Том 2 глава 4.

Два дня спустя. Сегодня состоялись похороны правителя Штормграда — и лучшей подруги Людмилы. Сказочный патруль, Корвин, Бриз — все в тёмных одеждах в их глазах читалась скорбь. Людмила произносила речь. Её голос звучал ровно, но в нём слышалось то, что хуже крика — сдержанная, ледяная боль человека, потерявшего слишком много. Она говорила о муже, о верном рыцаре, который до последнего защищал своё королевство. О Хельде — той, кто была рядом с детства и оставалась верна до конца. Но Варя не слушала. Она стояла у самого края, глядя на два гроба, накрытых знамёнами Ветра. На тело отца — такое неподвижное, такое чужое теперь. На тело Хельды — той, кто растил её, защищал, любил, возможно, больше, чем родная мать. Внутри всё кипело, но снаружи — лишь пустота и тяжёлая, давящая тишина. Через несколько секунд она сомкнула глаза.

***

Варя открыла глаза и поняла, что стоит во тьме. Не просто в тени — в абсолютной, беспросветной черноте, где нет ни верха, ни низа, ни начала, ни конца. Только она и пустота. Она огляделась. В руках тяжелел арбалет — холодный, живой, пульсирующий знакомой тяжестью оружия. А впереди, в нескольких шагах, стоял Вэйл. Он был в том самом одеянии — в котором явился в день вторжения в колледж. Без механических усовершенствований, без брони и летающего ранца. Просто человек в тёмном плаще, с лицом, скрытым маской. Его фигура казалась неестественно чёткой на фоне этой бесконечной тьмы. Варя не произнесла ни слова. Она подняла арбалет, прицелилась — медленно, плавно, словно во сне — и нажала на спуск. Выстрел. Стрела сорвалась с тетивы, рассекая тишину, и вонзилась Вэйлу прямо в грудь. Он даже не пошатнулся. Только посмотрел на неё — сквозь маску, сквозь тьму — и его губы, казалось, шевельнулись в усмешке.

***

Варя моргнула и вернулась в реальность. Солнце светило в глаза. Ветер трепал траурные ленты. Кто-то продолжал говорить, кто-то плакал, кто-то сжимал кулаки в безмолвной ярости. На её лице застыло выражение, которое никто из друзей не видел раньше. Тоска, да — глубокая, невыносимая. Но под ней — холодный, ровный гнев. Без крика, без слёз. Только решимость. — Варь... — тихо позвала Снежка, касаясь её плеча. Варя не обернулась. Она смотрела прямо перед собой, туда, где в прозрачном утреннем небе медленно кружили чёрные птицы. — Я убью его, — вырвалось из её уст. Не громко, не истерично. Просто — факт. Приговор. Обещание, от которого она не отступится. После этих слов Снежка вздрогнула. Она впервые видела подругу такой — не просто разозлённой или растерянной, а застывшей в ледяной, бездонной решимости, за которой не оставалось места ни для чего другого. Ни для страха, ни для сомнений, ни для просьб остановиться. Снежка открыла рот, желая что-то сказать — ободрить, успокоить, отвлечь, — но слова застряли в горле. Она не нашла их. Только молча опустила взгляд, сжимая край своей траурной одежды. Варя не обратила внимания на реакцию подруги. Она даже не заметила её. Всё её существо было устремлено в одну точку — туда, где в утреннем небе, над шпилями Штормграда, медленно кружили чёрные птицы. Туда, где остались её мысли. Туда, где теперь жила только одна цель. Несколько часов спустя. Девочки и Корвин шли по коридору в привычной одежде — траурные наряды остались позади, но тяжёлое настроение, казалось, въелось в сам воздух замка. Маша и Снежка то и дело переглядывались, бросая встревоженные взгляды на подругу, которая шла чуть впереди, не оборачиваясь и не произнося ни слова. Они переживали за её состояние, но не знали, как подступиться. Корвин реагировал спокойнее — его лицо, как обычно, оставалось невозмутимым, но взгляд единственного глаза был прикован к спине Вари. Он был готов поддержать принцессу Ветра, если потребуется, но понимал: сейчас ей нужна не столько помощь, сколько время. И вот они дошли до спальни Вари. Она остановилась перед дверью, положила ладонь на холодную металлическую ручку и на мгновение склонила голову, словно собираясь с силами. Снежка замерла у неё за спиной, Маша прикусила губу, Корвин сделал шаг назад, давая пространство. — Оставьте меня одну, — тихо, но твёрдо сказала Варя. Не дожидаясь ответа, она нажала на ручку, распахнула дверь и шагнула внутрь. А затем, не оборачиваясь, закрыла дверь за собой — и в тишине коридора отчётливо прозвучал щелчок замка. Снежка и Маша переглянулись. Корвин молча прислонился к стене, скрестив руки на груди. — Будем ждать, — сказал он. И это прозвучало не как вопрос, а как констатация факта. Они постояли у дверей спальни ещё несколько минут. Тишину нарушали только далёкие шаги патрульных да редкие крики птиц за окном. Внутри за закрытой дверью не раздавалось ни звука — будто Варя исчезла, растворилась в собственной комнате, оставив друзей в тягучем, тревожном ожидании. — Тогда… — начала Снежка, нарушая затянувшееся молчание. Её голос прозвучал тише обычного, словно она боялась потревожить ту хрупкую тишину, что повисла в коридоре. — Пойдём на улицу и поможем тем, кому нужна помощь? В городе наверняка ещё остались те, кто не успел разобрать завалы у своих домов. Корвин и Маша переглянулись, обдумывая предложение. В глазах у обоих читалось сомнение, но никто не спешил отказываться. — Идея неплохая, — первой отозвалась Маша, поправляя воротник куртки. Но тут же, понизив голос, добавила: — Однако скорее всего мы будем только мешаться солдатам и остальным, кто разбирает завалы. Они работают слаженно, а мы… мы даже не знаем, с какой стороны подойти к таким вещам. Снежка от этих слов слегка погрустнела — в словах подруги был смысл, холодный и неудобный, как камень, который не сдвинуть с места. Ей хотелось быть полезной, сделать хоть что-то, чтобы не стоять сейчас без дела, пока в городе всё ещё дымились развалины и люди приходили в себя. Но реальность диктовала другое. — Но всё равно, — продолжил Корвин спокойно, заметив её реакцию. Его голос звучал ровно, без лишних эмоций, но в нём чувствовалась поддержка. — Идея неплохая. Просто время сейчас неподходящее. Слишком много людей уже работает на улицах, и каждый из них знает, что делать. А нам лучше пока оставаться здесь — на случай, если Варе что-то понадобится. Снежка кивнула, принимая его слова, но грусть с её лица не исчезла. Она опустила взгляд на свои руки, потом снова подняла его на друзей. Внутри всё клокотало от желания действовать, но она понимала — сейчас не её время. — Маш, — тихо отозвалась она, делая шаг назад. — Я, наверное, пойду. Мне нужно проветриться. Просто пройтись по коридорам, чтобы собраться с мыслями. Маша и Корвин не возражали. Они лишь коротко кивнули, понимая, что сейчас каждой из них нужно своё пространство — время переварить случившееся, уложить в голове события последних дней и, возможно, найти в себе силы двигаться дальше. — Если что-то изменится, мы тебя найдём, — сказала Маша, и в её голосе прозвучала мягкость, которой так не хватало в последние часы. Снежка благодарно улыбнулась уголками губ и развернулась. Троица разошлась в разные стороны: Маша и Корвин направились обратно к лестнице, ведущей в главный холл, их шаги эхом разносились по пустому коридору. А Снежка свернула в противоположную сторону — туда, куда вёл её коридор, в тишину и полумрак, где можно было остаться наедине с собой. Она бродила по коридору, не зная, что делать дальше. Шаги отдавались тихим эхом от каменных стен, заглушаемые толстыми ковровыми дорожками, что тянулись вдоль всего замка. Снежка шла медленно, почти бесцельно, позволив ногам самим выбирать путь. Её руки безвольно висели вдоль тела, плечи были опущены, а взгляд рассеянно скользил по старинным портретам, гобеленами и высоким окнам, за которыми медленно угасал день. Лица с портретов смотрели на неё с немым укором — или, может, ей только казалось? В полумраке коридора даже знакомые черты казались чужими. В замке было тихо. Слишком тихо для места, которое ещё недавно сотрясали взрывы и крики битвы. Тишина давила на уши, заставляя вздрагивать от каждого случайного скрипа половиц и шороха собственной одежды. Где-то вдалеке хлопнула дверь — и звук этот показался оглушительным в этой неестественной, гнетущей тишине. Снежка остановилась у высокого арочного проёма, за которым угадывался балкон. Стеклянные двери, ещё уцелевшие после недавних событий, тускло отражали её собственную фигуру — усталую, бледную, с тёмными кругами под глазами, которых она не замечала в зеркалах последние дни. Она толкнула дверь. Вечерний воздух ударил в лицо — свежий, прохладный, с лёгкой горчинкой дыма, который всё ещё тянулся откуда-то с окраин города, где дотлевали последние пожары. Снежка вышла на балкон, положила руки на каменные перила и глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в груди. Город внизу жил своей тяжёлой, покалеченной жизнью. Люди бродили по улицам, что-то тащили на себе, разбирали завалы, собирали обломки того, что ещё можно было спасти. Кое-где горели костры, разложенные прямо на мостовой — чтобы согреться, чтобы приготовить еду, чтобы просто иметь хоть какой-то свет в этой наступившей тьме. Снежка смотрела на них, и в голове её было пусто. Не тихо — пусто. Как будто все мысли, все чувства, все переживания последних дней свернулись в тугой, колючий комок где-то глубоко внутри, и она не могла до него добраться. Ветер трепал её короткие волосы, холодил щёки, и она стояла так, не шевелясь, глядя на догорающий Штормград, и не знала — сколько ещё она сможет оставаться сильной. Она начала вспоминать Авеля. Священника, которому она доверяла. С которым говорила о боли, о страхе, о том, что не решалась сказать даже подругам. Который слушал её молча, с этим своим вечным спокойствием, и кивками, и редкими, но такими тёплыми улыбками. Она слепо верила ему — каждой фразе, каждому взгляду, каждому "дитя", которое он произносил с таким участием, что казалось — вот он, единственный человек, способный понять. Снежка сжала пальцы на холодном камне перил. Сколько он лгал ей? Когда начал? С первой их встречи, когда она пришла молиться за Алёнку? Или позже — когда рассказывал о своей дочери, о Софи, с таким надрывом, что у неё самой разрывалось сердце? А может… может, там, на площади, когда она смотрела на него, стоящего рядом с этим чудовищем, — может, и тогда в его глазах была не ненависть к миру, а только холодный расчёт? Она не знала. И от этого незнания становилось только хуже. Она вспомнила его голос. Тот самый — мягкий, бархатный, который обещал защиту и понимание. Который говорил: "Бог дал, Бог взял". Который плакал, рассказывая о своей мёртвой дочери. Был ли тот плач настоящим? Или он репетировал его перед зеркалом, готовясь к роли, которую сам для себя написал? Снежка провела ладонью по лицу, прогоняя наваждение. Внутри всё переворачивалось. Горечь, обида, чувство собственной глупости — всё это смешалось в тугой, болезненный комок, который не получалось проглотить. Она доверяла ему. Открывала душу. Рассказывала об Алёнке, о снежных кошмарах, о том, как боится, что подруга никогда не вернётся. А он слушал. Улыбался. Гладил по плечу. И готовил предательство. "Может быть, он хотел как лучше?" — мелькнула слабая, почти детская мысль, и Снежка тут же задавила её. Нет. Не мог человек, который желает лучшего, стоять рядом с тварью, пожирающей людей. Не мог человек, который носит в сердце боль потери, желать смерти стольким другим. Она подняла голову и посмотрела на горизонт, где догорали последние отблески заката. "Зачем ты это сделал, Авель?" — прошептала она в пустоту, зная, что ответа не получит. Ветер унёс её слова, смешал их с пеплом и гарью, развеял над разрушенным городом. А Снежка осталась стоять на балконе, глядя вдаль, и чувствовала, как внутри медленно умирает ещё одна часть её доверчивого, наивного сердца. Далее Снежке в голову пришла мысль. Нет, не об Авеле. Не о предательстве, не о той холодной ярости, которая всё ещё клокотала где-то в груди при воспоминании о его улыбке. Другая мысль. Более старая. Более больная. "Всё ли с ней в порядке?" Алёнка. Снежка зажмурилась, но образ не исчез — рыжие волосы, задорный смех, привычка поджигать всё, что плохо лежит. Она так привыкла волноваться о подруге, что эта тревога стала частью её самой, въелась в кожу, вросла в рёбра. Но сейчас, после всего, что произошло — после чудовища, после смерти короля, после того, как Хельда ушла, — тревога эта стала острее, невыносимее. Она понимала, конечно. Понимала, что это бесполезно — гадать, мучить себя вопросами, на которые нет ответов. Вэйл мог сделать с Алёнкой всё что угодно. Подвергнуть тем же чудовищным экспериментам, что и других. А мог и вовсе… Снежка не договорила мысль. Не смогла. Она открыла глаза и уставилась на догорающий горизонт, где последние лучи солнца золотили дым, всё ещё поднимавшийся над городом. Где-то там, далеко за стенами Штормграда, за лесами и горами, возможно, томилась её подруга. Живая или… нет. Она не знала. И от этого незнания внутри разрасталась холодная, липкая пустота, похожая на ту, что осталась на месте выбитого зуба — когда языком касаешься дыры, а там ничего нет, только боль, которая никак не пройдёт. "Алёнка…" — мысленно позвала она, и в этом беззвучном имени было столько тоски, что хватило бы на несколько жизней. А затем её накрыло. Не постепенно, не волной — резко, как удар под дых. Глаза сузились, зрачки дрогнули, сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле — часто, панически, выстукивая дикий, сбивчивый ритм. В ушах зазвучал голос. Механический, искажённый, но от этого не менее чёткий. Вэйл. Его последние слова, брошенные с издыхающей усмешкой, прежде чем тьма забрала его. "Она придёт за вами и убьёт вас". Снежка тогда не поняла. Или не хотела понимать. Отмахнулась, как от бреда умирающего безумца. Но сейчас, стоя на этом балконе, глядя на дым над разрушенным городом, она вдруг сложила всё в голове — и картина вышла чудовищной. Что если этот «кто-то» и есть Алёнка? Мысль ударила наотмашь, лишая воздуха. Снежка схватилась за перила, чувствуя, как ледяные пальцы страха сжимают горло. Внутри всё оборвалось — надежда, тепло, последние крохи веры в то, что подругу можно спасти. А что, если спасать уже некого? Что, если Вэйл не просто забрал Алёнку? Что, если он переделал её — превратил в оружие, в машину для убийств, в ту самую «она», которая придёт, чтобы закончить то, что он начал? Снежка зажмурилась, пытаясь прогнать видение. Но перед глазами встало другое — лицо Алёнки. Не живое, смеющееся, как раньше. А искажённое, с пустыми глазами и металлическими вкраплениями под кожей. Как у тех тварей, что штурмовали стены. — Нет… — прошептала она в пустоту. — Нет, только не это. Слёзы обожгли щёки, но Снежка их не замечала. Она смотрела в догорающий закат и чувствовала, как внутри неё что-то необратимо ломается — последняя надежда, что этот кошмар когда-нибудь закончится.

***

В покоях Вари. Закрыв за собой дверь и заперев её на щелчок, Варя повернулась и оглядела спальню. Несколько долгих, тягучих минут она стояла неподвижно, прислонившись спиной к холодному дереву двери, и смотрела на комнату, в которой прошло её детство. Всё здесь было знакомым до мельчайших деталей — узор на шторах, трещинка в углу потолка, старая кукла, которую она забыла убрать ещё много лет назад, а теперь она лежала на кресле, выцветшая и забытая, как и многое в этой жизни. Но сейчас всё это казалось чужим. Не её. Будто она смотрела на театральную декорацию, за которой пряталась пустота. Варя медленно отлепилась от двери. Ноги не слушались — каждый шаг давался с усилием, будто она шла по вязкой трясине. Она двинулась к кровати. Медленно. Очень медленно, словно оттягивая момент, когда нужно будет остановиться и остаться наедине с тем, что клокотало внутри. Колени коснулись края матраса. Она опустилась на него не раздеваясь — тяжело, безжизненно, всем телом рухнув в ворох подушек и одеял, которые ещё хранили запах мирного времени. Руки безвольно упали вдоль тела, голова откинулась назад, и она уставилась в потолок. В комнате было тихо. Тишина давила, забиралась под кожу, заполняла лёгкие, не давая сделать полноценный вдох. Варя закрыла глаза. И не заплакала. Слёз не было. Только пустота и давящая, гнетущая тяжесть в груди, от которой хотелось выть, но голос отказывал, застревая в пересохшем горле. Она лежала так несколько минут — или несколько часов, она не знала. Время потеряло смысл. В голове царил хаос: обрывки воспоминаний, голоса, крики, запах гари и крови. Лицо отца, когда он в последний раз посмотрел на неё. Лицо Хельды, бледное, застывшее, с капелькой крови на губе. — За что? — прошептала она в пустоту, и вопрос этот повис в воздухе, не находя ответа. Она не ждала ответа. Она просто не знала, что ещё можно сказать, когда внутри всё сгорело дотла, оставив после себя только пепел и острую, как лезвие, решимость.

***

Коридор. Шли молча. Не потому, что не о чем было говорить, а потому, что слова сейчас казались лишними — слишком хрупкими, чтобы выдерживать тяжесть того, что произошло. Тишина между ними была плотной, но не чужой. Они просто шли рядом, и этого было достаточно. Корвин, как всегда, держался ровно. Его шаги были бесшумными, лицо — невозмутимым, лишь единственный видимый глаз иногда уходил в сторону, скользя по стенам, по портретам, по теням, которые удлинялись с каждым часом угасающего дня. Он не смотрел на Машу, но чувствовал её присутствие — её напряжение, её усталость, ту тяжёлую скорбь, которую она, в отличие от него, не пыталась спрятать. Маша шла чуть позади, опустив голову. Её руки были глубоко в карманах, плечи ссутулены, а взгляд прикован к полу — туда, где каменные плиты сменялись одна другой, бесконечные, как этот длинный коридор. Она не плакала. Слёз не было — только давящая, вязкая пустота внутри, которая никак не хотела заполняться. — Устала? — спросил Корвин, не оборачиваясь. Голос его прозвучал глухо в полумраке, но Маша услышала. — Нет, — ответила она после паузы. — Не то слово. Он кивнул, не уточняя. Он понимал. Не всё можно выразить словами, особенно когда внутри такая боль, что язык не поворачивается произнести её вслух. Они свернули в боковую галерею, где было ещё темнее. Факелы здесь не зажигали — берегли свет, которого и так не хватало в последние дни. Маша споткнулась о край ковровой дорожки, и Корвин, не раздумывая, подхватил её под локоть, удерживая от падения. — Осторожнее, — сказал он, и в его голосе впервые за сегодня проскользнуло что-то тёплое. Забота. — Спасибо, — выдохнула Маша, поправляя сбившееся дыхание. Она не убрала руку, и Корвин не отпустил. Так они и пошли дальше — рядом, почти касаясь плечами, не говоря ни слова. И в этом молчании было больше утешения, чем в любых речах, которые могли бы произнести мудрецы. Когда они дошли до поворота, ведущего к временной комнате Корвина — ведь тот спал отдельно от девочек, — он остановился. — Маш, — позвал он. Она подняла голову. В полутьме его лицо казалось вырезанным из камня — бледное, с острыми скулами и светлым, почти прозрачным глазом, который смотрел на неё с непривычной мягкостью. — Держись, — сказал он. Просто. Без пафоса, без лишних слов. — Мы справимся. Маша сглотнула комок в горле и кивнула. — Знаю, — ответила она. — Просто… нужно время. — Время у нас есть, — сказал Корвин и, помедлив, добавил: — А если нет — мы его возьмём. Маша не удержалась — слабо, уголками губ, но улыбнулась. — Ты всегда такой уверенный? — Нет, — честно признался Корвин. — Но сейчас это неважно. Важно, чтобы вы — чтобы ты — верила. Он отпустил её локоть, и Маша, почувствовав холод на месте его руки, на мгновение пожалела, что он это сделал. — Спасибо, Корвин, — сказала она тихо. Корвин молча вставил ключ в замочную скважину, провернул его, и дверь с тихим щелчком открылась. Он вынул ключ, придержал дверь рукой и, пропуская Машу вперёд, сказал: — Заходи. Нужно отдохнуть. Маша переступила порог, и Корвин вошёл следом. Внутри было темно и прохладно — окна выходили на внутренний двор, и лунный свет едва пробивался сквозь мутное стекло. Он зажёг настенный светильник, и мягкий голубоватый свет разогнал тени по углам. Комната была небольшой, почти спартанской: узкая кровать, застеленная серым одеялом, письменный стол, на котором лежали карты и несколько книг, платяной шкаф у стены. Ничего лишнего. Корвин никогда не нуждался в роскоши. — Садись, — сказал он, указывая на стул у стола, а сам опустился на край кровати. Маша послушно села, положив руки на колени. Некоторое время они молчали — не потому, что нечего было сказать, а потому, что тишина сейчас казалась уместнее любых слов. Корвин смотрел в окно, где за тёмными силуэтами деревьев угадывались очертания ночного неба. Маша рассматривала свои руки. — Как ты думаешь, — начал он после долгой паузы, — Варя справится? Маша повернула голову, взглянула на него. — Справится, — ответила она без колебаний. — Она сильнее, чем кажется. Сильнее, чем она сама думает. Корвин медленно кивнул, принимая её слова. Он знал это и сам, но хотел услышать подтверждение от кого-то, кто знал принцессу дольше и ближе. — А ты? — спросил он после паузы, переведя взгляд на Машу. — Ты справишься? Маша задумалась. Не потому, что сомневалась, — просто вопрос застал её врасплох. Она привыкла быть опорой для других, но редко кто спрашивал о ней самой. — Придётся, — ответила она, и в голосе её прозвучала усталая, но твёрдая решимость. — Нельзя разваливаться, когда вокруг всё рушится. Кто-то же должен держать остальных. Корвин посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. В его светлом глазу отразился тусклый свет лампы, и на мгновение Маше показалось, что он видит её насквозь — всю, до самого дна, где прятались страх и боль, которые она не показывала никому. — Ты права, — сказал он. — Но не забывай, что держать можно и вместе. Не обязательно быть единственной опорой. Маша отвела взгляд, чувствуя, как к горлу подступает комок. Она не хотела плакать — особенно сейчас, особенно при нём. Но его слова попали в цель, в ту самую брешь, которую она старательно заделывала последние дни. — Спасибо, — прошептала она едва слышно. Корвин не ответил. Он встал, подошёл к шкафу, достал оттуда плед и молча накинул ей на плечи. Ткань была мягкой, тёплой, и Маша невольно поёжилась — то ли от холода, то ли от неожиданной заботы. — Отдыхай, — сказал Корвин, возвращаясь на своё место. — Я посижу рядом. Если что-то понадобится — разбужу. — А ты? — спросила Маша, кутаясь в плед. — Я не сплю по ночам, — ответил Корвин. — Это моя природа. Не беспокойся. Маша хотела возразить, но усталость взяла своё. Глаза слипались, веки тяжелели, и она, сама не заметив, положила голову на сложенные на столе руки. Плед согревал, тишина убаюкивала, а присутствие Корвина, молчаливое и надёжное, дарило странное, почти забытое чувство безопасности. Она уснула, не успев сказать ни слова. Корвин сидел неподвижно, глядя на неё. В тусклом свете лампы её лицо казалось беззащитным — морщинка на переносице, тени под глазами, расслабленные губы. Он долго смотрел, а потом отвернулся к окну, где за стёклами клубилась ночь, полная теней и невысказанных обещаний. — Спи, — прошептал он так тихо, что даже стены не услышали. — Завтра будет новый день. И мы сделаем всё, что нужно. Он выпрямился, прикрыл глаза, прислушиваясь к дыханию Маши — ровному, глубокому, мирному. И в этой тишине, нарушаемой только её мерным дыханием, Корвин позволил себе на мгновение поверить, что всё будет хорошо. Не сейчас. Не завтра. Но когда-нибудь. А пока — оставалось только ждать и беречь тех, кто ещё оставался рядом.

***

Корвин просидел рядом ещё несколько минут, охраняя её сон, пока Маша не шевельнулась, не открыла глаза и не села на стуле, щурясь от тусклого света лампы. — В туалет? — поинтересовался он, и в его голосе, обычно бесстрастном, вдруг проскользнуло что-то почти человеческое — лёгкая, едва заметная неловкость, от которой его бледные щёки покрылись слабым румянцем. — Нет, — ответила Маша, выпрямляясь и накидывая плед на плечи плотнее. — Нужно поговорить. Корвин теперь спокойно приподнялся, сел на край кровати и смотрел на девушку. Его единственный глаз, светлый и холодный, внимательно изучал её лицо, пытаясь угадать, что последует за этими словами. — О чём? — спросил он, хотя, кажется, уже знал ответ. — О моей идее, — тихо сказала Маша. Значок его глаза сузился — едва заметно, но Маша уловила этот миг, этот короткий щелчок внутри него, и поняла: сейчас начнётся. — Нет, — сказал Корвин резко, вставая с кровати. Он подошёл к балконной двери, рывком распахнул её и вышел на холодный, залитый лунным светом каменный выступ. Маша накинула одеяльце на плечи, поплотнее закуталась и последовала за ним. Ночной воздух ударил в лицо — свежий, почти ледяной, пропитанный запахом дыма и осенней листвы. Где-то внизу, в затемнённом городе, мелькали редкие огоньки, но здесь, на высоте, было тихо и пустынно. Корвин стоял у перил, сжимая их побелевшими пальцами. Его силуэт на фоне звёздного неба казался вырезанным из черноты — слишком прямой, слишком напряжённый. — Корвин, послушай… — начала Маша, подходя ближе. — И не обсуждается, — отрезал он, не оборачиваясь. В его голосе прозвучало что-то, чего Маша раньше не слышала. Не холод, не отстранённость — нет. Это была сталь. Глухая, непробиваемая решимость человека, который уже всё для себя решил и не собирался ни отступать, ни объяснять. Вернее нет — слышала. Ещё пять месяцев назад, когда она впервые предложила эту идею. Тогда он тоже отказывался. Так же твёрдо, так же непреклонно. И каждый раз, когда Маша возвращалась к этому разговору, Корвин находил новые причины сказать «нет». — Ты же понимаешь, что произойдёт, если ничего не выйдет, — сказал он, и голос его, обращённый в ночь, дрогнул. Не от страха — от чего-то более глубокого, давно запрятанного глубоко под броней невозмутимости. Маша огорчённо вздохнула. Она сделала шаг вперёд, сокращая расстояние между ними, и, не спрашивая разрешения, обняла его со спины, укутывая их обоих в одеяло, которое прихватила с собой. Ткань была слишком маленькой, чтобы скрыть их целиком, но тепло её тела, прижавшегося к его спине, оказалось важнее любого пледа. — Дурак, — тихо сказала она, уткнувшись носом между его лопаток. — Ты всегда такой упрямый. Корвин не ответил. Не двинулся. Только пальцы, сжимавшие перила, медленно разжались, и он позволил себе — впервые за долгое время — выдохнуть. Дурак, — повторил он уже тише, и в этом слове не было злости — только усталая, почти нежная покорность. — Сама не лучше, предлагая такие идеи. Маша не отпускала. Стояла так, прижавшись щекой к его спине, чувствуя, как под тканью рубашки напряжены мышцы, как бьётся сердце — быстрее, чем обычно, быстрее, чем он позволил бы себе показать. — Но ведь мы с тобой проводили тесты, — сказала она. Голос её звучал глухо, приглушённо — то ли из-за того, что она говорила в его спину, то ли из-за того, что сама не была до конца уверена в своих словах. — И что, что проводили? — ответил Корвин, всё ещё не вырываясь из объятий. Его голос стал тише, словно он боялся, что ветер унесёт его слова слишком далеко. — Думаешь, сработало с ними, а с тобой — нет? Он говорил о тех, кого уже не было. О тех, кто согласился на этот риск раньше. О тех, чьи имена они оба помнили, но не произносили вслух, потому что боль от потерь ещё не утихла, а может, и не утихнет никогда. — Я не хочу потерять ещё кого-то, — добавил Корвин после паузы, и в этих простых словах прозвучало столько, что Маша на мгновение перестала дышать. — Особенно тебя. Она сильнее сжала руки у него на груди, прижимаясь ближе, словно хотела стать частью его, чтобы никто и ничто не смогло их разделить. — Не потеряешь, — прошептала она. — Обещаю. Корвин горько усмехнулся — беззвучно, одними уголками губ. — Обещания ничего не стоят, — сказал он. — Если за ними не стоит сила их исполнить. А мы оба знаем, насколько мы сильны. Маша замолчала. Потому что он был прав. Потому что она и сама это знала, но отказывалась принимать. Потому что если принять эту правду, то остаётся только одно — смириться. А смиряться она не умела. — Но всё равно нужно это сделать, — сказала она твёрдо, отстраняясь ровно настолько, чтобы он мог повернуться и посмотреть на неё. Корвин обернулся. Его лицо в свете луны казалось бледным, почти призрачным — острые скулы, тени под глазами, светлый, холодный глаз, в котором отражались звёзды. Он смотрел на неё долго, изучающе, словно пытался прочитать ответ в её глазах, прежде чем она успеет его произнести. А потом — шагнул вперёд и обнял её сам. Крепко, почти до боли, пряча лицо в её волосах. Одеяло накрыло их обоих, защищая от ночного холода, и Маша почувствовала, как дрожат его руки — едва заметно, но так, что невозможно было не заметить. — Если что-то пойдёт не так, — прошептал он ей в макушку, — я никогда себе этого не прощу. — Ничего не пойдёт не так, — ответила Маша, прижимаясь к нему в ответ. — Потому что ты будешь рядом. А когда ты рядом, всё всегда получается. Корвин не ответил. Только сильнее сжал её в объятиях, и они стояли так на холодном балконе, укрытые одним одеялом на двоих, под бескрайним звёздным небом, которое, казалось, не замечало их маленьких, человеческих страхов и надежд.

***

На следующий день. Ребята, за исключением королевы Людмилы — та с самого утра была занята разбором бумаг, встречами с командирами и организацией восстановления города, — сидели за одним столом в малой столовой замка. Вернее, ели только Маша, Снежка и Корвин. Варя даже не то что не притронулась к еде — она вообще не взяла в руки столовых приборов. Её тарелка оставалась нетронутой, чай остывал рядом, а сама принцесса сидела с прямой спиной, уставившись в одну точку на скатерти. Взгляд её был пустым и тяжёлым, словно она находилась где-то далеко — не здесь, не за этим столом, не среди живых. Маша и Снежка переглянулись. Первой не выдержала Снежка. — Варь, — позвала она осторожно, отодвигая свою тарелку в сторону. — Ты хоть что-нибудь съешь? Завтрак — это важно. Варя не ответила. Даже не моргнула. — Варя, — повторила Маша громче, настойчивее. — Ты нас слышишь? Принцесса медленно перевела взгляд на подруг. Глаза её были красными, сухими, с тёмными кругами под ними — следы бессонной ночи, наполненной мыслями, которые она никому не позволяла услышать. — Не хочу, — ответила она коротко, безжизненно. И снова уставилась в скатерть. Снежка прикусила губу. Маша стиснула вилку так, что побелели костяшки. Корвин, сидевший напротив, молча отодвинул свою тарелку и положил руки на стол. — Варечка, — мягко, почти шёпотом, сказала Снежка, протягивая руку через стол. Её пальцы коснулись ладони принцессы — холодной, неподвижной. — Мы понимаем, как тебе тяжело. Но ты должна есть. Ради себя. Ради нас. Ради тех, кто… Она не договорила. Слова застряли в горле, потому что Варя вдруг дёрнулась, вырывая руку, и подняла на подругу такой взгляд, что Снежка на мгновение забыла, как дышать. В этом взгляде не было злости. Не было обиды. Была только глубокая, бесконечная усталость — и что-то ещё, чему Снежка не могла подобрать названия. Что-то страшное. — Ради тех, кто умер? — закончила за неё Варя. Голос её звучал ровно, но в этой ровности было больше боли, чем в любом крике. — Они уже не вернутся. Еда не вернёт их. Ничто не вернёт. Маша опустила вилку. Её лицо побледнело, а в глазах защипало от подступивших слёз, которые она старательно сдерживала. — Варя, — сказал Корвин. Его голос прозвучал глухо, но твёрдо, и это заставило принцессу перевести взгляд на него. — Они не вернутся. Ты права. Но ты осталась. И пока ты жива, ты обязана жить. Есть. Пить. Спать. Даже если не хочется. Даже если… — Хватит, — сказала безэмоционально Варя. Она встала и начала удаляться из помещения. Её шаги были медленными, но уверенными — ни следа сомнения или колебания. Спина оставалась прямой, плечи расправлены, но в каждой линии её фигуры читалась та самая пустота, которая пугала друзей больше, чем любой крик или истерика. За ней с грохотом закрылась дверь. В столовой повисла тишина. Снежка уставилась в свою тарелку, Маша опустила голову, сжимая край скатерти. Корвин сидел неподвижно, глядя на закрытую дверь, и в его единственном глазу застыло что-то, похожее на беспомощность — чувство, которое он ненавидел больше всего на свете. — Что нам делать? — прошептала Снежка, не поднимая головы. Маша покачала головой, проглатывая слёзы. — Не знаю, — ответила она. — Не знаю. — Это моя вина, — сказал Корвин, глядя в свою тарелку. Его голос был тихим, почти беззвучным, но в этой тишине каждое слово падало на стол тяжелым камнем. — Не стоило мне продолжать говорить. Надо было просто замолчать, до того, как она сказала «хватит». Снежка подняла на него удивлённый взгляд. Маша перестала теребить скатерть и замерла, глядя на Корвина так, будто видела его впервые. — Корвин, нет, — тихо сказала Снежка, качая головой. — Ты не виноват. Ты хотел как лучше. Мы все хотели как лучше. — Неважно, что я хотел, — ответил он, не поднимая глаз. — Важен результат. А результат — она ушла. И теперь сидит где-то одна, и мы даже не знаем, что у неё в голове. Корвин медленно поднял взгляд от тарелки. В его светлом глазу не было привычной холодной отстранённости — только усталость и глубокая, незнакомая ему самому горечь. — Я должен был промолчать, — повторил он. — Просто сидеть и есть. И дать ей уйти, когда она будет готова, а не лезть со своими… — он запнулся, подбирая слово, — ...правильными словами. Маша отодвинула стул и, не говоря ни слова, подошла к Корвину. Положила ладонь ему на плечо — мягко, почти невесомо. — Ты не робот, — сказала она. — Ты не можешь всё время молчать и подстраиваться под всех. Иногда слова нужны. Даже если они не вовремя. — А если они делают только хуже? — спросил Корвин, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность. — Тогда мы будем рядом, чтобы исправить, — ответила Снежка. Она тоже встала, обошла стол и села на стул рядом с Корвином, с другой стороны. — Потому что мы — команда. И не важно, кто что сказал, а кто промолчал. Главное — мы вместе. Корвин переводил взгляд с одной на другую. В его глазах медленно таяла та горечь, что сковала его лицо. — Дурацкая команда, — сказал он, но в голосе его уже не было прежней тяжести. — Дурацкая, — согласилась Маша, улыбнувшись уголками губ. — Но наша, — добавила Снежка. Корвин хотел ответить, но вместо этого просто выдохнул — долго, шумно, отпуская напряжение, которое копилось в нём с самого утра. А потом, медленно и неуклюже, как человек, который не привык к таким жестам, положил свои ладони поверх их рук, всё ещё лежащих у него на плечах. — Ладно, — сказал он. — Идём её искать. Маша и Снежка переглянулись и одновременно кивнули. — Идём, — сказали они в голос. Но сначала, — продолжил Корвин, — Снежка. Снежка посмотрела на него. В её голубых глазах мелькнуло недоумение — она не ожидала, что разговор повернёт в эту сторону. Маша тоже замерла, но, в отличие от подруги, её лицо не выражало удивления. Она знала, о чём пойдёт речь. И от этого ей стало немного не по себе. — Ты… ведь не планируешь уезжать к родителям или к тёте, или к своему дедушке? — спросил Корвин, и его голос прозвучал на удивление мягко, почти осторожно. Снежка моргнула. На мгновение в её голове пронеслась картина — заснеженные леса, хрустальные дворцы, трон из вечной мерзлоты, на котором восседает старик с длинной белой бородой. Дед Мороз. Её дед. Тот, кто правит зимними землями и командует вьюгами, а также раз в год развозит подарки всем послушным детишкам. Она могла бы уехать туда. Прямо сейчас. Спрятаться за стенами изо льда и снега, забыть о войне, о потерях, о той холодной решимости, что поселилась в глазах Вари. Но она отрицательно покачала головой. — Нет, — сказала она твёрдо. — Я остаюсь. Здесь… — она запнулась, подбирая слова, — здесь то место, где я нужна Варе. Корвин кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на облегчение. Он перевёл взгляд на Машу, и та, поняв без слов, что настал её черёд, сделала шаг вперёд. — Тогда… — продолжил Корвин, поворачиваясь обратно к Снежке, — нам с Машей нужно кое-что сказать тебе. Снежка напряглась. Она не знала, чего ожидать — плохих новостей, ещё одной потери, очередного удара, от которого хрупкий мир внутри неё может рассыпаться в прах. Но взгляд Маши был спокойным, а Корвин, хоть и выглядел серьёзным, не казался встревоженным. — Что-то случилось? — осторожно спросила Снежка, переводя взгляд с одного на другую. Маша сделала глубокий вдох. Посмотрела на Корвина — он чуть заметно кивнул, словно давая ей разрешение. Или поддержку. — Понимаешь, Снеж, — начала Маша, и в её голосе зазвучала та особая мягкость, которую она обычно прятала за маской сосредоточенности, — мы с Корвином… если говорить кратко, то… — Нам нужно уехать ненадолго, — закончил за неё Корвин. Снежка замерла. Слова повисли в воздухе, и она несколько секунд просто смотрела на друзей, пытаясь осознать услышанное. — Уехать? — переспросила она, и в голосе её прозвучало плохо скрытое беспокойство. — Куда? Зачем? Надолго? — В королевство Земли, — ответил Корвин. — Домой к Маше. Мы должны кое-что сделать. Всего лишь одна задача — и после мы вернёмся. — Какая задача? — Снежка перевела взгляд на Машу, ища объяснений. Маша отвела глаза. Ей не хотелось говорить — не потому, что она не доверяла Снежке, а потому, что если бы она сказала правду, подруга вряд ли согласилась бы с такой идеей. — Мы не можем сказать, — ответила Маша после недолгой паузы. Её голос прозвучал ровно, но в нём чувствовалась твёрдость, которая не предполагала возражений. — Как только сделаем то, что хотели, сразу же вернёмся. Обещаю. Корвин положил руку на плечо Снежки, привлекая её внимание. — А ты, — продолжил он, — позаботься о Варе. Её мать будет занята восстановлением города, а также защитой королевства, а принцессе сейчас как никогда нужна поддержка. Ты нужна ей, Снежка. Больше, чем кто-либо. Снежка опустила глаза. Внутри всё клокотало — тревога за друзей, которые собирались уехать в неизвестность, страх остаться одной среди всего этого хаоса, и ещё что-то, чему она не могла подобрать названия. Но она понимала — они правы. Варя сейчас в таком состоянии, что оставлять её без присмотра нельзя. — Сколько вас не будет? — тихо спросила она, поднимая взгляд. — Неделя, — ответил Корвин. — Максимум две. — Вы вернётесь? — вопрос прозвучал почти по-детски, с той отчаянной надеждой, которую Снежка так старательно прятала за маской спокойствия. — Вернёмся, — твёрдо сказала Маша. — Обязательно. Снежка посмотрела на неё, потом на Корвина. И, сделав глубокий вдох, кивнула. — Хорошо, — сказала она. — Я присмотрю за Варей. А вы… возвращайтесь. Живыми и невредимыми. Договорились? — Договорились, — ответили Маша и Корвин почти в один голос. И в этом коротком слове было больше обещаний, чем в любых длинных речах. — Что ж тебе рассказали, — добавил Корвин. — Остаётся теперь предупредить Варю...

***

Они подошли к дверям её спальни. В коридоре было тихо — так тихо, что Снежке показалось, будто она слышит, как где-то далеко бьётся чужое сердце. Корвин поднял руку, постучал — три коротких, аккуратных удара, чтобы не напугать, но достаточно громких, чтобы её услышали. — Варя? — позвал он. — Это мы. Нам нужно поговорить. Ответа не было несколько секунд. Или минут — время будто застыло, и каждый миг тянулся бесконечно долго. — Варь, — мягче добавила Снежка, касаясь ладонью деревянной поверхности двери. — Пожалуйста. Открой. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы можно было увидеть один глаз — красный, уставший, смотрящий из полутьмы спальни. Варя не впустила их, не предложила войти. Она просто стояла по ту сторону щели и смотрела молча, ожидая, когда они начнут. Маша сделала шаг вперёд, сцепив пальцы перед собой. — Мы с Корвином уезжаем на несколько дней, — сказала она. Голос её звучал ровно, но в конце концов дрогнул. — В королевство Земли. Нужно кое-что сделать. Важно. — Снежка остаётся с тобой, — добавил Корвин, засунув руки в карманы. — Чтобы ты была не одна. Варя молчала. Её глаз — единственный, что был виден в этой узкой щели, — медленно скользнул по лицам друзей. Ни удивления. Ни тревоги. Только пустота и какая-то горькая, надломленная обречённость, которая пугала больше, чем если бы она начала кричать. — Езжайте куда нужно, — наконец ответила она. Голос её был глухим, безжизненным — таким, каким говорят с чужими, когда не хватает сил на вежливость. Или когда сил нет вообще ни на что. — Мне... всё равно. Дверь закрылась. Тихо, без щелчка, почти бесшумно — но этот звук показался им громче любого хлопка. Ребята остались стоять в коридоре, глядя на гладкую деревянную поверхность, которая теперь снова стала непреодолимой преградой. Снежка опустила руки, безвольно уронив их вдоль тела. Маша прикусила губу, чтобы не расплакаться. Корвин стоял неподвижно, как каменное изваяние, и его единственный глаз был прикован к тому месту, где только что виднелся взгляд принцессы. — Что мы теперь будем делать? — тихо спросила Снежка, нарушая затянувшееся молчание. Корвин медленно перевёл взгляд на неё. В его глазах застыло что-то, похожее на усталость — не физическую, а ту, что рождается от бессилия перед чужой болью, которую ты не в силах облегчить. — Будем надеяться, что время лечит, — ответил он. — И будем рядом. Даже если она говорит, что ей всё равно. Он развернулся и пошёл в сторону лестницы, жестом приглашая девушек следовать за ним. Маша и Снежка переглянулись и, не сговариваясь, двинулись следом, оставляя за спиной тяжёлую, глухую тишину коридора и принцессу, которая заперлась в своей комнате, чтобы никто не видел, как она плачет.

***

В это же время. В закрытом подземном помещении шёл совет. Воздух здесь был тяжёлым, спёртым, пропитанным запахом сырости и старого камня. Свет магических ламп выхватывал из полумрака усталые лица — королева Людмила и главнокомандующие сидели за длинным столом, заваленным картами, донесениями и пометками на клочках пергамента. Один из генералов, пожилой, с сединой на висках и глубокими морщинами на лбу, говорил, водя пальцем по карте, развёрнутой перед ним. — …После выяснилось, что во время битвы за столицу противник также атаковал несколько деревень в разных уголках Ветряного королевства. Захватили жителей. Однако мы заметили странную закономерность: в плен забрали только молодых. Пожилых не тронули. Детей — тоже, если верить донесениям. Только тех, кто в возрасте от шестнадцати до тридцати примерно. Людмила сидела с прямой спиной, сложив руки перед собой на столе. Её лицо было непроницаемым — ни тени эмоций, ни усталости, которую она, несомненно, чувствовала. Только глаза выдавали её состояние: тёмные круги под ними говорили о бессонных ночах, а взгляд, острый и цепкий, метался по карте, словно она пыталась увидеть то, что ускользало от остальных. — Что будем делать дальше, Ваше Величество? — спросил один из командующих, молодой мужчина с короткой стрижкой и шрамом через всю щёку. Его голос звучал ровно, без паники, но в нём чувствовалась тревога — та самая, которая поселяется в душе каждого военного, когда враг действует не по правилам. Людмила обдумывала ответ. Несколько секунд в помещении висела тишина — только потрескивали магические лампы да шелестели карты под чьими-то неосторожными пальцами. — Нужно… — начала она, и в её голосе прозвучала та сталь, которую подчинённые привыкли слышать в моменты принятия решений. — Распределить силы по всей территории Ветряного королевства. Усилить гарнизоны в каждой деревне, в каждом городе, в каждом поселении, где есть молодые люди. Она обвела взглядом присутствующих, задерживаясь на каждом лице — словно проверяла, понимают ли они, насколько серьёзна ситуация. — Мы не можем позволить противнику забрать ещё кого-то. Пожилые справятся, дети — под защитой. Но молодёжь — это наше будущее. Это те, кто будет восстанавливать страну после войны, кто продолжит наши семьи, кто станет следующим поколением защитников. Если враг заберёт их всех — нам просто некому будет передать этот мир. Генералы переглянулись. Кто-то кивнул, кто-то нахмурился, обдумывая её слова. — Однако, Ваше Величество, — осторожно заметил седовласый генерал, — если мы растянем силы по всей территории, столица может остаться без должной защиты. А если противник нанесёт новый удар именно сюда? Людмила встретила его взгляд. В её глазах не было колебаний. — Столица ничего не значит, — твёрдо сказала она. — Да, упадёт воинский дух у наших солдат, однако столица — лишь город. Жители куда важнее. Каменные стены можно отстроить заново. А людей — нет. В подземном помещении повисла тишина. Генералы молчали, переваривая её слова. Кто-то опустил глаза, признавая её правоту, кто-то, напротив, поднял голову чуть выше, словно напоминая себе, почему они вообще продолжают сражаться. Седовласый генерал, тот самый, который только что возражал, медленно кивнул. Его морщинистое лицо было суровым, но в глазах читалось уважение — к женщине, которая, потеряв мужа, не сломалась, а продолжала думать о других. — Принято, Ваше Величество, — сказал он. — Распределим силы согласно вашему приказу. Людмила кивнула, возвращаясь взглядом к карте. Но её мысли были далеко — где-то там, за стенами этого сырого подземелья, где в своей комнате сидела Варя, потерянная и злая, и где навсегда остались те, кого уже не вернуть. — Ещё одно, — добавила она, не поднимая глаз. — Усильте охрану замка. Моя дочь — не единственная цель, но одна из главных. Я не хочу потерять ещё и её. Генералы переглянулись. Молодой командующий со шрамом на щеке чуть заметно склонил голову. — Будет исполнено, Ваше Величество. Людмила поднялась из-за стола. Жестом дала понять, что совещание окончено, и, не прощаясь, направилась к выходу. Её шаги эхом разносились по подземелью — твёрдые, уверенные, не выдающие той усталости, которая копилась в ней с самого утра. Она поднялась по лестнице, прошла по пустым коридорам замка, и только когда за её спиной закрылась дверь личных покоев, позволила себе остановиться. Прислонилась спиной к холодной стене, прикрыла глаза и выдохнула — долго, шумно, отпуская ту маску непроницаемости, которую носила перед подчинёнными. — Прости меня, Виктор, — прошептала она в пустоту. — Прости, что не уберегла. И прости, что теперь мне приходится делать это одной. Ответа не было. Только тишина, лунный свет, пробивающийся сквозь щель в шторах, и тяжесть короны, которая, казалось, с каждым днём становилась всё невыносимее.

***

Логово Вэйла. В подземном помещении, напоминавшем перевёрнутый купол, царил полумрак, рассекаемый лишь фиолетовым свечением энергетических жил, тянувшихся по стенам и потолку. Воздух здесь был тяжёлым, пропитанным запахом озона, металла и ещё чего-то неуловимо чужого — того, что не встречалось на поверхности. В центре зала стоял стол, грубо сколоченный из металлических листов, вокруг него — несколько стульев. За столом сидели двое. Вэйл — в своём привычном облачении, с капюшоном, накинутым на голову, но без маски. Его лицо, с ожогами от огня, было обращено к собеседнику. Напротив него расположился Авель Розенберг, в потрёпанной рясе, поверх которой виднелись следы недавнего боя — засохшая кровь, разрывы ткани, но сам священник держался ровно, без тени усталости. Третий стул пустовал. Четвёртый тоже. А на потолке, перебирая металлическими клешнями, зазубренными и хищными, двигалась механическая девушка. Она ходила вверх ногами с лёгкостью паука, цепляясь за каменные выступы и энергетические кабели, свисающие с потолка. Её светло-зелёные глаза — без зрачков, без белков — светились в полумраке, а вертикальные полосы улыбки изгибались в привычной безмолвной усмешке. — Как обстояли дела на территории противника? — поинтересовался Вэйл, обращаясь к ней. Механическая девушка замерла на мгновение, зависнув вниз головой, и медленно повернула лицо к хозяину. В её глазах, пустых и холодных, отражался фиолетовый свет ламп. — Всё прекрасно, хозяин, — ответила она, и в её голосе, металлическом, лишённом интонаций, прозвучало что-то, отдалённо напоминающее удовлетворение. — Потери противника значительны. Мы брали всех молодых и тех, кому больше двадцати. Был отпор солдат, но я и ваша подопечная справились на ура! Вэйл медленно кивнул, обдумывая её слова. Его пальцы, длинные и бледные, барабанили по столешнице — тихо, ритмично, словно отсчитывая секунды до чего-то важного. — Хорошо, — сказал он. — На сегодняшний день мы прекратим вылазки. Механическая девушка замерла. Её голова слегка дёрнулась — едва заметное, но красноречивое движение, выдававшее недовольство. Вертикальные полосы на месте губ чуть сузились, изогнулись вниз, изображая нечто, отдалённо похожее на обиду. — Ну блин, хозяин, — протянула она, отцепляясь от потолка и приземляясь на пол с почти бесшумным металлическим щелчком. Её ноги — заострённые, суставчатые — на мгновение замерли, прежде чем она сделала несколько шагов к столу. Обогнула его, оказалась за спиной Вэйла и склонила голову набок, заглядывая ему через плечо. Светло-зелёные глаза полыхнули ярче, в их глубине мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее нетерпение. — Я так хочу ещё кого-нибудь убить. За что вы так со мной? Вэйл не обернулся. Его взгляд оставался прикован к столешнице, к разложенным на ней картам и чертежам, которые подсвечивались снизу фиолетовым свечением. — Затем, что убийство — не самоцель, — ответил он спокойно, без тени эмоций. — А средство. Если убивать без меры, то смысл теряется. Ты становишься не оружием, а зверем. А зверей, — он наконец повернул голову и посмотрел на неё одним глазом, — уничтожают. Девушка замерла, переваривая его слова. Её механические пальцы, тонкие и длинные, заскрежетали, сжимаясь в кулаки, а затем снова разжались. — Но я хочу, — тихо, почти по-детски, сказала она. — Хочу чувствовать, как они ломаются. Как кричат. Как… — Довольно, Стелла, — оборвал её Вэйл, и в его голосе впервые проскользнули стальные нотки. — Ступай в ремонтный отсек. Пускай тебя осмотрят, а если найдутся повреждения — отремонтируют. Стелла замерла. Её глаза мигнули — раз, другой — и потускнели, словно кто-то убавил яркость. Вертикальные полосы на месте губ вытянулись в тонкую линию, а плечи — металлические, с чёткими сочленениями — слегка опустились. — Слушаюсь, хозяин, — ответила она уже другим голосом — плоским, механическим, без намёка на ту детскую интонацию, что проскальзывала минуту назад. Она развернулась и, не оглядываясь, направилась к выходу. Её походка была странной — слишком плавной для механизма и слишком ломаной для человека. Металлические ноги ступали по каменному полу с тихим, ритмичным звоном, а длинные щупальца, свисающие со спины, волочились следом, оставляя на пыльном полу тонкие борозды. Когда дверь за ней закрылась с шипением, Вэйл перевёл взгляд на Авеля. — Ты хотел что-то сказать, — не спросил, утвердил он. Авель, до этого молча наблюдавший за разговором, откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. Его лицо было спокойным, но в глазах — тёмных, глубоких — читалось напряжение. — Долго ты ещё намерен её терпеть? — спросил он. — Стелла становится неуправляемой. Её агрессия растёт с каждым днём. Ещё немного — и она начнёт убивать не по приказу, а по собственной воле. Вэйл медленно покачал головой. — Она не станет, — сказал он. — Стелла умеет контролировать себя. Я проводил над этим обучение. Он замолчал на мгновение, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на усталость — не физическую, а ту, что рождается от необходимости постоянно объяснять очевидное. — Да и, — продолжил Вэйл, понизив голос, — ты не знаешь, через что пришлось пройти этой девочке. Будь ты на её месте — так бы не говорил. Авель не ответил. Он не знал, кем была эта девочка, и как Вэйл сделал её такой, ему тоже не хотелось знать — так как его это не интересовало. Он пожал плечами и вернулся к картам, давая понять, что разговор окончен. Вэйл посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, затем перевёл глаза на дверь, за которой скрылась Стелла. В его лице, изуродованном ожогами, мелькнуло что-то, похожее на сожаление — или, может быть, на старую, незаживающую боль, которую он носил в себе так долго, что она стала частью его. — Она ещё ребёнок, — тихо сказал он, словно сам себе. — Просто сломанный ребёнок. Авель не ответил. В подземелье воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным гулом энергетических жил да далёким металлическим эхом шагов, затихающих в коридоре.

***

Год назад. Коридоры магического колледжа лежали в руинах. Стены, когда-то украшенные гербами королевств и магическими светильниками, теперь чернели от копоти, усыпанные трещинами и выбоинами. Повсюду валялись обломки камня, перевёрнутые парты, разорванные свитки. Пожар, ещё недавно бушевавший здесь, постепенно угасал, оставляя после себя запах гари и горелого дерева, который смешивался с чем-то более тяжёлым — запахом крови и страха. Среди этих развалин, пробираясь между грудами щебня, шла ученица. Длинные зелёные волосы, некогда аккуратно уложенные, теперь были растрёпаны, в них застряла пыль и мелкие осколки. Её кожа, обычно гладкая и румяная, сейчас покрылась синяками и порезами — следы недавнего падения или удара, она уже не помнила. Золотые зрачки, широко распахнутые, метались по сторонам, выхватывая из полумрака то обгоревшую стену, то чью-то безжизненную руку, торчащую из-под обломков. На ней почти не было одежды: тонкий бюстгальтер, короткие шорты, носочки и тапочки на босу ногу — то, в чём она была в момент нападения, когда кто-то вытащил её из кровати, пытаясь спасти. Или, наоборот, поймать. Она уже не помнила. В голове царил хаос. — Куда идти? — билась паническая мысль. Где искать помощь? Есть ли здесь вообще кто-то живой? Она не знала. Ей было страшно — до дрожи в коленях, до тошноты, до того, что каждый шорох заставлял дёргаться и прижиматься к стене, задерживая дыхание. Она боялась встретить опасность. Или то, что когда-то было её однокурсниками, а теперь превратилось в нечто чужое и страшное. На очередном повороте она замедлилась, услышав звуки. Голоса? Нет. Шаги? Тяжёлые, металлические, ритмичные. Она замерла, прижалась спиной к холодной стене и осторожно заглянула за угол. Коридор, куда она смотрела, был шире, чем предыдущие. Света здесь было больше — его излучал фиолетовый портал, мерцающий в конце. Вокруг портала суетились механические существа — металлические пауки на тонких конечностях, похожие на тех, что она видела в кошмарах. Они хватали учеников её возраста — и тех, кто казался старше, — и утаскивали их в портал, толкая вперёд щупальцами и металлическими клешнями. Кто-то сопротивлялся, кричал, плакал, но существа не обращали внимания. Кто-то шёл молча, с пустыми глазами, сломленный, ещё не успевший осознать, что происходит. А рядом, в центре этого хаоса, стоял человек. Парень в маске, с капюшоном, накинутым на голову. Его фигура была спокойной, расслабленной, как будто всё происходящее было для него обыденностью. Он не суетился, не кричал. Просто смотрел, время от времени отдавая короткие команды, которые механические твари исполняли с пугающей точностью. Девушка наблюдала из-за угла, прижимая ладонь ко рту, чтобы не закричать. Её не замечали. Все были заняты своим делом — упаковкой живого груза, переносом его в портал. Она стояла, не дыша, и молилась всем богам, которых знала, чтобы они отвели от неё взгляд этого человека в маске. Но через несколько минут рядом с ней что-то упало с потолка. Тяжёлое, металлическое, с шелестом щупальцев. Маленькая механическая тварь — паук размером с кошку, с красными огоньками вместо глаз, — приземлилась прямо у её ног и пронзительно заверещала. Звук был резким, механическим, похожим на сигнал тревоги. Девушка вздрогнула, отшатнулась и машинально зажала рот обеими руками, но было поздно. Паук, не обращая на неё внимания, уже развернулся и побежал к хозяину, стрекоча и подпрыгивая на ходу. Она подняла глаза. Человек в маске — тот, кто стоял у портала, — уже не смотрел на портал. Он смотрел на неё. Один на один. Без механических тварей, без портала за спиной. Просто стоял в конце коридора и смотрел, склонив голову набок, как хищник, заметивший добычу. Девушка не думала. Она развернулась и побежала. Тапочки скользили по каменному полу, носочки промокали в лужах чего-то липкого, но она не останавливалась. В ушах стучала кровь, лёгкие горели, а перед глазами мелькали размытые очертания разрушенных коридоров, которые, казалось, тянулись бесконечно. Она не знала, куда бежит. Не знала, есть ли выход. Не знала, жив ли хоть кто-то, кто может ей помочь. Она просто бежала — от страха, от того взгляда, от неизбежности, которая настигала её с каждым шагом. И в этом беге, в этом отчаянном, животном стремлении выжить, она не заметила, как свернула в тупик. Она вбежала в тупик — узкий, заваленный обломками, без единого окна или двери. Только стена впереди, высокая, глухая, и груды камней под ногами. Осознав это, девушка резко развернулась, надеясь успеть выскочить обратно, пока не поздно. Но было поздно. Он уже стоял там, где начинался коридор. За его спиной в полумраке угадывались очертания механических тварей, замерших на почтительном расстоянии. Сам незнакомец не спешил. Он шёл медленно, размеренно, не вынимая рук из карманов, словно у него была целая вечность, чтобы добраться до неё. Девушка попятилась, споткнулась о камень и упала на спину, больно ударившись локтями о каменный пол. Но она не остановилась — продолжила отползать, перебирая руками и ногами, царапая кожу об острые осколки. Она не чувствовала боли. Только страх, липкий, всепоглощающий, застилающий глаза. Он приближался. Его шаги — тихие, почти бесшумные — звучали в её голове громче любого крика. Она упёрлась спиной в холодную стену тупика. Дальше отступать было некуда. Девушка сжалась, подтянула колени к груди, обхватила голову руками и зажмурилась, словно надеясь, что если не видит — то и её не видно. — П-пожалуйста, — вырвалось из её уст, срываясь на всхлип. Голос был чужим, тонким, каким-то детским, хотя ей уже давно перевалило за шестнадцать. — Не у-убивайте м-меня... Она ждала. Ждала, когда её схватят, когда металлические руки сомкнутся на её плечах, когда её потащат в тот страшный портал, откуда никто не возвращается. Ждала удара, боли, смерти. Но ничего не происходило. Вместо этого она услышала его голос — спокойный, ровный, без тени той жестокости, которую она ожидала. — Как тебя зовут? Девушка замерла. Её руки, прижатые к лицу, дрожали. Она не могла понять — это ловушка? Ещё одна игра? Или он действительно спрашивает? Она медленно, очень медленно, опустила ладони и подняла на него глаза. Он стоял прямо перед ней, склонив голову набок, и его взгляд — единственное, что было видно из-под маски и капюшона, — не был злым. Он был… изучающим. Как у врача, который смотрит на пациента. Или у учёного, который рассматривает новый образец. — Я... я... — губы её дрожали, слова не хотели складываться в предложения. Она сглотнула, облизала пересохшие губы и выдохнула, стараясь унять дрожь в голосе. — А-ая... Меня зовут Стелла... Он смотрел на неё. В его руке было оружие — металлическое, тёмное, ещё хранящее следы недавнего боя. Он поднял его вверх, и девочка взвизгнула, зажмурилась, сжалась в комок, принимая свою смерть. Но удар не пришёлся. Она услышала металлический лязг — он закинул оружие себе за спину, опустив его в крепление на поясе. А затем наклонился к ней, сокращая расстояние. Стелла снова подняла глаза, не веря, что всё ещё жива. Он протянул руку. Медленно, плавно, чтобы не напугать ещё больше. Та вздрогнула, когда его пальцы коснулись её лица — осторожно, почти невесомо, будто он боялся причинить боль. Ладонь скользнула по щеке, стирая грязь и слезы, затем опустилась ниже — по шее, к ключице, где засохшей кровью прилипли пряди зелёных волос. Он осматривал её. Не как добычу. Как того, кто ищет следы чужой жестокости. — Над тобой ведь издевались? — спросил он. Голос его был тихим, почти ласковым. И в этой ласке было что-то такое, от чего Стелле захотелось не убежать, а… рассказать. Выплеснуть всё, что копилось годами. Всё, что она прятала под длинными рукавами и высокими воротниками. Синяки на рёбрах, которые она объясняла падениями на тренировках. Порезы на спине, которые якобы оставили осколки разбитых колб на зельеварении. Слова, что жгли сильнее ударов. Она не ответила. Не могла. Только смотрела на него широко распахнутыми глазами, по щекам текли слёзы, смешиваясь с пылью и копотью. Но её молчание было громче любых слов. И он, кажется, понял. Потому что его рука, всё ещё лежавшая у неё на ключице, чуть сжалась — не больно, скорее ободряюще. — Больше не будут, — сказал он. — Я позабочусь об этом. Он взял её за плечи и поднял, поставил на ноги — шатко, неуверенно, но она устояла. А затем прижал к себе — крепко, надёжно, как если бы она была не чужой девочкой в разрушенном колледже, а кем-то родным. Одна рука обнимала её за спину, прижимая к груди, вторая легла ниже, поддерживая, не давая упасть. Стелла замерла. Впервые за последние несколько часов — а может, и за всю свою жизнь — она почувствовала себя в безопасности. Её руки, дрожащие, слабые, сами собой поднялись и обхватили его за талию, пальцы вцепились в ткань плаща, словно она боялась, что если отпустит — то упадёт и больше никогда не сможет подняться. — Всё будет хорошо, — сказал он ей на ухо, и в его голосе не было сомнений. — Я не дам тебя в обиду. Она не знала, верить ему или нет. Не знала, кто он, что ему нужно, почему он не убил её, как других. Но в этот момент — в этих объятиях, в этом чужом тепле, которого она была лишена так долго — ей было всё равно. Она просто стояла и плакала, уткнувшись лицом в его грудь, и впервые за много лет не пыталась сдерживать слёзы. А он стоял, не шевелясь, и ждал, пока её тело перестанет дрожать. За его спиной замерли механические твари, ожидая новых приказов. Вокруг догорал колледж, пахло гарью и кровью, где-то вдалеке кричали люди. Но здесь, в этом тупике, было тихо. И в этой тишине зарождалось что-то новое — что-то, чему ещё только предстояло стать кошмаром для целого мира. Продолжение следует...