1. Рисуй и плачь.

Он поднял листы с земли. Это не сор, это он. Он — это искусство. Как можно быть таким упрямым, как асфальт, и не понимать, это не просто бумажки. На них его жизнь. Он рисует, рисует, рисует — каждый день, каждый час Божий — и зачем? Чтобы кто-то с камнем заместо мозга — но тут уж слишком, даже камень, если б его наделили мозгами, был бы в сто крат умнее и понятливее — сказать, что это ничто, и так любой может!! А попроси его нарисовать — Ну я ж не умею!! Вот так и кидайся словами, а после ищи оправдания. В груди тяжело, груда металла засела прочно внутри, не хочет вываливаться. Горло горит, разрывается! Хочется кричать. Кричать. Кричать. Кричать!!! Да пусть удавятся они, знатоки в искусстве, не умеющие даже карандаш в руках держать. Грудь стискивают не вышедшие рыдания, пусть они разорвут и его. Вместе с «да это ж легко! ». Тесно, темно, сыро. Пахнет клеем, старой маминой кофтой. Где-то в углу стоит гора немытой посуды, дверь в комнату заперта, а шторы хорошо задернуты, ни единого луча солнца. И он осматривает комнату в поисках свободного места. Он — слишком большой, его много, много и много. По всему полу листы, кажется там есть и а6, помимо а3 и а2, и где-то даже а5. Акварельные, чертежные, картон и пастельные. Раскиданы банки красок — под его ногой, не открытая новая, но тем не менее грязная белая. Он ее пару раз осматривал, потом как-то не до неё было. На самом дне — желтая, и серая вместо белой — из старых. Зелёная мазнула по локтю, оголенные колени замёрзли. Губы задрожали, и грудь снова сдавило. Глаза щиплет, он прикрывает их и позволяет злостным слезам стечь по лицу и застыть, врезавшись в ткань на плечах. Грязная, зелёная жидкость в ведре из под майонеза покачнулась, когда он пнул новую белую. Брызги прыгнули на композицию : старуха и женщина на скамье у дома. Он обрывочно уловил разговор матери по телефону на кухне. И грохот посуды. И он надеется, надеялся и будет надеяться, что та не заглянет в ближайшее время к нему. И, всё же он впустил свет в комнату, а подойдя к зеркалу, заметил своё чумазое и перекошенное, со следами бессонной ночи лицо. Горло давит, он схватился за него и сдавил чуть, не сильно... Боль не прекратилась.. Будто что-то укоренилось в рёбрах, спустилось оно к ним,и встало за ними. Крепко, даже отважилась выйти в свет!! Он толкнул стул, и тот упал на краски, открытые и яркие, но с пятнышками друг от друга. Словно домино, они покатились и потекли на бумаги. Ему плевать. Он не будет спасать то, из-за чего ему плохо. Как и не будет больше слушать придурков. Рыдания вырывались, он сидел, полуразвалившийся на полу. Он прерывался на смех, кашель и снова возвращался к теме. Рыдал, плакал, разрывал, но освобождал себя по кусочкам. Завтра наступило довольно скоро, и когда он ушёл в школу, то оставил дверь в комнату по-прежнему запертой. Ключ с собой. На шее. Птицы звонко щебетали о чём-то, явно злорадствуя над невыспавшимся Мильковым. Митя встретил его возле ворот, улыбнулся, будто не заметил синих мешков под глазами и полопавшихся капиляров, и обнял, хлопнув по плечу. Весь вид Петра оставлял желать лучшего, как обычно. На входе его поддела шайка Толи,но Митя оттащил не рыпавшегося Петю подальше, помог поправить внешний вид. Он уболтал его своими воспоминаниями вслух, каким был неловким и смешным раньше Толик. Раньше — это когда Петя учился не здесь. Года полтора назад. И Пете стало жаль, что он не застал эти времена, поглазеть бы ему на неловкого Толю, так сразу, наверняка, в обморок упал бы. Ему кажется, такое почти невозможно. Скорее Петя научится петь и танцевать, чем Толя станет тихим и милым мальчиком. Митя сказал — вот, если б мне сказали тогда, что вот этот неловкий мальчик будет хулиганом, я б не поверил. Да скорее я научусь сальто делать, чем это станет правда, подумал бы! Точно.. Я вспомнил вот..— и он по-новой начал свои бесконечные рассказы. Петя взмолился чтобы звонок скорее прозвенел.