1724

⋅•⋅⋅•⋅⊰⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅∙∘☽༓☾∘∙•⋅⋅⋅•⋅⋅⊰⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅

«Вы видели? Опять у той витрины…

Она не дышит, глядя на него.

Его статьи как склизкие токсины,

В ней не осталось больше «своего».

Он молодо-тщеславен и порочен,

Блестящий ум, приправленный игрой.

А как читает? Голос змее-виден,

Впивается ей в кожу под пальто.

Их грех — кричаще-нагло очевиден,

Хотя в глаза не скажет им никто.

Она сдаёт пустые развороты,

Там вместо схем — безумно-черный бред.

А он… он ждёт после работы,

Скрывая в шарф позорно-яркий след.

Они в своей созависимо-липкой бездне

Забыли про честь, дипломы и институт.

Такие связи — гибельно-болезни,

Таких, как он, с позором выдают!»

⋅•⋅⋅•⋅⊰⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅∙∘☽༓☾∘∙•⋅⋅⋅•⋅⋅⊰⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅⋅•⋅

В Риджентс-парке застыли аллеи и мгла,

Там покой выбирает виновных.

Я покорно и со страхом за лекцией шла

В тишину казематов духовных.

Твои губы на белых и мертвых моих,

Серые глаза как из стали.

Этот вечер был создан один на двоих,

Чтобы мы в нем навеки пропали.

Твои губы на горьких и детских моих,

Светлый шелк или темные пряди?

Этот шепот в тени разделяет живых,

Ради боли и вечности ради.

Семнадцать, семнадцать, семнадцать, семнадцать,

Семнадцать... и двадцать четыре.

Семнадцать, семнадцать, семнадцать, семнадцать,

Семнадцать... и двадцать четыре.

Возрасты вяжутся в черный узел,

В гибельный, душный, слепой каноэ.

Мир до пределов колена сузился,

Нас в этом мире — только двое.

Семнадцать — двадцать четыре...

Семнадцать — двадцать четыре...

Семнадцать и двадцать четыре — клеймо,

Запретная, злая страница.

В Риджентс-парке темно, как в тюрьме, и само

Правосудие в окна стучится.

В тени моей тонкой и бледной руки

Ты спрятал свой грех и сиянье.

Мы цифрам и Богу теперь вопреки —

Одно на двоих наказанье.