Глава 25. Трещина в маске

Это осознание — что твой главный враг скрывается под твоей же кожей — было подобно лезвию, вошедшему между рёбер. Оно не причиняло боли, но постоянно напоминало о себе холодным, ноющим присутствием. Я продолжил посещать Академию. Участвовать в спаррингах. Даже слушать нудные лекции. Но теперь я делал это с новой целью — не доказать своё превосходство, а изучить самого себя. Каждую свою реакцию. Каждую вспышку гнева. Каждое проявление холодной, расчётливой жестокости. Я наблюдал за собой со стороны, как за подопытным животным, ища изъян в собственной броне. И это оказалось самой сложной битвой в моей жизни. Как-то раз Какаши устроил очередные тактические учения. На этот раз мы отрабатывали захват здания с заложниками. Мне поручили роль лидера нападающих. Я действовал безупречно. Мои указания были чёткими и безэмоциональными. Я предугадывал действия «противника», безжалостно эксплуатировал каждую слабость. Моя команда, воодушевлённая моей уверенностью, действовала слаженно и эффективно. Мы «обезвредили» врага и «освободили» заложников за рекордное время. Какаши наблюдал, молчаливый и невыразительный. Когда всё закончилось, он медленно хлопал в ладоши. — Блестяще, — произнёс он без тени одобрения в голосе. — Абсолютно безупречно. И абсолютно бесчеловечно. Он подошёл ко мне, его единственный глаз сузился. — Ты отдал приказ ворваться через главный вход, зная, что там установлены ловушки. Почему? — Это был самый быстрый путь, — ответил я. — Потери в два человека статистически оправданы для спасения двадцати заложников. — Статистически, — он повторил это слово, как будто пробуя его на вкус. — А если бы одним из этих двух человек была она? — он кивнул в сторону Хинаты, которая входила в мою команду. В классе повисла тишина. Хината замерла, её взгляд прилип ко мне. — Задача была бы выполнена, — ответил я, и мои собственные слова прозвучали для меня чужими, отдаваясь ледяным эхом в пустоте груди. — Потеря одного бойца не является основанием для срыва миссии. Какаши смотрел на меня несколько долгих секунд. В его взгляде не было ни гнева, ни осуждения. Была лишь усталая, беспощадная ясность. — Поздравляю, — наконец сказал он. — Ты идеальный солдат. И абсолютно пустой человек. На сегодня всё. Он вышел из класса, оставив меня одного под тяжестью десятков пар глаз. В них читался уже не просто страх. Читалось отвращение. Даже у самых жестоких из них где-то в глубине теплилась искра человечности, которую они могли направить на защиту своих. У меня же, как они теперь видели, не было и этого. Я посмотрел на Хинату. Она не отводила взгляд. Но в её глазах не было отвращения. Там было… понимание. И что-то ещё, отдалённо напоминающее грусть. Как будто она видела не монстра, а огромную, зияющую пустоту, которую я пытался заполнить своей жестокостью. Этот взгляд ранил меня больнее, чем любое осуждение. Вечером я не смог заставить себя точить клинки. Я сидел на полу в своей комнате, и впервые за всё время в этом теле меня посетило чувство, которого я не знал даже в прошлой жизни — острое, грызущее одиночество. Я был идеальной машиной для убийства. Но машине не нужны другие машины. Ей не нужны товарищи. Ей не нужна преданность. Ей нужно только топливо и цель. Но что происходит с машиной, когда цель достигнута? Её разбирают на запчасти. «Ну что, призрак? — голос Кьюби прозвучал неожиданно тихо, без привычного рычания. — До тебя наконец начало доходить?» «Заткнись, — мысленно бросил я, но в моём внутреннем голосе не было прежней силы. «Нет уж, теперь давай по-честному. Ты построил себя заново, отбросив всё, что считал слабостью. И что ты получил? Совершенное, одинокое оружие. Которое никому не нужно, кроме как на время очередной войны. Ты сам загнал себя в клетку, куда более прочную, чем моя». Я не нашёл что ответить. Потому что он был прав. Внезапно в окно что-то щёлкнуло. Я мгновенно оказался на ногах, кунаи в руке. На подоконнике лежал маленький, гладкий камень. Совершенно обычный. Но он был тёплым, как будто его кто-то долго держал в руке. Я выглянул в окно. Улица была пуста. Но на противоположной стороне, в глубокой тени под крышей, мелькнуло движение. Словно кто-то только что отступил вглубь, стараясь не быть замеченным. Я поднял камень. На нём не было ни надписей, ни меток. Он был просто камнем. Но его появление здесь и сейчас было знаком. Посланием. Кто-то напоминал мне, что я не совсем один. Кто-то, кто видел ту самую пустоту и… не убежал. Я сжал камень в ладони. Он был шероховатым и тёплым. Напоминанием о чём-то реальном, осязаемом, что не вписывалось в мою выстроенную вселенную из стали и льда. Трещина в маске была не только моей. Она теперь была и между мной и этим миром. И через неё начинал просачиваться свет. Ослепительный, болезненный и невыносимо живой.