Глава 4. В разлуке

"Да, я решил скитаться вдали до тех пор,

пока не смогу прилететь в твои объятия и, найдя у тебя безраздельно родной очаг, послать свою душу, обвитую тобою,

в царство духов."

Отрывок из письма к Бессмертной возлюбленной

      Новый порыв шквалистого ветра принёс с собой очередную волну ливня, нагнув верхушки деревьев, растущих вдоль просёлочной дороги. Непрекращающийся вот уже почти сутки проливной дождь превратил лесной тракт в непроходимое грязевое месиво. Разбушевавшаяся стихия будто не желала отдавать законные бразды правления лету, которое было в самом разгаре.       В такую незавидную погоду худшим решением было – ехать с почтовой каретой по непроверенному и ненадёжному маршруту. Это с большей долей вероятности чревато сломанной и застрявшей в грязи повозкой.       Именно это случилось с почтовым экипажем, следовавшем в Теплице. На последнем переезде карета попала в особо крупную колдобину и увязла в непроходимой трясине. Четвёрке бедных, измотанных лошадей не хватало сил вытащить её. Даже фитильные фонари на карете не давали достаточно света в тёмной ненастной ночи.       Передвигаясь практически вслепую, наощупь, Бетховен со всей силы навалился плечом на заднюю часть кузова, увязая по щиколотку в грязи. Цилиндр не спасал от проливного дождя, плотный дорожный плащ тоже промок до нитки. Рядом с ним карету толкали два почтальона, пыхтя от натуги. Кучер спереди подгонял загнанных, жалобно и протестующе ржущих лошадей.       Очередное усилие – очередной провал. Тяжёлая карета с тревожным треском оси и колёс вернулась в исходное положение. Бетховен снова со всей силой налёг на несчастное транспортное средство, и раскат грома заглушил его натяжных крик.       Эта борьба продолжалась, казалось, вечность. И всё же, вытащить карету из грязи удалось только когда на горизонте едва-едва забрезжил рассвет, почти незаметный за плотной завесой дождя. Кое-как поправив треснувшую ось, почтальоны смогли продолжить путь. К утру дождь немного стих, видимость улучшилась, а вода, беспощадно размывающая просёлочную дорогу, довольно быстро впитывалась в землю.       "Ничего, до Теплице осталось совсем немного", – думал вконец вымотанный ночным происшествием Бетховен и, прислонившись к стенке кареты головой, погрузился в беспокойный сон.

***

      Наконец карета, особо сильно качнувшись, остановилась, заставив задремавшего Бетховена, вздрогнув, проснуться. Прибыли на станцию Теплице. Уже было четыре часа утра, с досадой заметил Бетховен. А ведь он рассчитывал прибыть в Теплице раньше, ещё ночью. Но, ничего не поделаешь, сейчас он был просто рад, что этот ночной дорожный ужас закончился.       Началась долгая и утомительная процедура регистрации в полиции, что тоже заняло достаточно времени. Слава богу, и она прошла успешно, и теперь уставший путешественник мог, наконец, отдохнуть и привести себя в порядок.       На следующий день, сидя за столом в самом обыкновенном номере временной гостиницы, в которой ему пришлось находиться, пока решаются вопросы с документами, он задумчиво смотрел в окно, перебирая в пальцах сточенный карандаш. Третьего дня уже как всё решительно поменялось в его жизни, он чувствовал это. Думы о произошедшем в Праге неумолимо одолевали его. Спустя некоторое время размышлений, он быстрым и размашистым почерком вывел на бумаге:       «6 июля утром.       Мой ангел, моё всё, моё я. Лишь несколько слов сегодня, и именно карандашом (твоим). Только до завтра точно установлено место моего проживания; как бессмысленно теряется время на такие дела!»       Бетховен ненадолго прервался, вновь задумавшись. Он невольно погрузился в воспоминания о разговоре, который вот уже третий день волнует его сердце.

***

      – Что же теперь с нами будет? – Вполголоса спросил он, прижимая к себе Жозефину и мягко пропуская пальцы через её шелковистые волосы.       Она пошевелилась, подняв на него взгляд.       – Кажется, я понимаю, о чём ты, – ответила женщина. – Ведь я замужем...       – Да, это...       Оба понимали, что это для них значит. То, что происходило между ними – чудовищная ошибка или попытка вопреки всему всё же быть вместе? Или, может, это долгожданная награда за пережитые страдания, что была словно мёд, отравленный ложкой дёгтя? Ведь то, что уготовило им провидение, послав эти, безусловно, страстные, опьяняющие, но губительные чувства – самое настоящее мучение.       Конечно же, он знал о том, что Жозефина второй раз вышла замуж, за барона Кристофа фон Штакельберга, и что в браке родилось ещё двое дочерей. Сразу после разрыва он думал, что не сможет жить без неё и что никогда не простит ей другого замужества. Но, если первое в какой-то мере сбылось (это он понял только сейчас), то со вторым он смирился.       Бетховен приподнялся на локте рядом с ней, мягко заправил Жозефине за ухо выбившуюся прядь волос. Взгляд был полон нежности, но в душе неприятно скрежетали скрипки. Эта женщина, волею судьбы или по чистой случайности оказавшаяся сегодня с ним, которая любила его беззаветно, была всё же не его. По крайней мере, не так, как он хотел бы.       Навеянные воспоминанием, на бумаге появилось ещё несколько строчек:       «К чему эта глубокая печаль, когда говорит необходимость? Разве может существовать наша любовь без принесения ей жертв, не требуя отдачи всего? Разве можешь изменить ты то, что ты не всецело моя, я не всецело твой? О Боже, взгляни на чудесную природу и успокой свою душу тем, чему должно быть.»       Той ночью всё изменилось. Не только его гордость пала в этом бою, но и принципы. Такова его любовь к ней.       – Людвиг, послушай внимательно, пожалуйста, что я сейчас скажу, – тихо и серьёзно сказал она. Бетховен вежливо кивнул, после чего она смогла продолжить. – Пусть я отдана другому, я хочу, чтобы ты знал, что в моём сердце никого, кроме тебя, не было и нет. Даже не сомневайся в этом.       – Я верю тебе, – твёрдо произнёс Бетховен, взяв её руку в свою и коротко поцеловал. В его словах была чистая правда.       «Любовь требует всего, и с полным правом, а это означает: мне быть с тобой, тебе – со мной. Только ты так легко забываешь, что я должен жить для себя и для тебя; будь мы полностью соединены, ты бы этим мучилась не более, чем я.»       Он снова взглянул на неё, и её нежная, благодарная улыбка отозвалась песнью райской птицы в его сердце.       Воспоминание невольно развеялось, вернув Бетховена в реальность. Он взглянул в окно, за которым снова начался дождь. Тем лучше – по дождю всегда лучше мыслится, легче дышится и мечтается. Но в то же время этот дождь напомнил о ночном приключении. Бетховен снова принялся за письмо.       «Моё путешествие было ужасным, и я сюда прибыл только вчера утром в четыре часа. Из-за нехватки лошадей почта избрала другой маршрут; но какая ужасная дорога; на предпоследней станции меня предостерегали от ночной поездки, пытались запугать переездом через лес, но это меня лишь подзадорило, и я допустил ошибку – на такой ужасной дороге карета не могла не сломаться: непроезжая и изрытая просёлочная дорога. Когда бы не такая пара почтальонов, я бы застрял посредине пути. Эстергази постигла такая же участь, хотя он ехал по другой, обычной дороге, причём в карете, запряжённой восьмёркой, а не четвёркой лошадей, как у меня. Впрочем, отчасти я и тут получил удовольствие, как всегда, когда мне удаётся счастливо что-нибудь преодолеть.»       Он ещё раз перечитал написанное и с удовлетворением кивнул. Затем принялся за заключительную часть.       «Теперь быстро от внешнего к внутреннему. Мы, наверное, вскоре увидимся, сегодня я не могу ещё поделиться с тобой соображениями насчёт своей жизни, пришедшими мне на ум этими днями. Будь наши сердца неразлучно соединёнными, у меня, конечно, подобные мысли не возникали бы. В груди моей скопилось многое, что надо тебе сказать, – ах, бывают минуты, когда я убеждаюсь, что слова – совершенное ничто. Будь бодрой – оставайся моим верным единственным сокровищем, моим всем, как я твоим; остальное, что должно с нами статься и чему надлежит произойти, да ниспошлют боги.       Твой верный Людвиг.»       Он поставил точку и бережно сложил письмо в конверт. Он хотел сразу его отправить, но у него были ещё дела относительно лечения, которые не терпели отлагательств. Нужно было встретиться с лечащим его доктором и обсудить план терапии, поэтому он собрался и отправился на эту встречу, намереваясь сразу после заскочить на почту.

***

      Консультация с врачом продлилась дольше, чем предполагал Бетховен, но зато успешно и плодотворно. Однако, на почту он смог отправиться только ближе к вечеру. Но там его ждало разочарование.       Вернувшись в номер и скинув промокший плащ, он положил письмо, которое всё это время ревностно охранял от дождя – не дай боже промокнет – на стол. Не сказать, что он был в хорошем расположении духа, поэтому единственным способом успокоить взволнованную душу было – поделиться своими мыслями и чувствами с той, которая, несомненно, их поймёт. Он снова взял бумагу и карандаш.       «В понедельник вечером 6 июля.       Ты страдаешь, моё самое драгоценное существо. Только что я узнал, что письма необходимо сдавать рано утром. Понедельник, четверг – вот единственные дни, когда почта идёт отсюда в К…       Ты страдаешь...»       Он писал, а поток мыслей неизменно возвращал его к возлюбленной и встрече с ней в Праге.       Её глаза блестели в лунном свете. В их бездне отражались ровно те же мысли, что мучили и его. Это не укрылось от Бетховена, который знал и видел её душу.       – Я понимаю, что тебя это гложет, – деликатно проговорил он. – Поверь, и меня тоже, – он приблизил своё лицо к её так, что их дыхание теперь смешивалось. – Но ты не обязана держать свою боль в себе.       Он видел, что Жозефине плохо. Что её положение её невероятно тяготит, что она оказалась на перепутье, встав перед самым страшным выбором: выбором между разумом и сердцем. Ему так хотелось хотя бы немного облегчить её ношу, помочь ей выйти из разгоревшегося внутри неё самой конфликта с наименьшими потерями. Ведь только вместе они смогут с этим справиться.       – Ты ведь не просто так приехала в Прагу одна, оставив семью, я прав? – Почти интимным шёпотом продолжил он.       Жозефина посмотрела ему в глаза с благоговением.       – Да, ты прав, – тихо ответила она.       – Скажешь, зачем? – Прямо, но осторожно спросил Бетховен.       Она немного помолчала, но всё же кивнула и начала свой рассказ.       В Прагу она приехала за юридической консультацией к некому господину Либерту – адвокату, давно занимающемуся делами её семьи. Дело в том, что финансовое состояние семьи в последнее время оставляло желать лучшего. Жозефина вкратце рассказала, что барон фон Штакельберг оказался чуть ли не на грани банкротства, а обвиняют во всём её – его жену. Все: и сам барон, и её родственники. Скандал, устроенный мужем и закончившийся прямыми угрозами разводом и лишением прав опекунства над всеми детьми, стал последней каплей. С этого времени Жозефина считала себя покинутой женой, и ей уже была абсолютно безразлична судьба её супруга. Единственное, что держало её там – это её дети. Она не могла допустить, чтобы их навсегда отняли от неё. По факту, она и вышла во второй раз замуж лишь чтобы в случае её смерти дети не остались без защиты, сама прекрасно понимая, что обрекает себя тем самым на вечное несчастье. И рисковала она сейчас, без ведома супруга уехав в другой город, тоже ради них, ибо оставлять их с этим безответственным, малодушным человеком ей претило.       – Это слишком жестокая жертва для тебя, – сочувственно прошептал Людвиг, прижавшись лбом к её плечу. – Мой ангел... Мой бедный ангел... Мне невыносимо было видеть, как ты разрываешься между детьми и мной, но я не мог позволить тебе отказаться от них ради меня.       Именно это он и любил в ней: её решимость, стойкость и самоотверженность. Его бесконечно трогала её трепетная любовь к детям и готовность буквально на всё ради их блага. Именно такой женщине он уже второй раз отдал своё сердце. И оно болело за неё.       Жозефина снова посмотрела ему в глаза, нежно проведя пальцами по его гладковыбритой щеке. Бетховен инстинктивно ткнулся носом в её ладонь.       – Разве в любви есть место эгоизму? Любви без жертв не бывает, – тихо с грустной улыбкой резонно ответила она.       В голове так некстати пронеслось: "Будь я дворянином, я бы вызвал этого Штакельберга на дуэль. Хотя, плевать я хотел на его титул". Но он не сказал этого вслух, потому что знал, что Жозефина не одобрит. "Окстись, дурная твоя голова, – Бетховен мысленно ударил себя по лбу. – Кто он, а кто ты? Откуда у тебя вообще такие мысли?". Хотя, барон фон Штакельберг был ненамного лучшей партией для Жозефины, чем Бетховен. Единственное его преимущество перед музыкантом – это титул. Только от этого не легче.       Бетховену ничего не оставалось, как толи с лёгким укором, толи с сожалением вздохнуть и покачать головой.       – Как всегда мудра. Но что же делать нам с любовью нашей?       «Ах, где бы я ни был, ты со мной. С собою и с тобой я беседую, представляю себе возможность своей жизни с тобой; какая жизнь!!!! О!!!! Без тебя – повсюду меня преследует благорасположение людей, которого, мне думается, я столько же мало стремлюсь заслужить, сколько мало и заслуживаю. Унижение человека перед человеком больно меня ранит. И когда я себя рассматриваю во взаимосвязи со вселенной, то что же представляю собой я и что – тот, кто наречён Величайшим? И всё же в этом снова проявляется божественная сущность человека.»       – Мы что-нибудь придумаем, – заверила его Жозефина. – Любовь, тем более такая, как наша – величайший дар божий, от него нельзя отрекаться, нельзя им пренебрегать.       – Я согласен с тобой, – ответил Бетховен, нежно поцеловал её и прижался своим лбом к её лбу. – Я люблю тебя и не хочу снова потерять.       – Я тоже...       Действительно, в их случае бессмысленно бежать от своих чувств и пытаться отвергнуть их, даже если весь мир против них. Они уже однажды пытались убить свою любовь – не вышло. И не принесло ничего, кроме страданий. Может, на этот раз судьба будет к ним милосерднее?       С такими глубокими философскими мыслями Бетховен подошёл к заключению нового письма:       «При мысли, что первое известие от меня ты получишь, пожалуй, только в субботу, я плачу. Как бы ты ни любила меня, я люблю тебя всё-таки сильнее. Но никогда от меня не таись – спокойной ночи. Как принимающему ванны, мне пора спать. Ах, Боже, – так близко! так далеко! не является ли наша любовь истинно небесным строением, столь же прочным, однако, как и небесная твердь.»       Завершив письмо и вздохнув от осознания того факта, что отправить его он сможет только через три дня, Бетховен отправился спать.

***

      Новый день начался всё с тех же мыслей и, конечно же, нового письма.       «Доброго утра 7 июля.       Ещё лежа в постели, я стремился мыслями к тебе, моя бессмертная возлюбленная, – то радостными, то снова грустными, – ожидая ответа судьбы, внемлет ли она нам. Жить я могу, либо находясь вместе с тобой всецело, либо никак. Да, я решил скитаться вдали до тех пор, пока не смогу прилететь в твои объятия и, найдя у тебя безраздельно родной очаг, послать свою душу, обвитую тобою, в царство духов. Да, к сожалению, так должно быть. Ты совладаешь с собой, тем более что ты знаешь мою верность тебе; никогда ни одна другая не сможет завладеть моим сердцем, никогда – никогда! О Боже, почему надо отдаляться от того, что так любимо; и всё же моя жизнь в В., какова она теперь, – это жалкая жизнь.       Твоя любовь меня сделала одновременно счастливейшим и несчастнейшим. В мои годы я уже нуждаюсь в известной размеренности, ровности жизни, а возможно ли это при наших отношениях?       Ангел, сейчас я узнал, что почта уходит ежедневно, и для того чтобы ты скоро получила письмо, я должен заканчивать. Будь покойна – только путём спокойного рассмотрения нашего бытия можем мы достигнуть нашей цели, совместной жизни.       Будь покойна, – люби меня. Сегодня – вчера – какая тоска и слёзы по тебе – тебе – тебе – моя жизнь – моё всё, – прощай – о, продолжай меня любить – никогда не суди ложно о верном сердце твоего возлюбленного.       Навеки твой, Навеки мой,       Навеки нам.»       Новость о том, что почтовая карета отправляется из Теплице в Карлсбад каждый день, значительно улучшило настроение Бетховена. Едва закончив третью часть автографа и наспех разобравшись с лёгким завтраком, он немедля полетел на всех парах на почту. И, наконец, ему удалось отправить все три письма той, кто покорила все его мысли. С чувством выполненного долга Бетховен остался с надеждой получить от неё вскоре ответ.       Дальнейшие дни потянулись однообразной чередой. Бетховен после всех необходимых процедур с документами смог зарегистрироваться в гостинице – весьма милом местечке недалеко от основных источников и красивого большого парка. Начался лечебный курс, нудный и муторный, но весьма полезный для расшатанного здоровья композитора. Встречи с друзьями и знакомыми, а также прогулки по городу в те редкие дни, когда погода позволяла, скрашивали времяпрепровождение.       Ближе к середине июля в Теплице неожиданно приехал Карл фон Виллизен, что немного удивило Людвига. В ходе беседы во время прогулки в парке Виллизен невзначай напомнил Бетховену о его пренебрежении приглашением Варнхагена в Праге, на что композитор ответил, что у него на то была уважительная причина и что он принесёт свои самые искренние извинения Варнхагену в письме. К счастью, тактичный Виллизен не стал допытываться, что же такого срочного тогда произошло в жизни маэстро, и тема на этом оказалась закрыта. 14 июля записка Варнхагену от Бетховена была отправлена в Прагу.       Вскоре пришёл и ответ от Жозефины из Карлсбада. Бетховен вскрывал его одновременно с воодушевлением, благоговением и каким-то потаёным, невольным страхом. Но как только он начал читать каллиграфически ровные строчки, писаные её рукой, его сердце наполнилось лишь радостью и нежностью. Все сомнения, опасения, недопонимания давно остались в прошлом.       «Свет мой, милый мой Л.       Не передать словами, какую радость доставили мне известия от тебя. Эти письма храню трепетно, они наполнили тоскливые дни мои неугасимым светом, озарили верой и спокойствием моё безрадостное существование. Бесконечно благодарна тебе за все те слова, знай же, что мысли и чувства твои, что ты изволил выразить, мне очень близки, я понимаю их и испытываю нечто крайне родственное, если не сказать, что то же самое.       Я жду тебя, мой милый, чудо моё, считая дни до нашей встречи, перечитывая и целуя каждую букву, писаную рукой твоей.       Остаюсь навсегда преданная тебе,       навеки твоя, Ж.       P.S. "Глаз Божий". Увидит ли и сжалится ли над нами Господь?»       Это письмо стало весьма верным знаком. Подождав немного, пока дороги подсохнут после бесконечных дождей, 27 июля Бетховен с ближайшим экипажем направился в Карлсбад.