Глава 9. Яд снов

Сумерки сгущались, превращаясь в ночь. Воздух стал холоднее, и каждый мой шаг отдавался глухим эхом в пустых переулках. Рука, пронзенная кунаи, ныла глухой, назойливой болью, напоминая о дневном уроке. Боль была… неприятной. Но знакомой. Старым товарищем. В своей конуре я первым делом сменил повязку. Рана затягивалась быстрее, чем должно было бы, — подлый лис делился своей энергией, хоть я и не просил. Под запёкшейся кровью уже виднелась молодая, розовая кожа. Я смочил тряпку в остатках воды и вытер лицо, смывая пыль и отпечаток чужих эмоций. Голод давал о себе знать назойливым урчанием в животе. Лапша Ируки осталась нетронутой, остывшей комком жира и муки. Я выбросил её в окно — пусть бездомные коты пируют. Моё тело требовало белка, силы, а не этой пустой углеводной трухи. Из-под кровати я достал заветный свёрток — тот самый, что приобрёл у старьёвщика. Крысиный яд, тёмный и зернистый, похожий на засохшую землю. Я аккуратно, кончиком того самого куная Учихи, нанес несколько крупинок на лезвие, вдоль уже существующей зазубрины. Пусть даже царапина от такого лезвия принесёт противнику несколько неприятных часов. Мелочь? Возможно. Но в битве между жизнью и смертью любая мелочь имеет значение. Работая, я чувствовал его. Кьюби. Он не спал, наблюдал за мной с ленивым, утолённым любопытством. После сегодняшней демонстрации его настроение заметно улучшилось. «Маленький Учиха узнал сегодня цену гордыни, — прорычал он в моём сознании, и в его тоне слышалось злорадное удовольствие. — Его лицо, когда он понял, что проиграл… бесподобно». «Он ребёнок, — мысленно парировал я, затачивая лезвие о камень. — Глупый и избалованный. Он научится. Или сломается. Мне всё равно». «Лжёшь, — послышался довольный рык. — Тебе не всё равно. Тебе интересно. Ты видел в нём вызов. Первый за долгое время». Я не стал отрицать. Возможно, в этом была доля правды. Саске был… перспективным. Раздражающе перспективным. Закончив с оружием, я погасил свет и лёг на голые доски кровати. Сон не шёл. Перед глазами стояли картины дня: искажённое яростью лицо Саске, испуганное лицо учителя, решительное — Хинаты… и уставшее, полное тяжёлого вопроса — Ируки. «Он боится тебя, — прошептал Кьюби, его голос стал тише, напоминая скрежет камней под землёй. — Но больше он боится того, что ты скрываешь. Они все боятся того, чего не понимают». «Пусть боятся, — я повернулся на бок, глядя в потолок, в котором угадывались трещины. — Страх — это единственный язык, который они понимают». «А девочка? Хьюга? — в голосе лиса послышалась неподдельная заинтересованность. — Она не боится. Вернее, боится, но идёт вперёд. Любопытный экземпляр». «Она… ресурс, — ответил я после паузы. — С её глазами и моими знаниями… она может стать кем-то большим. Чем просто ещё одним винтиком в системе этого прогнившего мира». «Лепишь себе союзника, призрак? — Кьюби издал нечто среднее между смешком и ворчанием. — Осторожнее. Привязанность — это слабость. Она сжигает изнутри больнее, чем любое пламя». Я не ответил. Он был прав. Привязанность погубила меня в прошлой жизни. Погубила мой клан, мою семью… Память о пламени, поглотившем всё, что я любил, накатила с новой силой. В нос ударил знакомый запах гари и смерти. Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в свежую рану на ладони. Острая, ясная боль вернула меня в настоящее. «Никаких привязанностей, — пообещал я себе и ему. — Только сила. Только выживание». «Вот это я понимаю, — одобрительно проворчал Кьюби. — На этом можно стоять. На этом можно строить…» Его голос стал удаляться, растворяясь в нарастающем гуле. Усталость наконец начала брать своё, унося меня в беспокойный сон, где пламя прошлого смешивалось с тенями настоящего. А в глубине сознания, куда не добирался даже свет самых страшных снов, зрело семя. Маленькое, едва заметное. Семя чего-то нового. Не ярости. Не мести. А странного, почти забытого чувства… интереса к кому-то, кроме себя.