как прыжок в пропасть. Буквально через несколько мгновений в номере отеля "Глаз Божий" остался лишь аромат её духов, напоминающий о произошедшем в этих стенах таинстве.       

***

      Очередная яма на дороге довольно сильно тряхнула почтовую карету, заставив задремавшего Бетховена проснуться. Он отодвинул шторку на окне и посмотрел на проносящиеся за ним пейзажи. Где-то там, далеко-далеко, его бессмертная возлюбленная направлялась на север, в далёкую Эстонию. А он снова возвращался в Теплице. На душе было пусто и тревожно. И – он чувствовал – это уже не пройдёт. Сердце всё ещё билось, силы ему давала оставшаяся в нём, бережно хранимая любовь, которую уже ничего не заменит. Так будет до скончания его дней.       Август вступал в свои права. Курортная жизнь в Теплице продолжалась своим чередом. А вместе с ней продолжалась и его – Людвига ван Бетховена – жизнь.