«Ты не хотел»

      Глава 11 «Ты не хотел.»       Длинные голубые волосы, обычно волочащиеся по полу и собирающие всю пыль, грязь и невесть что еще, сегодня были заплетены в тугой конский хвост. Несколько тонких непослушных прядок все же выбились из плена резинки и упали на лицо, скользнув по высоким скулам, но они не мешали ученому, тот даже не попытался заправить их обратно, слишком поглощенный происходящим перед ним. Янтарные глаза, сейчас были скрыты за толстыми стеклами специальных защитных очков. Эльф был в полной экипировке для проведения исследования — зрелище, надо признать, редкое, почти исключительное, хотя работал он без выходных и перерывов. Чаще всего глава «Астата» лишь выводит нужную формулу, исписывая поля блокнотов изящным, летящим почерком, и дорабатывает конечную версию продукта, не покидая своего кабинета. Он полностью контролирует процесс его создания, но напрямую не участвует — его роль сводится к внесению небольших, но точных правок и приложению инструкций. В его распоряжении находится довольно внушительный штат ученых сотрудников молодых, амбициозных, преданных, и исследования ведутся круглосуточно, без необходимости его непосредственного вмешательства. Пожалуй, если бы он полноценно участвовал в создании веществ, если бы его видели в лаборатории так же часто, как рядовых лаборантов, то его репутация среди сотрудников могла бы пошатнуться. Поскольку все знают его как лояльного, даже доброго начальника по отношению к своим людям. У Кристофера легко получилось выстроить образ успешного, умного и любящего лидера. Образ, который греет души подчиненных и заставляет их работать с удвоенным рвением. Он не обладал невероятной, всепоглощающей харизмой, от которой перехватывает дыхание, однако, когда появлялся в основном здании «Астата», то выглядел крайне обаятельно. Своим вниманием эльф не часто благословлял даже самых близких соратников. Это повлекло за собой лавину внимания и приток новых людей, готовых работать на него с той слепой преданностью, какая бывает лишь у тех, кто влюблен в собственные фантазии. Интересно, сколько бы из них в итоге разочаровалось, увидь они его обычный рабочий облик и образ жизни? Увидь они не прекрасного принца из сказки, а усталого ученого с покрасневшими глазами, склонившегося над колбами в белой, стерильной тишине… В лаборатории был включен весь основной свет до последней лампочки. Обычно отдаленные ее части остаются в темноте за ненадобностью погруженные в сумрак, но сейчас требовалась полная освещенность помещения. Каждый угол, каждая пробирка в штативе, каждая царапина на кафельном полу все было залито резким, почти хирургическим сиянием. Кристофер занят работой, которая требует полного безраздельного внимания, и никакой иной фактор — ни тень, ни шорох, ни случайный блик не должен отвлекать его от процесса исследования нового реагента. На самом деле такая деятельность, хоть и могла показаться со стороны напряженной, почти изнурительной, но она приносила ученому лишь удовольствие. Он с детским, незамутненным восторгом в глазах наблюдал за реакцией неизвестной соли на опаснейшие кислоты и щелочи. Жидкость в колбе меняла цвет, бурлила, испускала тонкие струйки пара. Мужчина записывал все происходящее в свой блокнот, аккуратно и легко проводя гелевой ручкой по бумаге, боясь упустить что-то важное. Основной его задачей было лишь первичное изучение нового материала поверхностное, ознакомительное. Однако после серии проведенных опытов ученый решил зайти дальше, поддавшись тому азарту, который знаком каждому настоящему исследователю. Эльф возымел желание провести реакцию разложения с солью засчет электролиза окислительно-восстановительной реакции, которая, при всей своей научной красоте, не совсем безопасна для экспериментатора. Но спокойная обстановка в лаборатории, где слышен был лишь мерный гул вытяжки да потрескивание электрических разрядов, и лучшее оборудование, сверкающее никелем и стеклом, располагали к возможности, от которой ни один уважающий себя ученый не отказался бы. И Кристофер, разумеется, не собирался отказываться. Он как раз тянулся к блокноту, чтобы отметить очередную реакцию, когда тишину разорвал грохот. Тяжелая дверь распахнулась не от толчка руки, а от удара всем телом. Металлические петли взвизгнули, гулкий, раскатистый удар створки о бетонную стену эхом прокатился по стерильному аду лаборатории. В проеме, залитом тьмой коридора, белый свет лабораторных ламп вырезал из мрака фигуру Винсента: огромную, дышащую, застывшую на пороге. Лаборатория замерла, тиканье хронометров отсчитывающих доли секунд, шипение реторт, бульканье кипящих растворов — всё смолкло разом, проглоченное ледяной волной его присутствия. Даже воздух, казалось, сгустился.       — Ты, сукин сын!       Голос Винсента не был криком. Это было низкое, гортанное рычание, звук, от которого у обычного человека волосы встают дыбом, а инстинкты вопят одно: «Беги». Он надвигался вперед, и каждый его шаг был подобен удару молота по наковальне.       — Я что, по-твоему, слепой щенок? Деревенский лох, которого можно наебать?       Его шаги были тяжелыми, неспешными ровно настолько, чтобы жертва успела прочувствовать весь ужас приближения. Сапоги впечатывались в стерильный кафель, оставляя за собой мокрые, грязные следы — темные кляксы на девственно-белом полу. Рука взметнулась в сторону резко, почти небрежно, и смахнула с ближайшего стола стопку бумаг и подставку с пробирками. Колбы с разноцветными жидкостями взлетели в воздух и обрушились вниз хрустальным ливнем. Звон был оглушительным тонким, пронзительным, режущим слух. А за ним последовало шипение, как от раскаленного железа, опущенного в ледяную воду, и в воздух поднялся едкий, удушливый запах, выедающий глаза и забивающий горло.       — Педрила чёртов! Подкинул жучка! В мою же куртку!       Он рывком двинулся дальше, и его широкое плечо встретилось с краем массивного лабораторного стола, заваленного приборами, бумагами и хрупким стеклом. Стол с грохотом опрокинулся от которого дрогнул пол под ногами. Провода взметнулись в воздух черными, извивающимися змеями. Стекло крошилось под сапогами с мерзким, хрустящим звуком, превращаясь в алмазную пыль. Шаги его резко участились. Тень от него металась по стенам и потолку: огромная, искаженная, ломаная, точно демон, сорвавшийся с поводка. И вот он — перед ним. Кристофер, в своем белом, проклятом халате, такой хрупкий, такой спокойный на фоне этого хаоса. Ладони Винсента с грохотом, от которого жалобно задрожала оставшаяся на полках посуда, обрушились на стол по обе стороны от Кристофера, загоняя того в ловушку. Столешница под этим ударом пошла глубокими вмятинами. От его лица, нависшего в считанных сантиметрах от бледного, почти фарфорового лица «ученого», исходил пар — горячее, влажное дыхание.       — Ну что, гений? — прошипел Винсент. Его алые глаза, налитые кровью, не моргали. Они впивались в Кристофера. — Объясняй. Объясняй, зачем ты это сделал. И следи за словами… — голос его упал до почти неслышного, интимного шелеста, от которого мороз пробежал по коже. — …они у тебя последние.       — Я все объясню!.. Только давай выйдем, а то, ну… здесь небезопасно…       Голос Кристофера, обычно ровный и мелодичный сейчас дрогнул, сорвался на едва заметную хрипотцу. Он говорил быстро, но осторожно, как говорят с диким зверем, готовым в любую секунду перекусить горло. Отвернул голову резко, почти инстинктивно и постарался как можно дальше переместить ее от вампира от этого тяжелого, обжигающего дыхания, опаляющего кожу. Тонкая шея напряглась, жилы на ней обозначились голубыми нитями. Обычно он старался как можно ближе держаться к мужчине, ища прикосновений. Однако сейчас всё было иначе. Тонкие, изящные пальцы полукровки, такие точные в каждом движении заметно дрожали. И далеко не от восторга неожиданной встречи с возлюбленным. Страх — липкий, холодный, первобытный сковал его изнутри, и лишь многолетняя выучка не позволяла этому ужасу выплеснуться наружу истерикой. Одна из его рук Винсента соскользнула со стола и молниеносно впилась в белоснежный халат на груди Кристофера. Пальцы сомкнулись, сгребая ткань в безжалостный ком. Тонкое сукно жалобно затрещало под этим напором, готовое вот-вот разойтись по швам, обнажая беззащитную бледность тела. Не отпуская, не ослабляя хватки ни на миг, Винсент притянул его еще ближе, так близко, что между их лицами не осталось и дыхания, и вонзился своим алым, пылающим взглядом в расширенные, почерневшие от ужаса зрачки ученого.       — Заткнись. Я еще не закончил.       Голос его был низким, почти утробным, и каждое слово падало тяжело, точно камень в стоячую воду.       — Мне плевать. Хоть сдохни тут от своей же гребаной химии. Мы никуда не выйдем.       Каждое слово он сопровождал легким, но отчетливым, почти ритуальным тычком лоб в лоб. Не ударом. Удар — это боль, это оскорбление действием, которое можно перетерпеть, стиснув зубы. Это было хуже. Унизительное, вдалбливающее движение, от которого кости черепа вибрировали, а мысли путались. Ви отшатнулся на полшага, разрывая дистанцию ровно настолько, чтобы эльф мог видеть всю бездну бешенства в его глазах, но не выпуская скомканный халат из своей мертвой, железной хватки. Белый свет лабораторных ламп тревожно моргал, попадая на разлитую по полу кислоту, и по стенам плясали искаженные, дерганые тени.       — Ты превратил меня в свой личный цирк, Крис.       Винсент процедил эти слова сквозь стиснутые, оскаленные зубы, и горячая, пахнущая металлом слюна брызнула на бледную щеку ученого, крошечная отвратительная капля застывшая, как клеймо. Эльф не посмел ее стереть.       — Ты что, думал, я не почую твой взгляд на затылке?       Он резко дернул за халат сильно, без предупреждения, — заставив Кристофера споткнуться, потерять равновесие и вплотную прижаться бедром к острому краю разгромленного стола. Металл впился в тело даже сквозь ткань, и эльф едва слышно втянул воздух сквозь зубы, но не издал ни звука.       — Так объясняй.       Винсент наклонился медленно, почти лениво. Его губы, горячие и сухие, почти коснулись острого, бледного уха Кристофера, и шепот, сорвавшийся с них, был обжигающим, точно струя пара над кипящим котлом       — Говори, как последняя шлюха, которая знает, что ее сейчас будут пиздить. С подробностями. Какая чёртова, блять, мысль пролезла в твою светлую голову, что ты решил творить эту хуйню?       Он, наконец, отпустил хватку пальцы разжались так же резко, как сомкнулись, и скомканный халат повис уродливой гармошкой. Но отпрянуть он не дал. Его тело, огромное и каменное, осталось нависать над эльфом непреодолимой стеной. Алые глаза, не мигая сверлили Кристофера насквозь прожигая до самого нутра и в их багровой, бездонной глубине не было ничего, кроме ожидания. Ожидания ответа. Или приговора. С каждым прикосновением грубым, безжалостным, с каждым толчком в свою сторону сердце Кристофера билось все более учащенно. Оно колотилось где-то у самого горла, отдаваясь гулом в висках и заглушая даже шипение разлитых реагентов. Эльфу не зажимали горло, не сдавливали трахею и вовсе пока не нанесли какого-либо физического вреда ни синяка, ни царапины, ни капли крови. Однако дышать ему было почему-то тяжело. Воздух, пропитанный испарениями кислот и яростью вампира, застревал в легких. И несмотря на их небольшую разницу в росте, в которой формально выигрывал ученый, у того так сильно подкосились ноги, предательски, позорно, что его силуэт на фоне нависшего Винсента казался малюсеньким, почти игрушечным.       — Ви, я… я знаю, что ты переживаешь насчет своей безопасности, но и я тоже…       Светлые, сухие искусанные в кровь губы произносили эти слова слишком тихо. Голос его был слаб было страшно, так страшно, что хотелось зажмурить глаза, сжаться в комок, исчезнуть, раствориться в этом едком тумане. Но даже держать глаза отведенными от чужих, пылающих алым огнем, казалось ужасно опасным.       — …Ты всегда знаешь, где меня найти, а я никогда не знаю, где ты, и… мне просто хочется понимать, что тебе не угрожает опасность, ведь вряд ли ты когда-нибудь обратишься за помощью ко мне.       Разлитые по полу конические колбы и пробирки начинали давать о себе знать. Где-то справа, у опрокинутого штатива тонкая струйка белесого дыма превратилась в густое, удушливое облачко. Ученый не смог сдержаться и обильно, надсадно закашлял резкий, кислотный запах веществ царапал горло, выедал слизистую, забирался в самые глубины легких. Винсент слушал молча. Не шевелился, не перебивал, даже не дышал, казалось. Но с каждой тихой дрожащей фразой с каждой жалкой вибрирующей ноткой в голосе Кристофера его челюсть сжималась всё сильнее и сильнее. Он не перебивал давал выговориться, излить эту жалкую приторную ложь до последней капли. В расширенных, янтарных глазах напротив всё еще теплилась влажная, трепещущая надежда глупая, детская вера в то, что слова, тихие и ласковые, смогут погасить это адское пламя. Эльф не видел слишком занят был собственным страхом, как алый взгляд Винсента становится не просто злым, а ледяным. Как из него уходит последняя искра желания слушать, сменяясь чем-то куда более страшным: брезгливым, вымороженным равнодушием палача, уставшего от молитв приговоренного.       Пощёчина прилетела внезапно, даже без замаха.       Хлёсткое, презрительное движение. Ладонь, еще секунду назад сжимавшаяся в побелевший кулак, распрямилась и полоснула по бледной щеке Кристофера, точно плетью. Звук — резкий, отвратительно звонкий эхом разнесся по разгромленной лаборатории. Голова эльфа мотнулась в сторону, светлые волосы хлестнули по лицу, залепив глаза и рот. Слова, те самые жалкие, тихие слова, оборвались на полвдоха, сменившись коротким, сдавленным всхлипом звуком, полным не столько боли, сколько унижения. На языке мгновенно расцвел солоноватый, теплый привкус металла, разбитая губа, тонкая струйка крови, побежавшая по подбородку. Винсент не отступил. Напротив, он подался вперед, заполняя собой всё пространство истерзанного. Он наклонился так низко, так близко, что тот, даже отвернувшись, даже зажмурившись, не мог спрятаться от этого взгляда. Чтобы чувствовал на своей пылающей от удара щеке его горячее, сбивчивое дыхание, в котором всё еще клокотала ярость тяжелая, смрадная, звериная.       — Не смей.       Голос Винсента был низким, глухим, лишенным прежнего накала. Пауза растянулась на бесконечность. Тишина давила на виски, закладывала уши, становилась почти осязаемой.       — Не смей прикрываться заботой.       Алый взгляд, не мигая, сверлил побледневшее, осунувшееся лицо ученого, и в его багровой глубине не было ничего, кроме презрения.       — Ты не переживаешь за мою безопасность.       Губы Винсента искривились в усмешке медленной, кривой, не имеющей ничего общего с весельем.       — Ты боишься остаться без контроля, маленькая шлюха.       Его пальцы снова впились в мятый, растерзанный халат, сминая тонкую ткань с той же небрежной жестокостью, с какой комкают ненужную бумагу.       — «Мне хочется понимать» … — процитировал он, растягивая слова с издевательской, садистской медлительностью, смакуя каждый слог. — Да нихуя тебе не хочется понимать, Крис.       Его голос упал до хриплого, проникновенного шепота интимного, почти ласкового.       — Тебе хочется, чтобы я был на поводке. Хочется всё контролировать. Не удивительно… ты ведь без контроля такой же бесполезный, как все те, кого ты ненавидишь.       Он медленно, изучающе склонил голову к плечу, не сводя с эльфа тяжелого, давящего взгляда.       Короткая, наполненная химическим смрадом и электрическим потрескиванием пауза. Где-то в углу что-то заискрило снова. Винсент дал своим словам время впитаться в кожу Кристофера, просочиться под нее вместе с холодным потом, вместе с дрожью, что била теперь все тело ученого. Он ждал. Ждал, когда смысл сказанного доберется до самого нутра, до той точки, где еще теплится что-то живое, и раздавит его. Вся эта тихая, вязкая атмосфера ни криков, ни грохота, лишь его собственное сердце, колотящееся где-то у горла, только сильнее останавливала дыхание. Воздух сделался плотным, как вода, и легкие горели, несмотря на бешено бьющееся в грудной клетке сердце, которое отчаянно, слепо старалось компенсировать нехватку кислорода. Но всё же к этому состоянию к этой удушающей, парализующей пустоте куда сильнее привели острые, точно бритва, слова Винсента. Казалось, что тот, кто сам слишком плохо понимает собственные эмоции, кто привык глушить их яростью и насилием, слишком хорошо, до неприличия точно понимал ученого. Поэтому каждая фраза, каждый выплюнутый с презрением слог казались больнее любой пощечины, больнее разбитой губы, больнее всего, что можно было сделать с телом. С бледного, почти фарфорового лица, по которому еще не сошел красный, воспаленный след от удара, стекла одна маленькая кровавая капля. Она скатилась по подбородку, задержалась на мгновение у линии челюсти и сорвалась вниз, разбившись о белоснежный, растерзанный халат алым броским пятном. Эта капля казалась безумно яркой, почти вызывающей во всё еще стерильной несмотря на посеянный хаос лаборатории. А за ней, с неестественной, оглушительной громкостью, нарушая внезапно образовавшуюся звенящую тишину, упало еще несколько капель кристальных, совершенно чистых, соленых. Они разбивались о пол беззвучно, но в этой давящей, могильной тишине их падение звучало громче колокольного набата.       — Единственный, кто тебя держал на поводке, это твоя семья.       Голос Кристофера изменился. Слова, произнесенные им, прозвучали неожиданно твердо, и в них, в самой их сердцевине, звенела сталь, которой он сам от себя не ожидал. Где-то вдали, в глубине разгромленной лаборатории, одна из пробирок та, что всё это время медленно, с тихим, заунывным скрежетом катилась к краю опрокинутого стола, как и другие ее «сестры», наконец-то достигла роковой черты и рухнула вниз с громким, пронзительным грохотом. Звук этот резанул по нервам, точно выстрел. Кристофер резко дернулся всем телом и от этого внезапного, конвульсивного движения с треском порвал кусок собственного халата ткань, и без того натянутая до предела, не выдержала. Тон его слов, еще мгновение назад бывший подобием успокаивающего, почти жалкого лепета, изменился. Он стал иным низким, надвигающимся, точно грозовой фронт, наползающий на беззащитный город. А до этого совершенно безэмоциональное, расстроенное, почти детское выражение лица исказилось в злую, отчаянную гримасу, в которой обнажились все те демоны, что он так тщательно прятал за маской кроткого гения.       — Я никогда бы не позволил себе такого счастья, как держать тебя при себе! — голос его сорвался, дал трещину, но не сломался. — Я всё время хватался за тебя в попытках защитить, пытаясь выразить искреннюю…— Он запнулся. Губы его дрогнули, сжались, точно он боялся произносить это слово вслух то самое слово, которое объясняло его отношение к вампиру, которое всегда лежало на поверхности, но которое он загонял обратно в горло, как рвотный позыв. — …а ты продолжаешь считать меня жалким и бесполезным. Знаешь, это жестоко, когда на твою беззлобную привязанность отвечают вот так, и упиваются своей правдой. Ты ничуть не лучше меня, раз даже не пытаешься понять и продолжаешь считать меня врагом, хотя я неоднократно, за столько лет, доказывал обратное!       Слезы, стоявшие в янтарных глазах ученого, становились уже не так заметны за его громкими, резкими словами. Словами, которые звучали так необычно, так странно, так чуждо из его уст, привыкших к тихим формулам и ласковому шепоту. Казалось, сам воздух в лаборатории содрогнулся от этой перемены. Он замолчал. Грудь его тяжело вздымалась, разбитая губа снова закровила. А затем он поднял глаза влажные, красные, но полные той страшной, отчаянной решимости, какая бывает лишь у загнанного в угол зверя. И добавил тише, но с такой убийственной, ледяной точностью, от которой даже ядовитый дым, казалось, попятился назад:       — И знаешь… я понимаю, откуда эта блядская привычка. Думаю, что твой папаша, от которого ты так пытался убежать, поступал с тобой так же.       Винсент не ответил сразу. Его челюсть сжалась медленно, алый взгляд не просто похолодел, погас. Стал пустым. Винсент медленно, выпрямился во весь свой немалый рост, расправляя плечи. Сделал полшага назад крошечный, издевательский шажок, давая Кристоферу мнимое, обманчивое пространство, глоток воздуха, который был нужен лишь для того, чтобы следующее падение стало еще больнее.       — …Вот, значит, как.       Он выдохнул это тихо, почти беззвучно, и в этом выдохе не было воздуха одна сплошная, концентрированная горечь. Слова повисли в отравленном воздухе лаборатории. Тишина натянулась до звона в ушах. В этой тишине было что-то неестественное, предгрозовое, и Кристофер, даже сквозь пелену слез и боли, почувствовал это. Почувствовал, как воздух сгущается, как давит на барабанные перепонки, как где-то в глубине вампира проворачивается огромный, ржавый механизм, готовый вот-вот сорваться с креплений.       А потом рвануло.       — Ты, закрой свою пасть.       Винсент взорвался. Голос его сорвался с невидимой цепи. Он шагнул вперед резко, без предупреждения, одним хищным движением вбивая Кристофера спиной в край чудом уцелевшего стола. Металл жалобно, пронзительно скрипнул, проседая под тяжестью двоих тел, и где-то в его недрах что-то надломилось с сухим, окончательным треском.       — Про моего отца, ты, блядь, говорить не будешь, или башку оторву, сука.       Палец ткнул в грудь ученого с такой нечеловеческой силой, будто Винсент целился пробить грудную клетку насквозь, раздвинуть ребра, добраться до самого сердца, что всё еще трепетало там, заходясь в безумном, паническом ритме.       — Ты нихуя не знаешь!       Слова вылетали рваными кусками.       — Ни-ху-я! Ты даже близко не стоял к тому аду, понял?!       Винсент рассмеялся истерично, коротко.       — Сравнил, блять…       Он наклонился вплотную, почти упираясь лбом в бледный, влажный от пота лоб Криса. Их разделяли жалкие сантиметры пространство, наполненное яростью, болью и чужим, неровным, обжигающим дыханием. Горячие, рваные толчки воздуха били в побелевшее, осунувшееся лицо эльфа, и тот чувствовал, как каждая капля этой ярости оседает на его коже.       — Не смей, — процедил он сквозь зубы.       Голос был сорван, хрипл, и каждое слово давалось ему с тем же усилием.       — Не смей говорить так, будто ты хоть что-то понимаешь.       Резкая судорога прошла по его телу от плеч до кончиков пальцев, и руки снова вцепились в ворот растерзанного халата, дергая Криса вверх, заставляя его подняться на носки, почти повиснуть в воздухе. Тонкая ткань жалобно затрещала, готовая вот-вот лопнуть.       — Не смей лезть в мою жизнь, не смей сравнивать меня с ним. И уж точно не смей, блядь, думать, что ты имеешь на это право.       Слова летели одно за другим, без пауз, сам задыхался от них захлебывался собственной яростью.       — Ты видел меня злым?       Винсент оскалился, обнажив клыки длинные, острые, влажно блеснувшие в мертвенном свете лабораторных ламп.       — Ты видел меня пьяным, в крови.       Он ткнул пальцем себе в грудь — туда, где под грязной, пропотевшей рубашкой бешено, надсадно колотилось сердце, готовое разорвать ребра изнутри.       — Но ты не видел, через что меня ломали. Так что закрой рот.       Он снова сократил расстояние наклонился еще ниже, почти касаясь пересохшими, потрескавшимися губами бледного, острого уха Криса. Шепот его был тихим, интимным, почти нежным.       — Не смей прикрываться моей болью, чтобы оправдать свой контроль. Просто, блять, не смей называть это заботой, когда тебе просто страшно остаться одному.       Резкий, судорожный вдох. Руки Винсента дрожали мелко, почти незаметно, но дрожь эта была не от слабости.       — Ты хочешь знать, почему я такой?       Он рявкнул это, и голос его ударил по стенам.       — Потому что меня ломали как псину.       Винсент резко выпрямился, отпуская халат, но не отступая ни на шаг. Нависал над эльфом тяжело, хрипло дышал.       — А ты…       Короткий, злой смешок сорвался с его губ полный горечи.       — Ты, блядь, не знаешь, каково это быть закрытым в темноте, без еды и воды. Без гребанного света, сука, в ебаном холоде. Где, чтобы выжить, мне приходилось находить хоть каких-то сраных насекомых и жрать их.       Его голос сорвался на хрип, на почти звериный вой, но он не остановился — не мог остановиться. Слова лились из него, точно гной из вскрывшейся раны, и каждое из них было пропитано такой болью, что воздух в лаборатории, казалось, стал еще тяжелее.       — Так что, блядь, не смей меня с ним сравнивать.       Удивительно, но эта реакция Винсента — взрывная, сокрушительная, заставившая       Кристофера сперва вжаться в стол, а после едва не повиснуть в воздухе, не разозлила находящегося на исходе эльфа. В один миг, в один короткий удар сердца, пропала вся злость. Даже обоснованная, даже та, что еще секунду назад жгла его изнутри раскаленным железом. Осталась лишь пустота, а следом за ней тяжелое, вязкое, как смола, сожаление. Его янтарные глаза, еще не просохшие от слез, теперь отражали только его сожаление. Глубокое, искреннее, лишенное всякой примеси самозащиты или лукавства.       — Ви, ты… ты не заслужил ничего из того, что пережил.       На этот раз ученый не отводил трусливо взгляд. Не прятал лицо, не пытался отпрянуть, даже понимая, что на него фактически направлен курок взведенный, дрожащий на спусковом крючке. Любое лишнее движение, любой неосторожный звук, даже не исходящие от самого главы «Астата», сейчас могли послужить еще большим триггером, той самой последней каплей, за которой последует непоправимое.       — Я был не прав, что всё это начал… оно просто… случайно вырвалось. Я не думаю так, и если бы знал, то не начинал бы всё это… ты не должен был всё это сейчас вспоминать из-за меня.       Кристофер при этом коротком, рваном, эмоциональном рассказе вампира, почувствовал знакомые мурашки. Он понимал. Не умом, а нутром. Понимал, о какой темноте идет речь… Поэтому не хотел продолжать ссору. Не хотел обороняться, оправдываться, нападать в ответ. Тонкие, холодные, чуть подрагивающие пальцы на секунду дрогнули сильнее дернулись, желая подняться, чтобы коснуться чужого тела. Чтобы лечь на напряженное плечо, скользнуть по каменной челюсти, нежно приободрить, погладить, утешить — так, как он умел, так, как делал сотни раз прежде. Но остались в прежнем положении. Замерли в воздухе, не дойдя каких-то жалких сантиметров. Вряд ли это то, что сейчас действительно нужно его возлюбленному. Вряд ли прикосновение — даже самое легкое, самое ласковое не будет воспринято как еще одно посягательство, как еще одна попытка контроля, как новая цепь, которую хотят накинуть на шею.       — Извини… я знаю, что тебе трудно верить мне, и я поступил действительно ужасно сейчас, но мне не хотелось. Я не хотел снова причинить тебе боль.       Голос его сорвался на последнем слове. Вампир молчал. Глупо, тяжело стоял посреди учиненного им же хаоса, и грудь его вздымалась рваными, неровными толчками. Воздух со свистом вырывался сквозь стиснутые зубы. Он медленно, почти заторможенно провел рукой по лицу широкой, грубой ладонью стирая пот. Пальцы прошлись по лбу, по щекам, по подбородку, оставляя за собой влажные, темные разводы, и замерли у рта, хотел заткнуть сам себя, но передумал.       — «Не хотел…» — тихо повторил он, почти беззвучно, горький смешок сорвался с губ. — Знаешь, Крис…       Винсент поднял взгляд.       — Самое хуёвое в боли… это когда её причиняют не со зла.       Он сделал шаг ближе, сокращая расстояние, что сам же создал мгновение назад. Один тяжелый, глухой шаг по усыпанному стеклянной крошкой кафелю.       — Ты не хотел.       Короткий кивок резкий, отрывистый, словно он соглашался с чем-то, что было очевидно им обоим.       — Конечно, не хотел. Вы все, блять, никогда не хотите. А потом я очнулся другим. С клыками… с телом, которое я не мог контролировать…Ты не хотел делать мне больно…       Винсент выдохнул сквозь зубы.       — Но ты сделал.       Плечи его наконец чуть осели едва заметно, на какой-то жалкий сантиметр.       — Знаешь, что меня бесит? — сказал он тихо. — Ты хочешь, чтобы я тебе доверял. После всего, что ты сделал со мной.       Винсент отвернулся. Резко делая шаг назад прочь от Кристофера, прочь от этого бледного, заплаканного лица, прочь от этих янтарных глаз, полных сожаления. Замолчал, глядя куда-то в сторону разбитых приборов. И впервые за всё это бесконечно долгое, выматывающее время не знал, что сказать дальше. Слова кончились. За этот разговор пауза наступала уже много раз — столько, что и не счесть. Кажется, молчание в целом давно уже стало неотъемлемой частью их отношений третьим, незримым, но вечно присутствующим собеседником, который говорит громче их обоих. Оно висело между ними в моменты близости, оно стояло стеной в моменты ссор, оно укрывало их, точно саван, когда не оставалось сил даже на взгляд. За столько времени, прошедшего с их знакомства долгого, мучительного, переполненного всем, чем только можно, они никогда еще не обсуждали ту первую, роковую встречу. Пожалуй, если бы она не была такой эта встреча, если бы в ней не было той крови, того предательства, той боли, то всё могло бы быть по-другому. Совсем по-другому. Но история не знает сослагательного наклонения, а прошлое не переписать, как бы ни хотелось. Кристофер и сам не знал, что сказать. Он не переводил взгляд. Смотрел и смотрел в широкую, каменную спину вампира. И прекрасно осознавал, глядя на эту спину, что тот вновь уйдет. Вновь покинет его. Конечно, ему хотелось бы как всегда, как сотни раз до этого зацепиться за него, вцепиться тонкими, холодными пальцами в рукав, прижаться лбом к напряженной спине и умолять остаться. Шептать, сбиваясь, глотая слезы, всё то, что он чувствует, всё то, что разрывает его изнутри. Но сейчас он больше всего понимал, чем это может обернуться. Руки его, поднявшиеся было в неосознанном, молящем жесте, упали обратно, бессильно повисли вдоль тела.       — …Да.       Голос его прозвучал тихо.       — И ты бы тоже хотел, если бы чувствовал, то же, что и я. Поэтому я готов ждать сколько угодно и буду пытаться загладить свою вину. Потому что всегда сожалел о сделанном.       И тишина, наступившая после, была самой тяжелой за весь этот бесконечный, выматывающий вечер.       — Ты можешь ждать сколько угодно, — глухо произнес Винсент, не поворачиваясь. — Но это ничего не исправит.       Он распахнул дверь, одним рывком.       — Ты тоже сделал из меня монстра, Крис, а теперь хочешь, чтобы я простил тебя. Ни за что.       Дверь захлопнулась за ним с тяжелым, глухим стуком, от которого дрогнули стены и жалобно зазвенели уцелевшие колбы.       Винсент шел по длинному коридору шаг за шагом. Свет, льющийся откуда-то спереди, становился всё ярче, всё резче, пока наконец не ударил в глаза ослепительной вспышкой. Холодный воздух, пахнущий дождем и приближающейся грозой, ударил в легкие. Винсент вышел наружу и остановился, прислонившись плечом к шершавой, холодной бетонной стене. Грудь его тяжело вздымалась, в висках стучало, а перед глазами всё еще стояло это лицо — бледное, заплаканное, с янтарными глазами, полными сожаления.       Он поднял взгляд к небу.       Над крышами зданий, над ржавыми антеннами и потрескавшимися трубами, над всем этим умирающим, задыхающимся городом медленно проплывало облако. Грязно-серое, и в его очертаниях, искаженных ветром, угадывалась фигура — вытянутая морда, оскаленная пасть, поджарое тело. Волк. Как тогда.              Винсент стоял на краю обрыва, вглядываясь в серое, бескрайнее небо. Ветер, мокрый и холодный, трепал его волосы, забирался под ветхую одежду, кусал кожу ледяными зубами. Облако, похожее на волка, проплыло над головой, подгоняемое порывом, и на мгновение закрыло скупое, угасающее солнце.       — Не спи.       Голос отца прозвучал так неожиданно и близко, что Винсент вздрогнул всем телом, точно от удара. Рик стоял всего в двух шагах, лениво прислонившись плечом к морщинистому, корявому стволу старого дуба. В его руках не было оружия только нож в потертых кожаных ножнах на поясе. Он смотрел на сына пристально, изучающе, с тем особым, тяжелым вниманием, от которого хотелось съежиться и исчезнуть.       — Я ждал этого дня, — голос Рика прозвучал низко и ровно, точно гул далекого прибоя.       — Хотел посмотреть, во что ты превратишься. И сегодня ты станешь мужчиной.       Отец медленно, почти торжественно снял нож с пояса и протянул его сыну, держа за лезвие, рукоятью вперед. Сталь тускло блеснула в умирающем свете. Винсент смотрел на клинок, на отблеск солнца на остро отточенной кромке, и не мог пошевелиться. Ноги приросли к земле, руки налились свинцом.       — Бери.       Рука поднялась сама — помимо воли, помимо разума, точно чужая. Пальцы неуверенно, робко сомкнулись на деревянной, отполированной чужими ладонями рукояти. Нож оказался тяжелее, чем он ожидал. Намного тяжелее.       — Там, — Рик коротко кивнул в сторону тропы, что уходила змеей вниз, к подножию холма, в сгущающиеся сумерки. — Ждет.       — Кто? — голос Винсента сорвался, сел почти на хрип, прорезав тишину вечера тонким, жалобным звуком.       — Тот, кто должен умереть.       Он шел вниз по извилистой дорожке, петляющей меж деревьев. Ветки цеплялись за одежду, корни норовили подставить подножку, а нож в руке становился всё тяжелее и тяжелее, оттягивая кисть к земле. А затем он застыл, увидев... человека. Мужчина сидел на корточках у догорающего костра. Обычный. Таких — тысячи. Грязная, залатанная одежда, висящая мешком на исхудавшем теле. Обветренное, опаленное солнцем лицо, изрезанное глубокими морщинами. Темные, почти черные круги под глазами — следы долгих, бессонных ночей. Он поднял голову, когда они вышли из-за деревьев, и в его глазах мелькнуло сперва удивление, а затем страх. Липкий, животный, парализующий.       Господин Рик...       Человек вскочил, отшатнулся, попятился к костру, едва не наступив в горячие угли.       — Я же всё отдал! Всё, до последней монеты!       Рик не ответил. Он просто встал в стороне — спокойно, почти расслабленно, сложил руки на груди и перевел взгляд на Винсента. В этом взгляде, тяжелом и немигающем, читался немой приказ. Древний, как сам мир. «Делай».       — Я... — Винсент сжал нож так, что побелели костяшки пальцев, а рукоять больно впилась в ладонь. — Он же безоружен.       — Тем проще.       Человек смотрел на них. Переводил взгляд с одного на другого с каменного лица Рика на бледное, искаженное ужасом лицо Винсента. На нож в его дрожащей, ходящей ходуном руке.       — Парень, послушай... я не знаю, что он тебе наговорил, но...       — Заткнись, — голос Рика прозвучал тихо, почти буднично, но прокатился в вечернем воздухе, как удар грома. — Ты уже мертв. Просто реши, как быстро.       Винсент сделал шаг. Потом еще один. Ноги не слушались — деревянные, чужие, они двигались сами, неся его вперед, к этому человеку, к этим умоляющим глазам. Мужик отступал, спотыкаясь о корни и камни, пока наконец не зацепился ногой за толстый, узловатый корень, взмахнул руками и тяжело рухнул на спину. Винсент навис над ним, глядя в эти глаза. В них отражался последний, умирающий свет костра — красные, пляшущие искры. И больше ничего.       — Пожалуйста... у меня дети... трое...       Нож ходил ходуном в руке. Лезвие дрожало, ловило отблески пламени, отбрасывало их в лицо Винсента. Он чувствовал, как по вискам стекает холодный пот, как сердце колотится где-то у горла, как тошнота подкатывает к самому рту.       — Винсент, не разочаровывай меня. Ты же можешь.       Он обернулся. Руки дрожали — мелко, противно, неудержимо.       — Ты думаешь, я учу тебя убивать? — тихо спросил Рик, и в голосе его не было ни злости, ни нетерпения. Только странная, пугающая ласка. — Нет. Я учу тебя выживать. Мир не прощает слабых. Тот, кто не может убить, будет убит. Ты хочешь быть убитым?       — Нет, — прошептал Винсент, чувствуя, как губы немеют, превращаются в лед.       Тогда смотри на меня.       Винсент послушался. Повернул голову, встретился взглядом с холодными, немигающими глазами отца.       — Ты не его убиваешь, — голос Рика звучал ровно, почти ласково, и от этой ласки мороз продирал по коже. — Ты убиваешь себя. Того себя, который боится. Того себя, который хочет, чтобы его пожалели. Того себя, который плачет по ночам. Убей его — и станешь свободным.       Винсент перевел взгляд на человека под собой. Тот плакал. Тихо, беззвучно, одними глазами. По щекам, покрытым грязью и копотью, текли слезы, оставляя светлые, извилистые дорожки на темной коже. Губы его шевелились, но слов уже не было — только молитва, обращенная к небесам, которые давно его не слышали.       — Прости, — выдохнул Винсент.       И ударил.       Руки затряслись мелкой, противной дрожью — такой, что зуб на зуб не попадал. Тугой, горячий фонтан брызнул в лицо, залил глаза, рот, щеки. Руки мгновенно стали липкими и скользкими, пальцы больше не слушались. Нож, лязгнув о камень, выпал из онемевших пальцев и отлетел в сторону, в грязь. Винсент отшатнулся назад, споткнулся о собственную ногу, и мир качнулся — резко, страшно, точно палуба корабля в шторм. Тошнота подкатила к горлу удушливой, горячей волной, и его повело. Разворачиваясь на ватных, непослушных ногах, цепляясь за воздух руками, он, спотыкаясь о корни и камни, побрел к кустам. Упал на колени в колючий, цепкий кустарник, и его вывернуло — мучительно, до желчи, до спазмов, до темных кругов перед глазами. Желудок сжимался в тугой, болезненный узел, спазмы вырывали из горла горькую, обжигающую жидкость, а перед глазами всё стояло это лицо. Застывшее. С открытыми глазами. С отражением умирающего костра.       Рик стоял рядом. Молча. Ждал.       Когда Винсент поднялся дрожащий, бледный, с красными от слез глазами и перепачканным рвотой подбородком, отец шагнул к нему. Впервые в жизни. Впервые за всё это бесконечное, серое детство. Шагнул и положил тяжелую, мозолистую, горячую руку ему на плечо. Ладонь легла твердо, уверенно, почти... по-отечески.       Ты выжил, — сказал Рик. — Ты сделал то, что должен. Теперь ты знаешь: ты можешь.       Из воспоминаний вырвал резкий, оглушительный удар грома, прокатившийся эхом по небу и заметавшийся меж бетонных стен. Звук был такой силы, что земля, казалось, дрогнула под ногами. Винсент вздрогнул всем телом, моргнул, прогоняя наваждение, прогоняя это лицо, этот нож, эту кровь на руках. Перевел взгляд на горизонт. Там, надвигаясь с востока, тяжело и неумолимо, наползала стена ливня. Сплошная, серая, непроглядная. Она пожирала город — дом за домом, улицу за улицей, — и в ее глубине вспыхивали беззвучные пока зарницы. Гроза шла на него. И Винсент, прислонившись плечом к холодной, мокрой стене, просто смотрел, как она приближается. Ждал. Чего — он и сам не знал.