1

Осень для обитателей Духовенства была многогранной, как лики Сатаны. Кто-то ждал это время с нетерпением, любуясь золотым убранством деревьев и предвкушая начало праздников. Находились и те, кто ворчал на сырую и промозглую погоду, в спешке проносясь по грязным лужам и шаркая ботинками в попытке очистить их от прилипших к подошве листьев. Мария же равнодушно встречала непогоду, находя в любом времени года свою красоту и недостатки. Тогда ещё она и помыслить не могла, что возненавидит вид этих ярких, мокрых листьев, что будет с содроганием вспоминать запах сырой земли. В главном зале толпились люди и гули, пришедшие на утреннюю мессу. Монотонный голос Нихила разносился эхом по залу в тяжёлом полумраке пасмурного неба, лишённого даже проблеска утренней звёзды за пеленой облаков. Сонные братья греха клевали носом, зевая и пытаясь всем своим видом показать увлеченность скучнейшим мероприятием из возможных. Некоторые откровенно развалились на задних рядах и видели уже третий сон. Только некоторые сестры греха оставались как никогда оживлёнными, делясь друг с другом свежими новостями только начинающегося дня и горячими сплетнями. Кажется, они говорили что-то о молодом Кардинале... Мария не могла уловить суть разговора, так как её внимание всё время привлекали гули, стоявшие по стойке смирно в своих идеальных фраках. Вернее, её волновал косой взгляд одного из них, то и дело словно пытавшийся прожечь в ней дыру своей интенсивностью. Она невольно ёрзала на месте, ничего не желая так сильно, как поскорее убраться отсюда, избавиться от тупой пульсации в висках, накрывающей её каждый раз в присутствии этого дылды. Тяжело было сказать — вызывала ли в ней меланхолию дождливая погода осеннего утра или же давящее присутствие немого упыря. Но однозначно что-то в нём было не так. Сестра Император грубо одёрнула Маунтина, требуя того слушать Нихила, а не пялиться по сторонам. И, хотя, земной гуль послушно отвернулся, что-то в подёргивании его ушей и нервном вилянии хвоста давало понять, что он вслушивается вовсе не в слова Понтифика. Однажды Мария заступилась за него в разговоре с сёстрами. Это произошло спонтанно, простая справедливость и ничего более. Они слишком жестоко потешались над ним! Но этого её поступка было достаточно, чтобы завладеть его интересом. Вскоре сестра Мария пожалела об этом. Маунтин стал навязчиво проявлять знаки симпатии, пытался украсть хоть немного её внимания. Его телепатические силы постоянно вызывали мигрени. Он пугал девушку. И та решила игнорировать гуля, избегать его, находить предлоги улизнуть от общения с ним. Это выводило его из равновесия. Обида Маунтина быстро переросла в злость. Глубины его зелёных глаз не покидали Марию всю мессу, и это не сулило ничего хорошего. По окончании службы поток людей хлынул из зала, толпясь в спешке вернуться в свои кровати или приступить к завтраку. Мария пыталась поспевать за сёстрами, толкаясь и оглядываясь по сторонам. От чего-то её сердце бешено колотилось в ритме кипящего адреналина, когда она потеряла из виду Маунтина. И как такой огромный гуль мог просто раствориться в толпе? Поговорка гласит: «даже мысли о демоне призывают его». И как же иронично, что именно в момент панического поиска гуля где-то позади среди других его собратьев он возник прямо перед бедной сестрой греха! Она споткнулась, столкнувшись с широкой грудью мужчины, и прежде чем успела что-либо понять, оказалась в его крепкой хватке. Головная боль обрушилась на Мари резким ударом, выбив из равновесия, как только она встретилась с напряжённым взглядом гуля. Она шаталась, пытаясь отстраниться от его рук и заглушить какофонию звуков в голове. Когда его жуткое телепатическое влияние смолкло, и к ней наконец вернулось хоть какой-то подобие ясности ума, Мария обнаружила себя ношей на плече гуля. Холодный воздух лизнул её кожу, игриво растрепал волосы и понёсся сквозь деревья, посмеиваясь шелестом листьев. Безжизненный пейзаж сада казался зловещим в тишине. Маунтин нёс девушку всё дальше в живой лабиринт, двигаясь в темноте с пугающей уверенностью. Стены пожелтевшей изгороди высились над их головами. Опавшие листья тихо шелестели под ногами гуля. В середине лабиринта, на просторном перепутье Маунтин наконец опустил её на землю со свойственной ему осторожностью. Это был шанс бежать! Девушка рванула в неизвестном ей направлении, быстро минуя повороты, пока не оказалась в тупике. Земной гуль настиг её и был крайне недоволен. Сильные руки с лёгкостью повалили сестру греха на землю, вдавливая в сырую от дождя поверхность. Его темные глаза смотрели на неё с болью и волнением, брови сошлись к переносице в напряжении. Пульсация в висках сменилась шумом голосов, заглушающих друг друга, пока среди них не прорезался громкий, отчаянный вопль: "ПОЧЕМУ ТЫ ИЗБЕГАЕШЬ МЕНЯ?!". — Отпусти меня, пожалуйста. Отпусти! Ты пугаешь меня, Маунтин! — всхлипывая, умоляла Мария. Но он не слушал. Треск рвущейся ткани раздался среди воя ветра, и тело девушки сжалось от холода. Попытки оттолкнуть того, кто очевидно сильнее, были тщетны. Маунтин целовал шею монахини с такой нежностью и страстью, будто это не он сейчас удерживал её против воли. Он брал, что хотел. Потому что то, что он может забрать силой, - его по праву. Большие руки Маунтина казались обжигающе горячими на фоне промозглого воздуха. Его дыхание вызывало мурашки по коже, прокладывая едва осязаемую тропу вниз по девичьему телу. Маунтин думал только об одном — теперь то он точно будет в её мыслях ещё долгие годы. Она больше не посмеет с ним так обращаться... Его огромная ладонь легла на бедро Мари, вынуждая раздвинуть ноги. Стыд, отвращение и страх подкатывали к горлу. Она пыталась оттолкнуть его. Опять. Он смерил сестру греха суровым взглядом и схватил за горло с силой, резко контрастировавшей с осторожностью его движений. Короткие ногти девушки царапали его запястье, когда она билась под ним от нехватки воздуха. Язык Маунтина скользил между её ног с мучительной медлительностью, прежде чем его губы накрывали чувствительную вершину, смакуя этот момент с нескрываемым наслаждением. Тело Марии содрогалось под его ласками, по щекам текли слёзы. Хриплые стоны и всхлипы едва слышно слетали с её губ под натиском удушающего захвата. Весь мир вокруг кружился и мерк, не оставляя ничего кроме боли и удовольствия, сплетённых клубком змей в её сознании. Гуль прижимал её бёдра к своему жаждущему рту, оставляя когтями алые полосы на мягкой плоти. Хныканье девушки только злили его. Маунтин душил её, угрожающе рыча и кусаясь в ответ на её капризы, давая понять – непослушание несёт только больше боли. Укусы на ногах и животе синели и саднили. Чувство собственного бессилия накатывало потоком слёз на длинных ресницах. В его притворной ласке не было ни нежности, ни любви. Только глубокая обида и жажда обладания. В этом теневом царстве он двигался с почти хищной грацией, клеймя тело сестры греха своими жестокими метками. Только когда смирение уняло отчаянное сопротивление Марии, гуль ослабил хватку. Мучение, пронизывающее крик Мари, разнеслось по воздуху с первым толчком в ее лоно, задев струну в измученной психике Маунтина. Его ответ был мгновенным и инстинктивным – грубый, гортанный стон, больше похожий на животный рёв, чем на звук удовлетворения. Гуль грубо схватил девушку за челюсть и развернул к своему лицу, требуя смотреть в глаза. Она не будет отворачиваться. Он не позволит ей думать о чём-то другом. Он брал её, как дикий зверь, беспощадно врезаясь в дрожащее тело, подминая её под себя своим внушительным весом. Мария кричала и кусала губы до крови, уже не пытаясь молить о милости. Она видела в тёмных глубинах напротив настоящую тьму. Ту, которая пугает детей в ночи; ту, которая бурлит в душах порочных и озлобленных людей; ту, которой, она знает точно, ей не забыть до конца своих дней. Маунтин целовал раны на ее животе, будто извиняясь за причинённый вред. Но она знала, в этом жесте нет раскаяния. Блеклое, туманное утро. Окоченевшие пальцы слепо нащупывают кровь на бледной коже. Она не помнит, как оказалась на пороге аббатства, закутанная в плащ и те жалкие ошмётки ткани, что служили монашеской рясой. Мария смутно слышит взволнованные голоса сестёр, нашедших избитую и жалкую девушку.