Том 2 глава 5.

На следующий день. Снежка шла по коридору замка, стараясь ступать как можно тише, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. В руках она несла поднос с ужином — тарелка с горячим супом, ещё дымящимся, кусок свежего хлеба, стакан травяного чая и небольшое блюдце с мёдом. Всё то, что Варя любила с детства. Она не пришла на завтрак. Не пришла на обед. И сейчас, когда за окнами уже сгущались сумерки, Снежка понимала — если подруга не поест и сегодня, то завтра ей станет только хуже. Маша и Корвин уехали в королевство Земли, мама Вари с самого утра была занята на совещаниях и разборах завалов, и Снежка осталась единственной, кто мог позаботиться о принцессе. Она остановилась перед дверью в покои Вари, перехватила поднос поудобнее и тихо постучала. — Варь, это я, — позвала она негромко, боясь спугнуть. — Я принесла тебе поесть. Ты же ничего не ела сегодня… и вчера… Пожалуйста, открой. Тишина. Снежка постучала снова, чуть громче, настойчивее. — Варя, я знаю, что тебе тяжело. Я знаю, что ты хочешь побыть одна. Но ты должна хотя бы поесть. Ради себя. Ради… — она запнулась, подбирая слова. — Ради тех, кто остался. Ни звука. Ни шороха. Ни движения за дверью. Снежка прижалась лбом к холодной древесине, чувствуя, как к горлу подступает комок. Она не знала, что делать. Вернуться — значит оставить подругу одну с её горем. Остаться — значит нарушить её желание быть в одиночестве. Она опустила поднос на пол, присела рядом на корточки и, обхватив колени руками, замерла у двери, готовая ждать сколько понадобится. — Я здесь, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Если захочешь поговорить — я рядом. Если не захочешь — я просто посижу. Ты не одна, Варь. Слышишь? Ты не одна. Тишина была ей ответом. Но Снежка осталась сидеть у двери, прислонившись спиной к каменной стене, и смотрела в пустой коридор, где уже зажигались вечерние огни. В итоге она просидела час. Час в тишине, нарушаемой только далёкими шагами патрульных да редкими порывами ветра, которые проникали в замок через разбитые окна, завывая в коридорах тоскливыми голосами. Час, который растянулся в бесконечность, полную надежды и её тихого умирания. Снежка смотрела на дверь. На её гладкую деревянную поверхность, на бронзовую ручку, на тонкую полоску света, пробивавшуюся из-под низу. Она ждала. Всеми фибрами души ждала, что вот-вот раздастся щелчок замка, дверь приоткроется, и Варя — уставшая, заплаканная, но живая — выглянет наружу и скажет хотя бы слово. Хотя бы «уйди». Хотя бы «оставь еду». Хотя бы что-нибудь. Но дверь молчала. Еда, которую она принесла, давно остыла. Суп затянулся тонкой плёнкой, хлеб зачерствел по краям, чай потемнел и стал горьким, потеряв свой травяной аромат. Снежка посмотрела на поднос, стоящий рядом с ней на полу, и почувствовала, как внутри разрастается тяжёлая, вязкая пустота. Не обида. Не злость. Просто усталость — та самая, которая приходит, когда ты делаешь всё, что можешь, но этого оказывается недостаточно. Она огорчённо вздохнула. Глубоко, с надрывом, словно выдыхая вместе с воздухом и остатки надежды. Потом медленно поднялась на ноги — замёрзшие, затекшие от долгого сидения на холодном полу. Подхватила поднос, стараясь не стучать тарелками, и, бросив последний взгляд на закрытую дверь, развернулась. Снежка пошла обратно — туда, откуда пришла. Её шаги эхом разносились по пустому коридору, тихие, размеренные, совсем не похожие на ту лёгкую походку, которая всегда отличала волшебницу зимы. Сейчас она шла тяжело, словно каждое движение давалось через силу, словно она несла не поднос с остывшей едой, а всю ту боль, которую не могла разделить с подругой. Она не плакала. Слёз не было. Только пустота и глухая, щемящая тоска в груди, от которой хотелось свернуться клубочком и заснуть, чтобы ничего не чувствовать. Но она шла. Потому что кто-то должен был идти. Потому что если она остановится — то, возможно, не сможет продолжить. А где-то за её спиной, за тяжёлой деревянной дверью, в полумраке спальни, Варя сидела на кровати, поджав колени к груди, и слушала, как затихают шаги подруги. Её лицо было сухим — слёзы кончились ещё ночью, оставив после себя только усталость и тупую, ноющую боль, которая, казалось, въелась в каждую клеточку тела. Она слышала, как Снежка села у двери. Слышала, как она вздыхала. Слышала, как она прошептала: «Ты не одна». И ей хотелось открыть. Хотелось встать, подойти, обнять и сказать: «Прости. Прости, что заставляю тебя ждать. Прости, что не могу быть сильной. Прости, что я...» Но она не могла. Слова застревали в горле, превращаясь в беззвучный крик, который никто не слышал. А ноги не слушались, прирастая к полу, как корнями, которые держали её в этом одиночестве, в этой тьме, в которую она сама себя загнала. И когда шаги за дверью стихли, Варя закрыла глаза и прошептала в пустоту: — Прости, Снеж... Тихо. Так тихо, что даже стены не услышали. А в коридоре уже никого не было. Только ветер гулял по пустым переходам, завывая тоскливую песню, которую никто не хотел слушать. На следующий день. Снежка снова шла по коридору с подносом в руках. Еда была другой — вчерашний суп она не стала рисковать приносить, заменив его на тёплый бульон с гренками, свежий хлеб, ломтик сыра и кружку мятного чая. Она старалась не думать о том, что всё это может снова остыть впустую. Старалась не надеяться, чтобы не разочаровываться. Но надежда — она живёт своей жизнью, и Снежка ничего не могла с этим поделать. Подойдя к двери, она постучала — тихо, деликатно, как вчера. — Варь, я принесла поесть. Я оставлю здесь, хорошо? — сказала она, не дожидаясь ответа, которого не получила и вчера. Она опустила поднос на пол, на то же самое место, где он стоял прошлым вечером. Потом выпрямилась и, помедлив, добавила: — Я не буду ждать у двери, если ты не хочешь. Но еду оставлю. Пожалуйста… поешь. С этими словами она развернулась и, не оглядываясь, пошла прочь. Но недалеко. Снежка свернула за угол, остановилась, прижалась спиной к холодной каменной стене и замерла, прислушиваясь. Сердце колотилось где-то у горла, ладони вспотели, а в груди теснилось такое отчаянное, почти детское желание, чтобы сегодня всё получилось. Секунды тянулись бесконечно. Снежка не дышала, боясь спугнуть удачу. Она считала про себя удары сердца — один, два, три… десять… двадцать… И вдруг — щелчок. Тихий, едва слышный, но в этой тишине он прозвучал громче колокола. Снежка замерла, прижав ладонь ко рту, чтобы не выдать себя случайным вздохом. Она не видела, что происходит, но её воображение дорисовывало каждую деталь: как Варя подходит к двери, как её рука касается ручки, как она приоткрывает створку ровно настолько, чтобы выглянуть в коридор. Но Варя не выглянула. Она просто наклонилась, подхватила поднос с помощью магии — Снежка почувствовала лёгкое дуновение ветра, даже отсюда — и втянула его внутрь. А затем дверь снова закрылась с тем же тихим, аккуратным щелчком. Снежка прикрыла глаза и выдохнула. — Спасибо, — прошептала она одними губами, не зная, кому адресована эта благодарность — Варе, судьбе или, может быть, себе самой за то, что не сдалась. Она постояла ещё немного, прислушиваясь к тишине, в которой теперь не было той глухой, безысходной пустоты, что давила на плечи вчера. Где-то там, за дверью, Варя взяла еду. Она не отказалась. Она сделала первый, самый маленький, самый трудный шаг назад — к жизни, к ним, к себе. Снежка улыбнулась — слабо, уголками губ, но искренне. И, развернувшись, пошла обратно, оставляя Варю одну. Не в одиночестве — в тишине, которую та выбрала сама. И в этой тишине теперь хотя бы была еда. На следующий день. Снежка снова шла по коридору с подносом в руках. Сегодня на нём был тёплый овощной суп, запечённая рыба с травами, свежий хлеб и чашка ягодного морса — всё то, что Варя любила в детстве, когда болела и отказывалась от обычной еды. Снежка старалась не надеяться, но внутри теплилось то самое чувство, которое она не могла заглушить: вчера подруга взяла еду. Значит, сегодня может получиться снова. Она подошла к двери и замерла. Дверь в покои Вари была приоткрыта. Снежка моргнула, не веря своим глазам. За все эти дни — ни разу. Даже щёлочки. А сейчас — распахнута на несколько сантиметров, словно приглашая войти. Она осторожно толкнула дверь, заглянула внутрь. Комната была пуста. Постель застелена — небрежно, второпях, но это уже был прогресс по сравнению с тем, как Варя раньше днями лежала в кровати, свернувшись клубком. Шторы раздвинуты, в окна лился утренний свет, и пылинки танцевали в его лучах, словно ничего не случилось. Словно мир не перевернулся. — Варя? — тихо позвала Снежка, хотя уже знала — ответа не будет. Она вошла, поставила поднос на столик у кровати и огляделась. В голову пришла мысль: если Варя не в комнате, значит, она куда-то пошла. Если она куда-то пошла — значит, она голодна. А если голодна — то, возможно, отправилась на кухню. Туда, где пахнет едой и теплом, где всегда суетятся повара и пахнет свежим хлебом. Снежка развернулась и почти бегом направилась к главной кухне замка.

***

Кухня встретила её привычным гулом — шипело масло на сковородах, позвякивала посуда, кто-то рубил мясо, кто-то помешивал суп в огромном котле. Повара, узнавая Снежку, приветливо кивали — за эти дни они привыкли к тому, что волшебница зимы регулярно приходит за едой для принцессы. Снежка вежливо поздоровалась и, не теряя времени, спросила у ближайшего повара: — Вы не видели Варю? Принцессу? Повар — пожилой мужчина с пышными усами и добрыми глазами — вытер руки о фартук и кивнул. — Была, милая. Несколько минут назад. Заходила, спросила, есть ли что поесть. Мы ей, конечно, предложили — у нас тут и суп наваристый, и каша, и пироги с мясом. А она… Он замялся, явно удивлённо покачивая головой. — Она взяла с подноса жареного цыплёнка. Целиком. Большого такого, жирного. Поблагодарила и… телепортировалась. Прямо на глазах. Мы и пикнуть не успели. Снежка застыла, переваривая услышанное. — Жареного цыплёнка? — переспросила она, будто надеялась, что ослышалась. — Целиком, — подтвердил повар, разводя руками. — Мы, конечно, не стали противиться. Кто же принцессе откажет? Но странно, правда. Раньше она такое не ела — предпочитала что полегче. А тут — целая птица… Он продолжал что-то говорить, но Снежка уже не слушала. В её голове крутилась одна мысль: Варя не просто вышла из комнаты. Она сама пришла на кухню. Сама взяла еду. Саму ту, которую захотела, а не ту, что ей приносили. И ушла с ней — не отказалась, не проигнорировала, а именно взяла. Это был не просто шаг. Это был прыжок. Снежка знатно удивилась. Настолько, что на секунду забыла закрыть рот. Потом, спохватившись, улыбнулась — широко, искренне, так, как не улыбалась уже несколько дней. — Спасибо вам, — сказала она повару и, развернувшись, почти выбежала из кухни. Она не знала, где сейчас Варя. Не знала, будет ли та снова прятаться или, может быть, наконец заговорит. Но она знала главное: подруга не сломалась. Подруга боролась — по-своему, странно, пугающе, но боролась. И это давало надежду.

***

Она подошла к комнате Вари и постучала — сначала тихо, потом настойчивее. Ответа не было. Сердце Снежки пропустило удар. Неужели подруга снова закрылась в себе? Неужели тот маленький шаг, который она сделала сегодня утром, был лишь случайностью? Но через несколько секунд из-за двери раздался голос — хрипловатый, но вполне живой: — Открыто! Снежка, помедлив, толкнула дверь и вошла. И замерла на пороге. Не то чтобы она офигела. Нет. Если выражаться точнее, то она… охренела. Варя сидела на полу перед низким столиком посреди комнаты. На ней было только фиолетовое бельё — кружевное, явно дорогое, которое она носила в особых случаях, но сейчас выглядело как-то странно, почти вызывающе на фоне всего остального. Её волосы, обычно собранные в аккуратный хвост или заплетённые в косу, сейчас растрёпанными прядями падали на плечи и лицо, закрывая половину щёк. А руки… руки и лицо Вари были перепачканы жиром. Она держала в обеих руках большую куриную ножку, с которой уже свисали обглоданные кости, и с аппетитом вгрызалась в неё, не обращая внимания ни на стекающий по подбородку сок, ни на то, как выглядит со стороны. Рядом с ней стоял поднос, который Снежка приносила утром. Он был пуст. Абсолютно. Даже крошек не осталось. Рыба, суп, хлеб, морс — всё исчезло, словно Варя не ела несколько дней, а набросилась на еду как… ну, как голодный зверь. — Варь… — только и смогла выдохнуть Снежка, прижимая ладонь к груди. — Ты чего? Варя подняла на неё свои фиолетовые глаза — блестящие, живые, совсем не такие, как вчера. В них не было пустоты. Только странная, почти безумная искра, от которой Снежке стало одновременно и радостно, и немного страшно. — Ем, — ответила Варя просто, словно это было самым очевидным делом на свете. Она оторвала от ножки ещё один кусок, прожевала, а потом протянула Снежке обглоданную наполовину кость. — Будешь? Снежка не знала, что и сказать. Она смотрела на подругу — перепачканную, полураздетую, с жирными руками и волосами, которые, кажется, никогда не видели расчёски в этом состоянии, — и чувствовала, как внутри смешиваются облегчение, удивление и лёгкий шок. — Эм… нет, спасибо, — осторожно ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я уже ела, Варечка. Варя пожала плечами — кость так и осталась висеть в её протянутой руке. — Жаль, — сказала она и снова впилась зубами в мясо, вырывая очередной кусок. Сок брызнул в стороны, оставляя жирные пятна на её пальцах и запястьях. — Вкуснятина. Она продолжила есть с таким наслаждением, будто это был не простой жареный цыплёнок, а изысканнейшее блюдо, которого она ждала всю жизнь. Снежка стояла на пороге, не решаясь войти дальше. Она смотрела на Варю — на ту, кто ещё вчера не могла подняться с кровати и отворачивалась от любой еды, — и не знала, плакать ей или смеяться. — Ты… это… — начала она, подбирая слова. — Ты как вообще? Варя оторвалась от ножки, облизнула пальцы — громко, с причмокиванием — и посмотрела на подругу. — Нормально, — сказала она. — Голодная была. Очень. Снежка моргнула. — Это я вижу, — тихо сказала она, косясь на пустой поднос. — А в белье зачем? Варя посмотрела на себя, словно только что вспомнила, как одета, и пожала плечами. — Жарко, — ответила она. И снова принялась за курицу. Снежка медленно выдохнула, прислонилась к дверному косяку и закрыла глаза. В голове царил хаос — вопросы роились, не находя ответов, но где-то глубоко внутри, под слоем удивления и лёгкого шока, прорастало что-то тёплое. Варя ела. Варя разговаривала. Варя была живой. И пусть сейчас она сидела в одном белье на полу и уплетала курицу руками, пусть вся перепачкалась в жире и выглядела так, будто только что вышла из сумасшедшего дома — она была здесь. Она не сдалась. И это было главным. — Ладно, — сказала Снежка, открывая глаза и слабо улыбаясь. — Ешь. Я тогда… пойду. — Иди, — кивнула Варя, не отрываясь от еды. — Спасибо за поднос. Снежка кивнула, вышла за дверь и прикрыла её за собой. В коридоре она прислонилась к стене и выдохнула — долго, шумно, отпуская напряжение, которое копилось все эти дни. — Ну и дела, — прошептала она. — Ну и дела... А за дверью слышалось довольное чавканье и иногда — тихие, почти счастливые вздохи принцессы, которая, кажется, наконец начала возвращаться к жизни.

***

После этого Снежка на мгновение задумалась: влезет ли в Варю та курица, которую она сейчас с таким аппетитом уничтожала? Но мысль показалась настолько абсурдной на фоне всего происходящего, что она быстро отогнала её, тряхнув головой. Не время для таких глупостей. Она пошла по коридору от комнаты Вари, шагая медленно, без всякой цели. Ноги сами несли её вперёд, а мысли бродили где-то далеко — о Маше и Корвине, о том, как они там, в королевстве Земли, удалось ли им сделать то, зачем они уехали. Библиотека. Снежка сидела в библиотеке, забившись в самый дальний угол, где её никто не мог найти. Вокруг высились стеллажи с книгами, пахло старым пергаментом и пылью, и этот запах всегда действовал на неё успокаивающе. Но не сегодня. Сегодня она не знала, куда себя деть, чем заняться, о чём думать. В голове царил хаос, в котором перемешались Варя с её курицей, Авель с его предательством, Алёнка, пропавшая неизвестно куда, и Стелла — та самая механическая девочка, чьи глаза светились в темноте. В итоге она решила позвонить Корвину и Маше. Она достала устройство — подарок инженеров Земли, беспроводной наушник, который позволял общаться на расстоянии, — и набрала номер Маши. Длинные гудки. Никто не ответил. Снежка подождала, набрала снова — тишина. Маша словно провалилась сквозь землю. Тогда она позвонила Корвину. — Алло? — раздался в динамике его голос. Слегка приглушённый, с необычной хрипотцой. — Корвин, привет, — отозвалась Снежка, стараясь говорить спокойно. — Ты, наверное, понял, кто говорит. — Да, — ответил он, и в его голосе послышалось тяжёлое дыхание — такое, будто он только что бежал марафон или… Снежка отогнала непрошеные мысли. — Зачем звонишь? — Всё в порядке? — спросила она, почувствовав неладное. — Да, мы с Машей… — начал Корвин, но договорить не успел. Из динамика донёсся тихий, приглушённый женский стон. Снежка замерла, не веря своим ушам. Корвин, кажется, что-то понял, потому что его голос стал резче, торопливее: — Извини, не могу говорить. Созвонимся позже. Не скучай. Короткие гудки. Снежка убрала наушник и уставилась в потолок библиотеки, чувствуя, как её лицо заливается краской. Она не была наивной — не настолько, чтобы не понимать, что означали эти звуки и этот тон. — Вот чёрт, — прошептала она, прикрывая глаза ладонью. — Вот чёрт... Она сидела в тишине, пытаясь переварить услышанное, и не знала — радоваться ли за друзей или стыдливо провалиться сквозь землю от неловкости. — Хоть у кого-то жизнь налаживается, — пробормотала она с горькой усмешкой, возвращаясь мыслями к Варе, к себе, к той пустоте, которую никак не могла заполнить. А в голове всё ещё крутился тот самый тихий стон, и Снежка понимала, что теперь, при следующей встрече, она не сможет смотреть на Корвина и Машу с прежней невозмутимостью. И уж точно не сможет забыть этот звонок. Через какое-то время Снежка начала ощущать сонливость. Тяжёлую, вязкую, ту, что наваливается после долгих дней тревоги и бессонницы, когда тело наконец получает разрешение отключиться, а разум — отпустить контроль. Она зевнула — широко, по-кошачьи, прикрывая рот ладонью, и почувствовала, как веки становятся свинцовыми. Библиотека была тихой. Только где-то далеко, за толстыми стенами, слышался приглушённый гул замковой жизни — шаги, голоса, редкий лязг металла. Но здесь, в этом убежище среди книг, время будто замерло. Снежка не стала бороться со сном. Она перестала себя уговаривать «ещё немного» и «сейчас только дойду до комнаты». Она всем телом улеглась на диван — старый, продавленный, который, наверное, помнил ещё её мать, когда та была студенткой магической академии. Диван скрипнул, принимая её вес, и Снежка на мгновение замерла, прислушиваясь — не идёт ли кто. Но коридор молчал. Она сжала руку в кулак и положила под голову — так сказать, замена подушке. Неудобно, но терпимо. Плечи расслабились, ноги вытянулись вдоль дивана, и она позволила себе выдохнуть — долго, шумно, отпуская напряжение, которое копилось в ней все эти дни. Глаза закрылись сами собой. Сон накатывал медленно, как тёплая волна, уносящая в забытье. Снежка ещё успела подумать о том, что надо бы накрыться пледом — здесь, в библиотеке, всегда было прохладно, — но сил вставать уже не было. Последнее, что она услышала перед тем, как провалиться в темноту, — это шелест страниц под сквозняком из приоткрытого окна. Будто сама библиотека убаюкивала её, нашёптывая древние, никому не известные сказки. А потом — тишина. И сон. Глубокий, без сновидений, в котором не было ни предательства, ни потерь, ни той ледяной пустоты, что поселилась в груди в последние дни. Только покой. Снежка спала, свернувшись калачиком на старом диване, и в свете вечерних ламп её лицо казалось почти детским — беззащитным, умиротворённым, каким оно не было уже очень давно.

***

Через секунду Снежка проснулась. Но не на старом диване в библиотеке. Не в тихом, пропахшем пылью зале, где мерцали магические лампы и шелестели страницы. Она проснулась в облаках. Снежка моргнула. Приподнялась, опираясь на руки. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралась бескрайняя розовая пелена — лёгкая, воздушная, переливающаяся в лучах невидимого солнца. Облака были мягкими, словно перина, и тёплыми, будто хранили в себе тепло прошедшего лета. Они не расходились под её ладонями, не таяли — просто держали, принимая её вес, как если бы были созданы именно для того, чтобы она могла по ним ходить. — Что за... — прошептала она, окончательно приходя в себя. Снежка села, огляделась. Ни стен, ни потолка, ни пола — только розовое небо под ногами и над головой, только тишина, такая глубокая, что звон в ушах казался громче любого звука. Она встала. Осторожно, неуверенно, но облака держали — не проваливались, не расступались. Она сделала шаг, другой — и пошла. Куда? Она не могла дать ответ на этот вопрос. Просто шла, подчиняясь какому-то внутреннему импульсу, который вёл её вперёд, сквозь эту розовую бесконечность. В голове кружились мысли — хаотичные, обрывочные. Она вспомнила, как засыпала в библиотеке. Как глаза закрывались, и веки тяжелели. Но как она оказалась здесь — в этом месте, которое больше походило на сон, чем на реальность, — она не понимала. — Это сон, — сказала она вслух, надеясь, что голос прозвучит твёрже, чем она себя чувствовала. — Просто сон. Но розовые облака не исчезали. Тишина не рассеивалась. А где-то впереди, на горизонте, она заметила слабое свечение — золотистое, тёплое, манящее. Снежка пошла на свет. Ей некуда было спешить, некуда возвращаться. И, может быть, именно здесь, среди розовых облаков, она найдёт ответы на вопросы, которые боялась задавать наяву. Или, по крайней мере, немного тишины — той, что не давит, а лечит. Тут же послышалось… кудахтанье? Снежка замерла. Ей показалось? Она тряхнула головой, прислушиваясь. Нет, не показалось. Из-за розовых облаков, прямо перед ней, раздавалось отчётливое, ни с чем не сравнимое кудахтанье — громкое, настойчивое, какое-то даже возмущённое. А следом — тихие шаги. Мягкие, почти невесомые, словно кто-то ступал на цыпочках, но при этом совершенно не скрываясь. Кудахтанье приближалось. Неумолимо. Целенаправленно. Снежка попятилась, делая шаг в сторону. Розовые облака мягко пружинили под ногами, но не расступались, словно держали её, не давая сбежать. Сердце забилось где-то у горла, дыхание перехватило. — Это сон, — прошептала она, пытаясь себя успокоить. — Это просто сон, глупый, дурацкий сон… Но облака не исчезали. Кудахтанье не замолкало. И шаги — тихие, шаркающие — становились всё ближе. А потом из-за клуба розовой дымки появился он. Жареный цыплёнок. Снежка застыла, не веря своим глазам. Это был самый настоящий, румяный, золотистый цыплёнок — тот самый, которого Варя уплетала за обе щеки несколько часов назад. Он стоял на двух тонких ножках, гордо выпятив грудку, и смотрел на неё… маленькими чёрными глазками-бусинками. И на его поджаристой, хрустящей шейке… красовалась голова Вари. — …Что? — выдохнула Снежка. Голова Вари — с растрёпанными волосами, фиолетовыми глазами и жирными пятнами на щеках — сидела на цыплячьей шее как ни в чём не бывало. Она моргнула, и губы её растянулись в довольной улыбке. — Снеж, — сказала Варя голосом, — а почему ты не ешь? Снежка открыла рот, но не издала ни звука. Она только смотрела — на розовые облака, на жареного цыплёнка с головой подруги, на этот абсурдный, дурацкий сон, который никак не желал заканчиваться. — Варя, — наконец выдавила она, — ты… ты чего? — Ем, — ответила та и, наклонившись, откусила кусочек от собственной жареной ножки. С хрустом. Громко. Снежка почувствовала, как её сейчас вывернет наизнанку. — Это сон, — повторила она, зажмуриваясь. — Это просто сон. Я сплю. Всё нормально. Она открыла глаза — цыплёнок с головой Вари стоял на том же месте, смотрел на неё и улыбался. И, кажется, подмигнула. — Присоединяйся, — сказал она голосом. — Вкуснятина. Снежка медленно, очень медленно развернулась и пошла прочь — подальше от этого безумия, в надежде, что за следующим розовым облаком её ждёт что угодно, только не это. А сзади раздавалось довольное кудахтанье и хруст, от которого хотелось спрятаться под одеялом и никогда не вылезать. Но во время пути она споткнулась. Нога ушла в пустоту — розовые облака расступились под ней, как зыбучие пески, и Снежка, не успев даже вскрикнуть, провалилась вниз. Падение длилось мгновение. Или вечность. Она не поняла.

***

А потом — мягкое приземление. Диван. Обитый бархатом, продавленный, пахнущий духами и чем-то ещё, чему она предпочла не подбирать названия. Снежка открыла глаза. Вокруг кипела жизнь. Яркая, неестественная, пульсирующая разноцветными огнями. Музыка гремела так, что вибрировало в груди, — тяжёлые басы смешивались с женским смехом и звоном бокалов. Люди — много людей — танцевали, сидели на диванах, стояли у стен. И каждый, каждый был не один. Они обнимались, целовались, сплетались в непристойных позах, не обращая внимания ни на кого вокруг. Снежка замерла, чувствуя, как кровь отливает от лица. Она опустила взгляд на себя. И похолодела. На ней была откровенная одежда — чёрное кружево, тонкие бретельки, глубокое декольте, открывающее то, что она всегда тщательно скрывала под свободными нарядами. Юбка — если это можно было назвать юбкой — едва прикрывала бёдра. А на ногах — туфли на немыслимых шпильках, в которых она не смогла бы пройти и шага в реальной жизни. В руке — бокал. Золотистая жидкость внутри пахла сладко и терпко. Алкоголь. — Это сон, — прошептала она, ставя бокал на ближайший столик. — Это просто очень странный сон. Она встала. Ноги в этих туфлях дрожали, но держали. Снежка сделала шаг, другой — и пошла, лавируя между парочками, которые, казалось, совсем не замечали её. В голове билась одна мысль: выход. Найти выход. Проснуться. Всё это закончить. — Эй, красавица! Чья-то рука легла на её ягодицу — нагло, уверенно, без тени сомнения. Снежка дёрнулась, обернулась. Перед ней стояла пьяная девушка — растрёпанные розовые волосы, мутные глаза, на лице застыла масляная улыбка. — Хочешь кекса? — спросила она, и в её голосе послышалось такое, от чего Снежке захотелось немедленно оказаться в библиотеке, на старом диване, подальше от этого кошмара. — Нет, спасибо, мне пора! — выпалила она, вырываясь. Не оглядываясь, Снежка рванула вперёд — в толпу, мимо тел, мимо рук, которые тянулись к ней, но не успевали схватить. Она бежала, не разбирая дороги, пока перед глазами не возникла дверь. Обычная деревянная дверь с табличкой, на которой красовалась буква «Ж». Снежка не стала думать. Она влетела внутрь, захлопнула дверь за собой и прижалась к ней спиной, тяжело дыша. — Чокнутый сон, — прошептала она, прикрывая глаза. — Чокнутый, безумный, больной сон. И тут до неё дошло. Ж — это же… Она открыла глаза. Женский туалет. Снежка посмотрела на себя в зеркало, висевшее напротив. В отражении на неё смотрела девушка, которую она не узнавала. Растрёпанная, в кружевном белье, с горящими щеками и дикими глазами. — Ты справишься, — сказала она отражению. — Это просто сон. Скоро ты проснёшься. Где-то за дверью всё так же гремела музыка, звенели бокалы и стонали люди. А Снежка стояла в женском туалете, сжимая край раковины, и пыталась вспомнить, как же всё-таки просыпаться в такой ситуации. Но после она услышала стоны. Не те, приглушённые, что доносились из-за двери, а совсем рядом — отчётливые, сбивчивые, полные того самого, от чего у Снежки загорелись уши. Она медленно, очень медленно обернулась, чувствуя, как холодок страха смешивается с невыносимым жаром, разливающимся по телу. В углу туалета, на широком подоконнике гранитной столешницы, прямо под тусклым светом магической лампы, сидели Корвин и Маша. На них не было верхней части одежды. Маша откинулась назад, прикусив губу, её глаза были полуприкрыты, а лицо раскраснелось. Корвин, склонившись над ней, целовал её шею, плечи, ключицы — и одна его рука, та, что не обнимала Машу за талию, скользнула куда-то вниз, туда, где их тела почти сливались воедино. Игралась. Снежка ощутила, как жар ударил в лицо. Она не могла отвести взгляд — хотя должна была, хотя кричала себе мысленно: «Отвернись, отвернись немедленно!» — но тело не слушалось, прирастая к месту. Корвин, словно почувствовав её взгляд, оторвался от Маши и медленно повернул голову. Его единственный глаз, светлый, обычно холодный и отстранённый, сейчас блестел чем-то совершенно иным. Он смотрел на Снежку без тени смущения — скорее, с любопытством. И с явным интересом. — О, зацени, — сказал он, не повышая голоса, но в этой тишине его слова прозвучали как гром среди ясного неба. — Может, её к нам? Маша — или то, что когда-то было Машей, — лениво повернула голову. Её зелёные глаза, обычно такие ясные и внимательные, сейчас были мутными, затуманенными желанием. Она ухмыльнулась — той самой ухмылкой, которой Снежка никогда не видела на лице подруги. — А что, — протянула она, облизывая губы. — Тройничка у нас ещё не было. Снежка почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она хотела закричать, но голос пропал. Хотела убежать, но ноги приросли к полу. Корвин вынул пальцы — на них было что-то белое, блестящее, влажное, — и, не сводя с неё глаз, медленно облизал их. С наслаждением. С вызовом. А затем встал и пошёл к ней. — Нет… — прошептала Снежка, и этот шёпот, наконец, сорвал голосовую пробку. — Нет, нет, нет! Она рванула к двери. Вцепилась в ручку, дёрнула — заперто. Дёрнула снова, сильнее, отчаяннее — бесполезно. Ручка не поддавалась, дверь не открывалась, а за спиной уже слышались шаги — медленные, уверенные, неумолимые. — Не надо, — выдохнула она, прижимаясь спиной к деревянной створке. — Пожалуйста. Это сон. Это просто сон. Просыпайся, Снежка, просыпайся… Но Корвин приближался. Его глаз блестел в полумраке, на губах застыла странная, пугающая улыбка. А где-то за его спиной Маша, не двигаясь с места, смотрела на происходящее и тихо, довольно смеялась. Снежка зажмурилась. Крепко-крепко, до звёздочек в глазах. И прошептала, почти беззвучно: — Пожалуйста, проснись… Тьма. Тишина. И ни звука за дверью. Тут она провалилась вниз. Снежка не успела даже вскрикнуть — пол под ногами исчез, и она полетела в чёрную, бесконечную пустоту. Падение длилось секунду, но ей показалось — вечность. Ветер свистел в ушах, сердце ушло в пятки, а перед глазами мелькали обрывки того, от чего она так отчаянно пыталась сбежать: Корвин с его блестящим глазом, Маша с её мутной улыбкой, музыка, огни, липкое прикосновение чужих рук...

***

А потом — мягкое приземление. Розовые облака снова приняли её в свои объятия, пружинистые, тёплые, как перина. Снежка открыла глаза и, не веря своему спасению, ощупала себя. Та же одежда — свободная, закрытая, привычная. Ни кружев, ни глубоких декольте, ни юбок, которые не прикрывают и половины. Она выдохнула — с облегчением, почти со слезами. — Это был сон, — прошептала она, прижимая ладони к груди, где всё ещё бешено колотилось сердце. — Просто дурной сон... Она огляделась. Розовые облака простирались во все стороны, такие же безмятежные, как и в первый раз. Ни музыки, ни толпы, ни пьяных девушек с сомнительными предложениями. Тишина. Спокойствие. Снежка не знала, что делать дальше. И чего ей ещё ждать от этого безумного сна. Она сидела на облаке, обхватив колени руками, и смотрела в розовую даль, боясь пошевелиться. Но ничего не происходило. Ни Маша, ни Корвин, ни Варя с её жареным цыплёнком, ни... Ни Алёнка. Стоп. Алёнка?! Сердце пропустило удар. Снежка подняла голову и посмотрела вперёд. Там, в розовой дымке, на расстоянии нескольких шагов, сидела фигура. Знакомый силуэт, рыжие волосы — огненные, яркие, такие живые, каких не было в этом мире уже очень давно. — Алён? — голос Снежки сорвался на шёпот. Она встала. Сделала шаг. Второй. Третий. Ноги несли её сами, а в груди разгоралось что-то — надежда, страх, тоска, всё сразу, переплетённое в тугой, болезненный комок. Она подошла. Алёнка стояла к ней спиной, скрываясь в облаках, так что видны были только огненные волосы и очертания плеч. Она не оборачивалась. Не двигалась. Словно ждала. — Алёнка... — повторила Снежка, протягивая руку. И в этот момент Алёнка повернулась. Облака расступились, открывая её — всю, без укрытий. На ней не было одежды. Вообще. Грудь — открытая, бледная, с розовыми сосками — смотрела прямо на Снежку, и та не могла отвести взгляд, хотя должна была, хотя всё внутри кричало, что это неправильно, что это сон, что надо проснуться. — Снеж... — выдохнула Алёнка, и её голос — такой родной, такой желанный — ударил прямо в сердце. Снежка раскраснелась. Вся — от корней волос до кончиков пальцев. Жар поднялся к щекам, ушам, шее, и она не знала, куда деть глаза, потому что смотреть на Алёнку было невозможно и не смотреть — тоже. — Алён, ты... что ты... — начала она, запинаясь, но договорить не успела. Алёнка шагнула вперёд — и повалилась на неё. Снежка не удержалась — облака под ногами дрогнули, и они обе рухнули в розовую мягкость, сплетаясь в одно целое. Алёнка была сверху, её рыжие волосы щекотали лицо, её кожа — обнажённая, горячая — прижималась к одежде Снежки, и та чувствовала каждую клеточку этого тела, каждый изгиб, каждую выпуклость. — Снеж... — прошептала Алёнка, склоняясь к её уху. — Я так скучала... Снежка не могла дышать. Не могла думать. Она только смотрела в глаза подруги — золотые, живые, такие же, как в день их последней встречи, — и чувствовала, как внутри неё рушатся все запреты, все стены, которые она так долго строила. — Алён, — выдохнула она, поднимая руки, чтобы оттолкнуть... или притянуть ближе. Она сама не знала. Но Алёнка уже целовала её — в шею, в ключицу, в уголок губ, лёгко, почти невесомо, и Снежка сдалась. Закрыла глаза. Позволила этому случиться. В розовых облаках, в этом странном, безумном сне, где не было ни правил, ни стыда, ни страха, она наконец отпустила себя. И, может быть, впервые за долгое время почувствовала, что жива. Алёнка целовала её — мягко, почти невесомо, словно боялась спугнуть. Её губы скользили по шее Снежки, по ключицам, по подбородку, оставляя за собой дорожку из мурашек. Снежка выгнулась, не в силах сдержать тихий вздох, и её руки, наконец, перестали колебаться — они легли на обнажённые плечи Алёнки, пальцы вцепились в рыжие волосы, притягивая ближе. — Алён... — прошептала она, и в этом шёпоте было всё: боль разлуки, тоска по теплу, страх, что это сон, который вот-вот рассеется. — Я здесь, — ответила Алёнка, отрываясь от её губ и заглядывая в глаза. Её карие зрачки блестели, в них отражались розовые облака, и Снежка утонула в этом взгляде, как в омуте. — Я с тобой. Прямо сейчас. Неважно, как. Неважно, где. Я здесь. Она снова поцеловала её — на этот раз в губы. Глубоко, требовательно, так, как целуют, когда боятся потерять. Снежка ответила, забыв о стеснении, о том, что это неправильно, о том, что Алёнка — девушка, а она — тоже девушка, и в их мире за такое могут осудить. Здесь, в этом розовом сне, не было осуждения. Не было правил. Были только они — две волшебницы, две подруги, две половинки, которые наконец нашли друг друга. Руки Снежки скользнули ниже, по спине Алёнки, по её гладкой, горячей коже. Та выгнулась, прижимаясь ближе, и Снежка почувствовала, как её собственная одежда — эта дурацкая, мешающая одежда — натирает, давит, не даёт ощутить в полной мере то, что происходило. — Хочешь? — спросила Алёнка, словно прочитав её мысли. Её пальцы легли на край верхней одежды Снежки, спрашивая разрешения. Снежка замерла на мгновение. В голове пронеслось: «Это сон. Ты спишь в библиотеке. Ничего из этого нет на самом деле». Но сердце кричало: «Плевать. Плевать. Плевать». — Да, — выдохнула она. Но после ужаснулась. В Алёнку было вонзено остриё меча. Алёнка вздрогнула. Её глаза расширились, на губах застыл беззвучный крик. Она медленно, не веря, коснулась острия, торчащего из груди, — пальцы окрасились в алый. Кровь потекла по её бледной коже, стекая на розовые облака, которые тут же впитывали её, становясь багровыми. С помощью меча её приподняли, как куклу, а затем резко отбросили в сторону. Тело Алёнки, обнажённое, безжизненное, отлетело на несколько шагов и замерло в неестественной позе. Позади неё стоял Вэйл. В своём привычном облачении, с капюшоном, накинутым на голову, и маской, скрывающей лицо. Меч в его руке был обагрён кровью — её кровью, Алёнкиной кровью. Он смотрел на Снежку, и даже через маску она чувствовала его холодный, насмешливый взгляд. Снежка хотела закричать. Хотела броситься к Алёнке. Хотела сделать хоть что-то — призвать магию, ударить, убежать. Но тело не слушалось. Она попыталась отползти — и в тот же миг почувствовала тяжесть на своей спине. Вэйл наступил на неё. Сапог давил на поясницу, прижимая к облакам, не давая пошевелиться. — Ты так и не смогла никого спасти, — сказал он. Голос его был спокойным, почти равнодушным, словно он констатировал факт, а не выносил приговор. — Ни Алёнку. Ни подруг. Ни себя. Он поднял меч. Лезвие блеснуло в розовом свете, и Снежка зажмурилась, ожидая удара. — Просыпайся. Удар пришёлся в грудь. Снежка вскрикнула — не от боли, от ужаса. Кровь хлынула из раны, заливая одежду, облака, руки. Она упала на бок, судорожно хватая ртом воздух, и сквозь пелену боли увидела Алёнку — неподвижную, бледную, лежащую в нескольких шагах. — Алён... — прошептала она, чувствуя, как силы покидают её. Она поползла. По розовым облакам, по которым только что шла, не зная куда. По облакам, которые теперь были пропитаны её кровью. Каждое движение давалось с нечеловеческим усилием, каждый сантиметр — как миля. В глазах темнело, но она ползла. Не к выходу. Не к спасению. К Алёнке. — Снеж... — донёсся до неё слабый, прерывающийся голос. Снежка протянула руку. Ещё немного. Ещё чуть-чуть. И кончики их пальцев встретились. Она коснулась ладони Алёнки — холодной, безжизненной, но всё ещё её. Вцепилась в неё, как утопающий в соломинку, и притянула к себе, обхватывая дрожащими руками. — Алён... прости... — прошептала Снежка, и слёзы хлынули из её глаз, смешиваясь с кровью на щеках. — Прости, что не смогла... прости, что не уберегла... прости... Она прижалась лицом к рыжим волосам, вдыхая запах, который помнила так отчётливо, хотя прошло уже больше года. Запах огня и лета, свободы и тепла. — Я так скучала... — выдохнула она, чувствуя, как сознание уплывает, как розовые облака темнеют, превращаясь в багровые, а потом — в чёрные. Где-то далеко, в реальном мире, в библиотеке, на старом продавленном диване, Снежка спала. И во сне её щёки были мокрыми от слёз, а губы шептали имя, которое она боялась произносить вслух. — Очнитесь, — сказала Алёнка. — Чего? — прошептала Снежка, не понимая. Губы её дрожали, слёзы всё ещё текли по щекам, смешиваясь с кровью, которой на самом деле не было. Она сжимала ладонь подруги — холодную, безжизненную — и не могла отпустить. Но Алёнка повторяла одно и то же. Снова и снова. Её голос — тихий, далёкий, словно доносился из-под толщи воды — звучал настойчиво и мягко одновременно. — Очнитесь... очнитесь...

***

Реальность. — Очнитесь, — сказала одна из служанок, осторожно касаясь плеча Снежки. Та вздрогнула. Всё тело свело судорогой — от страха, от холода, от резкого перехода из одного мира в другой. Снежка приоткрыла глаза — мутные, покрасневшие, опухшие от слёз, которых она не помнила, но которые явно были. Она дёрнулась. Села на диване, оглядывая себя — руки, грудь, живот. Крови не было. Раны не было. Только мокрая от слёз блузка да разодранные в кровь губы — она кусала их во сне, сама не замечая. — Что... — прошептала она, озираясь по сторонам. Библиотека. Старые стеллажи. Тёплый свет магических ламп. За окном — ночь, звёзды, тишина. Ни розовых облаков, ни Алёнки, ни Вэйла с его мечом. Только служанка — молодая девушка в скромном платье — стояла рядом, держа в руках поднос с горячим чаем и смотрела на Снежку с беспокойством. — Вам приснился кошмар, госпожа, по крайней мере я так думаю — сказала она, ставя поднос на столик. — Вы кричали во сне. Снежка сглотнула. В горле пересохло, язык будто прилип к нёбу. — Я... кричала? — переспросила она хрипло. — Да, — служанка кивнула. — И плакали. Я испугалась, что с вами что-то случилось. Решила разбудить. Снежка опустила взгляд на свои руки. Пальцы дрожали. Она сжала их в кулаки, пытаясь унять дрожь. — Спасибо, — сказала она. — Извините, что побеспокоила. — Ничего страшного, госпожа, — служанка поклонилась и, убедившись, что Снежка в порядке, тихо вышла из библиотеки. Снежка осталась одна. Она сидела на диване, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку на стене. Перед глазами всё ещё стояло лицо Алёнки — живое, близкое, такое желанное. А потом — мёртвое. С окровавленной грудью и пустыми глазами. — Это был всего лишь сон, — прошептала она, словно пытаясь себя убедить. — Просто сон. Но сердце ныло. А на ладони, той самой, которой она касалась Алёнки в розовых облаках, всё ещё горело — будто память о прикосновении осталась на коже. И Снежка не знала, что хуже: забыть этот сон или помнить его вечно. Коридор. Снежка бродила по коридору, едва волоча ноги. Глаза её были красными, щёки мокрыми, а губы — искусанными в кровь. Она не знала, куда идти, зачем, просто шла, потому что оставаться на месте было невыносимо. Тишина давила, стены сжимались, а в голове всё ещё звучал голос Алёнки — мягкий, далёкий, зовущий. Она прошла мимо комнаты Вари, даже не взглянув на дверь. Мысли были где-то далеко — в розовых облаках, в крови, в том сне, который никак не хотел отпускать. И тут дверь распахнулась. — Кто здесь? — спросила Варя, выглядывая в коридор. Снежка замерла. Варя стояла на пороге — в одном фиолетовом белье, с растрёпанными волосами, с жиром на лице и руках. Тот самый жир, что блестел на её щеках и пальцах, пах жареной курицей и почему-то свободой. Она выглядела так, будто только что вышла из-за стола, где уплетала вторую порцию, и даже не подумала вытереться. Но её лицо — спокойное, отстранённое, каким оно было последние дни — вдруг начало меняться. Брови сошлись к переносице, глаза расширились, в них мелькнуло беспокойство — живое, настоящее, такое, которого Снежка не видела уже очень давно. — Снеж, ты чего? — спросила Варя, и в её голосе прозвучала та самая обеспокоенность, от которой у Снежки защипало в носу. Она не ответила. Не могла. Только смотрела на подругу — перепачканную, полураздетую, странную — и чувствовала, как слёзы текут по щекам с новой силой. А потом сделала шаг вперёд. И обняла Варю. Крепко, почти до боли, прижимаясь к ней всем телом, пряча лицо в её спутанных волосах. Варя вздрогнула, но не отстранилась. Наоборот — её руки, жирные, липкие, осторожно легли на спину Снежки, обнимая в ответ. Она сделала это так аккуратно, словно боялась испачкать подругу, стараясь касаться только там, где ткань платья могла защитить. — Варь... — прошептала Снежка, уткнувшись ей в плечо. — Мне приснился сон... такой страшный... — Тсс, — тихо сказала Варя, гладя её по спине чистыми участками ладоней. — Я здесь. Всё хорошо. Они стояли так в коридоре — принцесса в белье и перепачканная жиром, и волшебница зимы, зареванная и дрожащая. Мимо никто не шёл — то ли судьба, то ли слуги знали, когда лучше не появляться. — Пойдём, — сказала Варя, чуть отстраняясь, но не отпуская. Она за руку — чистой, насколько это было возможно, — втянула Снежку в комнату и закрыла за ними дверь. Оставив коридор пустым и тихим, а где-то в розовых облаках, которые теперь казались такими далёкими, Алёнка снова повторяла: "Очнитесь..." Но здесь, в реальности, было тепло. И было не так страшно. В комнате, за исключением кровати, было чисто — всё, что лежало на полу вчера, исчезло. Тарелки, остатки еды, разбросанная одежда — всё убрали слуги, пока Варя отсутствовала. Даже воздух стал свежее, словно вместе с мусором выветрилась и часть той тяжёлой, гнетущей атмосферы. — Ты посиди, — сказала Варя, стоя спиной к Снежке. Она с трудом дотянулась до полотенца, висевшего на спинке стула, и сняла его. — А я душ приму, хорошо? Снежка кивнула, хотя Варя не могла этого видеть. Она села на край кровати и принялась осматривать комнату — ту, в которой бывала уже много раз, но сейчас всё выглядело иначе. Или ей просто казалось? Потом взгляд её упал на Варю. И замер. На месте подруги стояла Алёнка. В одном рыжем белье, стоящая к ней спиной. Те же рыжие волосы, тот же изгиб спины, те же руки, опущенные вдоль тела. Снежка почувствовала, как жар прилил к лицу, щёки вспыхнули, сердце пропустило удар. Она замерла, боясь пошевелиться, боясь, что если моргнёт, то видение исчезнет. — Ты меня слышишь? — сказала Алёнка голосом Вари. Снежка потрясла головой. Моргнула. И снова перед ней была Варя — обычная, перепачканная жиром, в своём фиолетовом белье, с полотенцем в руках. — Да, извини, — пробормотала Снежка, отводя взгляд. — Задумалась. — Настолько, что твоё лицо стало красным? — спросила Варя, и в её голосе послышалась лёгкая усмешка. Она наклонила голову, разглядывая подругу. — Или это мой внешний вид заставил тебя так раскраснеться? Снежка открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Она почувствовала, как краска заливает не только щёки, но и шею, и даже уши. — Нет! — выпалила она слишком поспешно. — То есть... ты тут ни при чём! Просто... жарко! Варя подняла бровь. В комнате было прохладно — осенний ветер пробивался через неплотно закрытое окно, и температура едва достигала комфортной. — Жарко, говоришь, — протянула Варя, не скрывая улыбки. — Ну-ну. Она развернулась и, больше не дразня подругу, направилась в ванную. Дверь за ней закрылась, и почти сразу послышался шум воды. Снежка осталась одна. Она прижала ладони к горящим щекам и прошептала: — Что со мной не так? Ответа не было. Только вода шумела за дверью, да сердце стучало где-то в горле, никак не желая успокаиваться. До того, как Варя завершила мыться, Снежка решила переодеться. Она стянула с себя дневную одежду, помятую и влажную от слёз, и натянула свою голубенькую пижаму — мягкую, тёплую, с голубенькими медвежатами, которые почему-то улыбались. Эта пижама всегда действовала на неё успокаивающе, напоминая о доме, о безопасности, о тех временах, когда мир не рушился на куски. Она села на край кровати, сложив руки на коленях, и уставилась в стену, стараясь не думать о том, что произошло в розовых облаках. Не думать об Алёнке. Не думать о её губах, о её руках, о том, как её тело прижималось к ней, такое живое, такое настоящее... Не думать. Ванная дверь открылась. Снежка вздрогнула, но не обернулась. Варя вышла, завёрнутая в большое махровое полотенце, её волосы были влажными, лицо — чистым, без следов жира и курицы. Она выглядела почти нормальной — если не считать тёмных кругов под глазами и той странной пустоты, которая всё ещё таилась в глубине фиолетовых зрачков. — Я сейчас, — бросила она, проходя к шкафу. Снежка кивнула, хотя Варя не смотрела на неё. Начался процесс переодевания. Снежка упорно смотрела в стену, потом в потолок, потом на свои руки, сложенные на коленях. Она боялась перевести взгляд на подругу — вдруг снова увидит Алёнку? В рыжем белье, стоящую к ней спиной? Сердце забилось быстрее, щёки снова начали розоветь, и Снежка прикусила губу, приказывая себе успокоиться. Не смотреть. Ни в коем случае не смотреть. — Готово, — сказала Варя через несколько минут. Снежка осторожно подняла глаза. Варя стояла у кровати в своей пижаме — фиолетовой, с ветреными узорами по подолу и рукавам. Волосы она расчесала, теперь они лежали влажными прядями на плечах, и она выглядела почти как прежде — до всего этого кошмара. Девочки улеглись в постель. Варя, как хозяйка, заняла свою привычную сторону, Снежка — ту, на которой обычно спала, когда оставалась в гостях. Простыни были свежими, пахли лавандой, и это было так мирно, так по-домашнему, что Снежка на мгновение закрыла глаза, позволяя себе поверить, что всё хорошо. — Как там Корвин и Маша? — поинтересовалась Варя. Её голос снова стал спокойным — тем самым, отстранённым, который пугал Снежку больше, чем крики и истерики. — Давно от них ничего не слышно. Снежка замялась. Она не знала, стоит ли рассказывать про вчерашний звонок — про стоны, про странный голос Корвина, про то, как он сбросил трубку. — Они… в порядке, — сказала она осторожно. — Корвин сказал, что они скоро вернутся. Варя кивнула, глядя в потолок. Её лицо оставалось бесстрастным, но Снежка заметила, как её пальцы теребят край одеяла — нервно, настойчиво. — Хорошо, — сказала Варя. — Пусть возвращаются. Она замолчала, и Снежка не стала нарушать тишину. Только придвинулась чуть ближе, чувствуя тепло подруги, и позволила себе наконец выдохнуть. За окном шумел ветер. Где-то в коридоре хлопнула дверь. А они лежали рядом, две девушки, две подруги, две половинки одной большой боли, и молчали — каждая о своём. И тут Снежку решили нахлынуть воспоминания.

***

Прошлое. Чердак. Была зима. Очень холодная зима, когда мороз пробирал до костей даже сквозь стены. Сказочный патруль находился на своей базе — точнее, на школьном чердаке, который в обычное время служил им убежищем, а сейчас превратился в ледяной склеп. Все спали на своих кроватях, закутанные в одеяла — их было много, целая гора, и это кое-как спасало от холода, потому что отопление включали только утром, а ночью батареи оставались ледяными. Снежка лежала, свернувшись в комочек, обнимая себя руками и поджав колени к груди. Дыхание вырывалось маленькими облачками пара, хотя она старалась дышать в одеяло, чтобы сохранить хоть немного тепла. Но холод был сильнее. Он пробирался сквозь ткань, сквозь одеяла, сквозь кожу — прямо в кости. Она была волшебницей льда, но это не делало её морозостойкой. Странно, да? Те, кто управляет холодом, сами мёрзнут так же, как и все. И сейчас Снежка мёрзла невыносимо. В итоге она не выдержала. Снежка вылезла из-под одеяла, и холод школьного чердака накрыл её с головой — липкий, колючий, беспощадный. Она поёжилась, обхватила себя руками и, стараясь ступать бесшумно, чтобы не разбудить подруг, направилась на кухню. Там было не намного теплее, но хотя бы не дуло из щелей. Она включила чайник, достала две кружки, банку с какао и сахарницу. Пока вода грелась, Снежка смотрела на танцующие в темноте огоньки индикаторов и думала о том, как хорошо будет сделать первый глоток — горячий, сладкий, согревающий изнутри. — Замёрзла? — послышался голос за её спиной. Снежка обернулась. Алёнка стояла в дверях — в своей пижаме, тоже обнимая себя руками, с растрёпанными рыжими волосами и сонными карими глазами. Она выглядела такой же замёрзшей, такой же уставшей, такой же живой. — Как видишь, — мягко произнесла Снежка. Алёнка подошла к чайнику, взяла вторую кружку и, не спрашивая разрешения, насыпала туда какао и сахар. Они стояли рядом — две девочки на холодной кухне, в пижамах, с растрёпанными волосами, и ждали, когда закипит вода. Чайник щёлкнул, отключаясь. Алёнка первая разлила кипяток по кружкам, размешала, и они, взяв напитки, уселись на старый продавленный диванчик в углу — тот самый, где обычно сидели, когда не могли уснуть. Какао был горячим, почти обжигающим, но Снежка пила его маленькими глотками, наслаждаясь тем, как тепло растекается по пищеводу, согревая изнутри. — Тепло, — сказала Алёнка, прижимая кружку к груди обеими руками и закрывая глаза. Она чувствовала, как горячий напиток протекает внутри неё, как постепенно отпускает холод, как расслабляются замёрзшие мышцы. — Это да, — отозвалась Снежка, делая ещё глоток. Она смотрела на подругу — на её профиль, на рыжие пряди, упавшие на лицо, на длинные ресницы, подрагивающие от удовольствия. — Жаль, конечно, что тепло быстро закончится. Алёнка открыла глаза и посмотрела на неё. В её карих зрачках отражался тусклый свет лампы, и Снежка вдруг подумала, что никогда раньше не замечала, как красиво они блестят. — Зато мы можем заварить ещё, — сказала Алёнка и улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Снежки всегда теплело на душе. — Не последний же раз. Снежка улыбнулась в ответ. Слабо, но искренне. — Не последний, — согласилась она. Они сидели на холодной кухне, пили горячее какао и молчали — не потому, что не о чем было говорить, а потому, что слова были не нужны. Иногда просто присутствие кого-то рядом согревает лучше любого напитка. А за окном падал снег. Белый, пушистый, укрывая землю толстым одеялом, под которым спала зима, и не было ничего важнее этого момента — двух девочек на продавленном диване, двух кружек какао и тишины, полной тепла. Допив по кружечке, девочки направились обратно — по тёмному коридору, мимо спящих комнат, где под горами одеял угадывались фигуры остальных членов патруля. Пол был ледяным, и Снежка шла на цыпочках, стараясь ступать бесшумно, хотя холод пробирался сквозь шерстяные носки, заставляя её поёживаться. Они дошли до места, где их пути должны были разойтись — Снежкина кровать была у окна, Алёнкина — у стены. И тут рыжеволосая остановилась, положив руку на плечо подруги. — Слушай, — отозвалась Алёнка, и в её голосе послышалась лёгкая неуверенность, смешанная с надеждой. — А может, поспим вместе? Снежка перевела на неё взгляд. В полумраке чердака лицо Алёнки казалось бледным, а глаза — большими и блестящими, как у кошки, которая просит пустить её в тёплый дом. — Вместе? — переспросила Снежка, не зная, что и думать. — Ну да, — Алёнка пожала плечами, стараясь изобразить беззаботность, но её пальцы нервно теребили край пижамной рубашки. — Ляжем, обнимем друг друга и будем греться. А не мёрзнуть, как до этого. Снежка на секунду задумалась. С одной стороны, это было логично. Два тела генерируют больше тепла, чем одно. Это простая физика, и в такую холодную ночь, когда отопление включат только утром, любая возможность согреться казалась разумной. С другой стороны... Она поймала себя на мысли, что не против. Даже больше — ей хотелось согласиться. Хотелось лечь рядом, почувствовать чужое тепло, услышать чужое дыхание, знать, что она не одна в этой ледяной темноте. — Ладно, — тихо сказала Снежка, отводя взгляд, чтобы Алёнка не увидела, как зарозовели её щёки. — Давай. Алёнка просияла. Она схватила Снежку за руку и потащила к своей кровати — той, что у стены, где было чуть теплее, потому что холод не проникал так сильно из окон. — Тогда пошли, замёрзнуть — не наша судьба, — заявила она, и в её голосе слышалась такая уверенность, будто она собиралась победить саму зиму. Они забрались под одеяло — сначала неуклюже, пытаясь устроиться так, чтобы было удобно обеим. Алёнка легла лицом к стене, Снежка — к ней спиной, но через минуту рыжеволосая перевернулась и обняла подругу за талию, прижимаясь к ней всем телом. — Так теплее, — прошептала она, уткнувшись носом в затылок Снежки. Снежка замерла на мгновение, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Ей было тепло — не только от тела Алёнки, но и от чего-то ещё, чему она не могла подобрать названия. Она закрыла глаза, позволяя себе расслабиться, и тихо сказала: — Спокойной ночи, Алён. — Спокойной ночи, Снеж, — отозвалась та, уже на грани сна. И они уснули — две девочки на холодном чердаке, обнимая друг друга, и холод больше не казался таким страшным. Потому что когда есть кому согреть — зима не властна.

***

Настоящее время. Спустя несколько секунд Снежка пришла в себя после недавнего воспоминания из прошлого. Картинка — холодный чердак, две кружки какао, объятия под одеялом — медленно растаяла, уступив место реальности. Фиолетовые стены спальни Вари, запах лаванды, тихое дыхание подруги рядом. — Ладно, — вырвалось из уст Вари. Она уже натянула одеяло до подбородка и смотрела в потолок. — Спокойной ночи, Снеж. И начала засыпать. Или делала вид, что засыпает, — Снежка не могла разобрать. Веки Вари опустились, дыхание стало ровнее, но в её позе всё ещё чувствовалось напряжение — не та полная расслабленность, что приходит с настоящим сном. Снежка тем временем повернулась на бок, лицом к спине Вари. Несколько секунд она просто смотрела на изгиб её плеча, на влажные волосы, рассыпанные по подушке, на край пижамы, чуть сбившийся в сторону. А потом ткнула в спину подруги пальчиком. Легко, почти невесомо, словно боялась, что прикосновение будет слишком смелым. — Что? — отозвалась Варя, не открывая глаз. Снежка замялась. Слова ворочались на языке, никак не желая складываться в предложения. — Варь… — наконец выдохнула она, и голос её прозвучал обеспокоенно, почти виновато. — Это… я обниму тебя? То есть… можно мне тебя обнять? Наступила тишина. Снежка слышала, как стучит её собственное сердце — громко, предательски громко в этой комнате, наполненной покоем и темнотой. Она уже пожалела, что спросила. Уже хотела взять слова обратно, сказать, что это шутка, что не надо, что всё в порядке. Но Варя ответила. — Можешь, — сказала она, и в её голосе не было ни удивления, ни смущения — только ровная, спокойная усталость. — Главное — не мешай мне спать в своих объятиях. Снежка не заставила себя ждать. Она придвинулась ближе, осторожно, словно боясь спугнуть, и обняла подругу — сначала просто положила руку на её талию, потом прижалась грудью к спине, чувствуя, как под пижамой бьётся чужое сердце. Варя ничего не сказала. Не отодвинулась. Не напряглась. Только вздохнула — тихо, почти неслышно — и, кажется, действительно начала засыпать. А Снежка лежала, прижимаясь щекой к её плечу, и думала о том, как странно устроена жизнь. Как она сама, волшебница зимы, которая не боится морозов, боится собственных чувств. И как хорошо, что иногда можно просто обнять — и ничего не объяснять. За окном шумел ветер. Где-то в замке хлопнула дверь. А они лежали, две девушки, две подруги, два человека, которые потеряли слишком много, но всё ещё пытались держаться друг за друга. И в этом — в этом простом, тёплом, человеческом — было что-то настоящее. То, что нельзя отнять никакому Вэйлу. В это время. Василиса Васильевна сидела в кабинете какого-то помещения в Мышкине — небольшом, уютном, с высокими потолками и старинной мебелью. За окном уже стемнело, и только настольная лампа разгоняла полумрак, выхватывая из темноты её усталое лицо, задумчивые глаза и руки, сложенные на стопке бумаг, которые она так и не прочитала. Она о чём-то размышляла. Но о чём — понять было невозможно. Только тени сомнений, боли и чего-то ещё, очень давнего, пробегали по её лицу, словно она перебирала в памяти события, которые хотела бы забыть, но не могла. В этот момент дверь открылась, и в кабинет вошла девушка с красными волосами, собранными в длинную косу. Ядвига Петрова — Баба-Яга, только молодая, совсем не похожая на ту старуху из детских сказок. В её зелёных глазах светился живой ум, а в движениях чувствовалась та лёгкость, которая приходит с годами, но не с возрастом — с опытом. — Всё обдумываешь план? — спросила она, закрывая за собой дверь. Василиса подняла голову и посмотрела на подругу. В её взгляде было что-то тяжёлое — то, что не выскажешь словами, но можно прочитать в глазах. — Да... — сказала она, и голос её прозвучал глухо, почти безжизненно. — Вроде как... Её лицо проявляло недовольство. Не только из-за Вэйла — этого монстра, который разрушил Штормград и убил стольких людей. Но и из-за себя. Из-за того, что она сотворила в прошлом. Того, что привело к этой войне. Того, что она не могла исправить, как бы ни старалась. Ядвига, не спрашивая разрешения, использовала магию — и одно из кресел, стоявших у стены, плавно подлетело к столу. Она обошла его, присела рядом с Василисой и положила руки на подлокотники. — Расслабься, — сказала Яга, и в её голосе послышалась та особая мягкость, которую она позволяла себе только с самыми близкими. — А также... — Как тут расслабиться?! — Василиса не выдержала. Её голос сорвался на крик — негромкий, но полный той боли, которую она сдерживала весь день. — Нападение на Штормград! Похищение жителей! Смерть... Она скрестила руки на столе, положила на них голову и закрыла глаза. Плечи её дрожали — то ли от слёз, которых она не позволяла себе, то ли от усталости, которая копилась годами. — И всё из-за моего поступка в прошлом, — прошептала она, и в этом шёпоте было столько горечи, сколько не выскажешь за час. Ядвига молчала несколько секунд. А потом потянулась и осторожно положила ладонь на плечо подруги. — Василиса, — тихо сказала она, — ты не одна это сотворила. И ты не одна теперь это расхлёбываешь. Мы вместе. Я с тобой. Она начала успокаивать её — тихими словами, лёгкими прикосновениями, тем особым теплом, которое исходит от человека, который знает тебя сто лет и всё равно остаётся рядом. — Всё наладится, — сказала Яга, хотя сама не была в этом уверена. — Мы что-нибудь придумаем. Как всегда. Василиса не ответила. Только вздохнула — глубоко, с надрывом — и осталась лежать на столе, чувствуя тепло ладони подруги на своём плече. И в этом тепле было что-то такое, что давало сил жить дальше. Даже когда кажется, что жить незачем. После этого Ядвига осторожно коснулась ладонями лица Василисы. Её пальцы — тёплые, чуть шершавые, пахнущие травами и старой магией — легли на щёки директрисы, приподнимая её голову со стола. Красные волосы, выбившиеся из косы, упали на плечо, зелёные глаза смотрели серьёзно и мягко одновременно. — Я, Кощей, мы тебя не бросим, — сказала она тихо, но твёрдо. — Мы будем рядом... Я буду рядом с тобою. Василиса улыбнулась. Не той дежурной улыбкой, которую она надевала для подчинённых или учеников, а настоящей — слабой, но искренней, такой, какая появляется на лице, когда ты наконец позволяешь себе поверить, что не одна. Она ощущала прикосновения своей подруги — тепло ладоней, лёгкое давление пальцев, нежность, которую Ядвига так редко показывала при посторонних. И наслаждалась этим. Позволяла себе просто быть — без масок, без обязанностей, без груза вины, который она тащила на плечах столько лет. — Спасибо, — сказала Василиса, и её голос дрогнул. Она подняла свои руки, накрыла ими ладони Ядвиги и, помедлив секунду, осторожно отвела их от своего лица. Не резко, не грубо — мягко, почти нежно, словно боялась спугнуть тот хрупкий покой, что возник между ними. — Спасибо, — повторила она, глядя подруге в глаза. — Мне очень нужно было это услышать. Ядвига не стала настаивать. Она убрала руки, но не отодвинулась — осталась сидеть рядом, на расстоянии вытянутой руки, готовая в любой момент снова протянуть её, если понадобится. — Всегда пожалуйста, — сказала она и чуть заметно улыбнулась. — Только запомни: ты не одна. Никогда. Василиса кивнула. Выпрямилась, провела ладонями по лицу, стирая остатки усталости, и снова посмотрела на бумаги, лежащие перед ней. Но теперь в её взгляде не было той безысходности, что царила там час назад. Была усталость — да. Была тревога — конечно. Но была и надежда. Маленькая, хрупкая, живучая, как росток сквозь асфальт. — Ладно, — сказала она, беря в руки перо. — Работаем. Ядвига кивнула, откинулась на спинку кресла и положила ногу на ногу, наблюдая за подругой. Тишина в кабинете стала другой — не давящей, а скорее уютной, располагающей к размышлениям и спокойной работе. За окном всё так же темнело, где-то вдалеке выла собака, и ветер качал голые ветви деревьев. А две женщины — директриса и Баба-Яга — сидели в маленьком кабинете в Мышкине и делали то, что умели лучше всего: спасали мир. По кусочкам. По кирпичикам. По одному правильному решению за раз. Продолжение следует...