Глава 39. Тихая охота

Неделя после прорыва прошла в напряжённом, звенящем спокойствии. Я не демонстрировал новую силу. Наоборот, снова стал «серым камнем» — тем самым, о котором говорил Какаши. Я посещал занятия, отвечал односложно, выполнял базовые техники с преувеличенной медлительностью. Но внутри всё было иначе. Каждая клетка была натянута, как струна. Я не искал Орочимару. Я слушал. Впитывал каждый звук, каждый запах, малейший всплеск чужой чакры в пределах досягаемости. Обострённые чувства, подкреплённые новым уровнем контроля, превратили Коноху в многомерную карту. Я отмечал привычные маршруты АНБУ, нервные всплески своих «теней», ровное сияние Какаши, похожее на маяк, и два других узора — яростный, как пламя (Саске), и тонкий, как паутина (Хината). Я ждал. Я знал, он придёт. Гордость такого калибра не стерпит унижения. Орочимару обязан был вернуть себе лицо. И сделает это самым изощрённым способом. Он появился на пятый день. Не физически — его присутствие ощутилось, как ядовитое дуновение на краю восприятия. Он был где-то за стенами, но его внимание, тяжёлое и голодное, скользило по деревне, выискивая лазейку. Он напоминал паука, касающегося паутины, чтобы проверить вибрацию. Я не подал виду. Продолжал «спать» на уроке истории, уткнувшись в учебник. Но внутри был собран и готов. Первый ход был предсказуем. Он попытался проникнуть в сознание Саске. Я ощутил липкое щупальце чужой чакры, тянущееся к яростному, незащищённому пламени его разума. Саске вздрогнул, потёр виски, не понимая внезапной боли. Я не вмешался напрямую. Лишь создал тонкий барьер — не стену, а зеркало. Щупальце наткнулось на собственное отражение и обожглось своей же ядовитой энергией. Саске выдохнул с облегчением, так и не поняв, что произошло. Вторая атака была направлена на Хинату. Не прямое вторжение, а намёк — шёпот: «Он использует тебя… выбросит, как мусор…» Её чакра дрогнула, плечи ссутулились. Я усилил её собственное чувство — воспоминание о том, как она стояла против Орочимару, бросала ему в лицо песок. Её сила и ярость стали щитом. Шёпот умолк. Она выпрямилась, конспектируя с сухими глазами. Я чувствовал, как растёт ярость Орочимару. Его добыча оказалась не такой беззащитной. А её защитник — куда опаснее, чем он думал. Тогда он ударил по мне. Не телом — иллюзией. Мир поплыл. Стены превратились в кровавый туман. Знакомые очертания — горящие дома клана, крики умирающих, запах гари и крови. Передо мной возник Саб-Зиро с ледяным клинком и моей окровавленной головой. — Ты сбежал от одной смерти, чтобы приползти в другую, — прошипел он. — Здесь тебя ждёт лишь забвение. Гениально жестоко. Он вытащил из глубин самый болезненный кошмар и подал его на блюде. Старый я бросился бы с рёвом. Но теперь я был другим. Я не сопротивлялся. Я принял. Позволил холоду проникнуть в сердце. А потом сделал единственное правильное. Усмехнулся. — Старая песня, — сказал я тихо. — Я уже слышал её. И знаешь что? Она надоела. Я поднял руку, словно дирижёр, готовый остановить оркестр. — А знаешь, что бывает с тем, кто наскучил? Я направил иглу чакры не в иллюзию, а в её источник — в щупальце чужой энергии. Раздался высокий визг, словно лопнула струна. Кровавый туман взорвался и испарился. В классе снова было солнечно и скучно. Я почувствовал, как присутствие Орочимару дёрнулось и отшатнулось. Я ранил его — ментально. Ударил его же оружием, усиленным моей силой. Я поправил учебник на парте. Никто ничего не заметил. Никто, кроме Какаши. Его глаз смотрел на меня без осуждения. Только холодный расчёт. Он понял. Охота продолжалась. Но теперь роли поменялись. И жертва не знала, что уже в капкане. Я снова уткнулся в учебник, скрывая улыбку. Орочимару думал, что имеет дело с предсказуемым оружием. А столкнулся с терпеливым пауком, уже сплетшим паутину. Оставалось дождаться ночи. Чтобы закончить начатое. ——— Ночь опустилась на Коноху, густая и бархатная, скрывая под собой тысячи секретов. Я не стал дожидаться утра. После дневной неудачи Орочимару не мог ждать. Его гордость была задета, его методы раскрыты. Он либо нанесёт удар прямо сейчас, отбросив всякую осторожность, либо отступит, чтобы перегруппироваться. Я был почти уверен в первом. Я покинул дом не через дверь, а через окно, растворившись в тенях так бесшумно, что даже мои «тени» из АНБУ на улице лишь тревожно повели головами, почувствовав пустоту на своём посту. Я не пошёл искать его. Я направился к дому Хинаты. Это был риск. Безумный риск. Но именно там, я был уверен, он нанесёт удар. Не по ней. Через неё. Чтобы выманить меня. Чтобы заставить действовать сгоряча, на эмоциях, совершить ошибку. Я занял позицию на высоком дереве напротив её окна, слившись с кроной, став частью ночи. Моё дыхание замедлилось, сердце билось ровно, как шелест листвы. Я был не человеком, а инструментом наблюдения. И ждал. Прошёл час. Два. Город затих, погрузившись в сон. Лишь лунный свет серебрил крыши, да изредка проходили патрули АНБУ, чьи маршруты я читал, как открытую книгу. И тогда я почувствовал его. Не явное присутствие, а отсутствие. Крошечную дыру в звуковой ткани ночи, пятно тишины, что двигалось к поместью Хьюга. Он был здесь. И не один. С ним двое — их чакра приглушённая, мёртвая, как у марионеток. Приспешники. Они двигались не как ниндзя, а как призраки, обходя стены и барьеры пугающе легко. Орочимару шёл в центре, расслабленный, почти небрежный. Он был слишком уверен. Они остановились прямо под моим деревом. Один из приспешников сложил печати, и стена поплыла, образовав временный проход. Иллюзия. Грубая, но рабочая. Орочимару кивнул и шагнул внутрь, оставив охрану снаружи. Вот он. Момент. Я не стал кричать и поднимать тревогу. Это был бы его шанс — хаос, суматоха, возможность скрыться. Я обратился внутрь себя. К новому языку, что мы создали с Кьюби. «Видишь их?» — мысленно спросил я, показывая ему образы двух стражей. «Вижу, — рыкнул он. — Жалкие черви. Давно пора раздавить». «Нет. Не давить. Усыпить. Точно. Тихо. Можешь?» Молчание. «Я — Великий Девятихвостый! Я не усыпляю!» «Значит, не можешь, — пожал я плечами. — Жаль. Придётся мне рисковать самому…» Его рык сотряс моё сознание. «ЗАТКНИСЬ! Я сделаю это! Они даже не пикнут!» Я ощутил, как его энергия сжалась и уплотнилась, превращаясь не в иглу, а в два тончайших дротика сна. Ювелирная работа. «Готово, — прорычал он с гордостью. — Выпускай». Я лишь выдохнул. Два импульса сорвались с моих пальцев и вонзились вниз. Стражи рухнули одновременно, будто обрезанные куклы. Сон поглотил их без звука. Идеально. В этот момент из-за стены вышел Орочимару. Он вёл за собой Хинату. Голова опущена, движения скованы. Гендзюцу. Тонкое, сильное, без единого звука покорившее её. Он обернулся к своим людям — и его улыбка исчезла, увидев их бездыханные тела. — Что… — он не успел договорить. Я спрыгнул с дерева перед ним, бесшумно, как кошка. — Охота окончена, — сказал я тихо. — Ты попал в капкан, змей. Его глаза сузились. В них вспыхнула ярость и изумление. Он не понимал, как это случилось. — Милое представление, мальчик, — прошипел он, прикрывая собой Хинату. — Но у меня есть твой рычаг. — Нет, — я покачал головой. — У тебя есть моя приманка. И ты только что клюнул. Я посмотрел на Хинату. Её глаза были стеклянными, но глубоко внутри дрожала искра. — Проснись, — сказал я ей. — Он слабее тебя. Его иллюзии — паутина. Порви её. Орочимару рассмеялся, но не успел договорить. Хината дрогнула, её Бьякуган вспыхнул. Она нашла слабое место в его чарах — точку напряжения. Тонкая нить лопнула. Она ахнула и отпрянула. Её глаза стали ясными. — Вот видишь, — сказал я. — Ты проиграл. Ты остался один. И теперь у меня один вопрос. — Я шагнул вперёд. — Кто следующий в твоём списке? В его жёлтых глазах мелькнуло нечто похожее на страх. Не перед силой. Перед неизвестностью. Перед связью, которой у него никогда не было. Он не ответил. Бросил дымовую шашку. Площадку накрыл ядовитый туман. Я не стал гнаться. Я ждал. Когда дым рассеялся, его уже не было. Он оставил не дым. Он оставил поражение. Хината стояла, дрожа, прислонившись к стене. — Всё кончено? — прошептала она. — Нет, — ответил я. — Только началось. Но теперь он знает правила. И знает, что мы играем лучше. Я протянул ей руку. Она секунду колебалась, затем взяла её. Пальцы её были холодными, но цепкими. Как у выжившей. Паутина сплетена. И муха уже в ней бьётся. Оставалось лишь ждать, пока она запутается окончательно.