2. Падающая звезда Эарендиля

      — Ты не знаешь, что такое честь, ты повернулся спиной к страданиям моего народа! — рык Торина, безумного, перетянутого клейковиной паутин, снова опалил совесть Трандуила.       Взгляд исподлобья, полный честолюбия, боли и чёрного отчаяния сверлил его даже во сне. Великий Лесной Король не явил милосердия, не помог нуждающимся, посыпающим головы пеплом гномам. Ни тогда, ни сейчас. Он, синда, не должен сожалеть об этом. И они, нандор, его соплеменники, должны понять.       Трандуил перевернулся. За столькие годы изощрился искусно давить в зародыше возгласы совести. В приоритете — нужды лесных сородичей, так поступают истинные короли. Так бы поступил Орофер, его отец.       Эльф сел на кровати. Шёлковая подушка отсырела, и мерзкий ознобец пробрал спину. В покоях его, как и в постели, неизменно властвовала стынь. То ли от ночного сквозняка, то ли от убежденного одиночества. Уже две тысячи лет минуло с тех пор, как благоверная отошла в чертоги Мандоса. Трандуил отпил из высокой чаши, не забыв оттопырить мизинец с перстнем. Цветочное вино. Уже тёплое, но не согревающее. Оставлено слугами на тумбочке сугубо по повинности, не заботы ради.       — Снова пью, — бросил эльф укоризну самому себе, вжался в простыни, мучимый жгучей, скребущей душу алчбой. И интерес его был потомственно шкурный. Там, у дракона Смауга под задницей кроются мутью белые камни Ласгалена, что по праву принадлежат его покойной жене. И он добудет их кровью: своей или гномьей.       — Не верю, что Трандуил, лесной Король сдержит свое слово! — снова кольнуло в груди голосом Торина, и нос эльфа брезгливо пополз вверх.       — Что ты о себе возомнил, немытый гном? Пусть хоть звезда Эарендиля спикирует мне на голову. Видит Эру, Трандуил, сын Орофера, всегда возвращает свое.       Схлопы воздуха и трески молнии заставили его встрепенуться. Как-то подозрительно заряжался чёрными всполохами потолок. Едва различимо во тьме.       — Ласгалены будут моими, или я не лесной Король, — поклялся себе Трандуил, безуспешно пытаясь уснуть. В конце концов, что помешает ему гноить гномов за решетками вечно вместе с их никудышным королём.       В следующее же мгновение воздух разорвался, с потолка ниспало веское слово судьбы и нечто трудноопределимое.       — Торин Дубощит, покарай тебя Варда! Покушение на Короля?! — взвился Трандуил, чувствуя, как две тёплых булочки перекрыли воздух его задранному носу. На кровати завязалась возня.       А тут, собственно, на подиум выкатываюсь я, господа. Самое летальное пробуждение в моей жизни.       — Ты подписал себе смертный приговор, гном! — проскрежетало зубами надо мной, припечатало на лопатки каменной хваткой в чужую подушку. И туша, как минимум, весом в полтора кабана.       — Что происходит?! — очухалась я, лягаясь, как молодой жеребец.       И мы сцепились, как два дворовых кошака, не на жизнь, а на смерть, вырывая друг другу космы.       — Женщина, кто вы, разорви вас тротил, почему вы в моей постели?! — после акробатических кульбитов в пределах кровати, я оказалась сверху. — Ты мужчина?! — наткнулась на опознавательную выпуклость в причинно-следственном месте.       — Тауриель?! — пуще разразился женоподобный мужик. Мое гендерное прозрение, видимо, глубоко оскорбило его. — Клянусь, Тауриель, я отсеку тебе голову, если немедленно не объяснишься, какого Балрога ты делаешь в постели Короля? — и он взбрыкнул так ретиво, что мы поменялись местами.       В моё горло уперлась холодная сталь. Что, простите? Лезвие? Меня прирежет белобрысый маньяк с ярко выраженной манией величия в моей собственной постели. Почему он вообще спит с кинжалом. Больной ублюдок. Я судорожно перебирала, кто из моих занудных коллег мог так скоропостижно уехать крышей от научно-просветительской деятельности.       Припомнила, сколько протолкнула горючего вчера с горя на сходбище изобретателей. Апельсиновый сок, вода, чай… все законно. Тормозная жидкость, стеклоочиститель и одеколон не в счёт. Я упахиваюсь до смерти как ишак сутулый, у меня есть право на непопулярные вкусы.       — Пусти, или я за себя не ручаюсь! — попыталась я подпнуть его в неприличное место. Глазом не повёл. Евнух.       — Что. Ты. Здесь. Делаешь. — приблизил он свое маскулинное лицо, бросая взгляд на мою дрожащую в ужасе губу, у меня там спросонья, кстати, слюни рекой брызжут. Потом на залежанную пижамку. Слоники на ней проклинали его вместе со мной. — Отвечай, когда с тобой говорит Король. Я теряю терпение, Тауриель.       Оно и видно, подумала я, судя по тому, как пышит жаром где-то внизу его живота. Это был мой шанс. Дурной тон миловаться с первым встречным маньяком в своей собственной спальне, но мёртвому этика ни к чему. Этот псих может прирезать меня как свинью.       — Вы покорили моё сердце с первого взгляда, Ваше Величество, — лукаво подыграла я его королевским бредням, подалась навстречу, смело налегая на скривившиеся от изумления губы. Бинго! Он шумно втянул воздух, выпуская лезвие, лишь немного разомкнул рот и позволил себе скользнуть пальцем по моей скуле.       Этот стоический хмырь не дрогнул, пока я предавала свои моральные принципы и отрабатывала наилучший поцелуй в своей жизни. Как со статуей облобызалась. Но, хвала гидросульфатам натрия, он клюнул. И это был мой единственный шанс на спасение.       — Сам ты Тауриель, — заехала я в его ангельский лик бронированным лбом, десятикратная ульта, мать её, у меня в голове металлическая пластина. Следствие операции на мозге. Раздался низкий гул. Фонтан носовой крови так и хлынул мне в лицо. Пусть страдает, остроухая морда, поделом ему, впредь будет наука.       Подождите, еле углядела я. Он что — эльф? Или это родовая травма, врождённая аномалия типа заячьей губы только с ушами. Может, камуфляж? Стоп, детка, не для того я три докторских защищала, чтобы меня прирезал сорокалетний косплеер. Я присмотрелась.       Гранату мне в задницу, нет — он действительно эльф!       Эльф потерял хватку, растирая сопли вперемешку с кровищей по белокаменному анфасу. Я рыпнулась из-под тисков. В тумбочке у меня электрошокер, сейчас я ему устрою шаманские судороги. Родной тумбочки на месте не оказалось. Тротил разрази, где она? Я не растерялась, кувшин с пахучим пойлом идеально лёг в руку, а следом и в острое ухо белобрысому, посыпались осколки, поднялась хмельная опара, и эльф, оглушенный моим хуком посудиной, покатился с кровати.       — Стража! — в бешенстве взревел он из-под нее, путаясь в уползшей простыне. — Сюда!       — Фу, — охарактеризовала я его идеально гладкий бамбер, вылезший из простыней, убеждаясь окончательно, что он мужчина.       — Его Величество aran Трандуил, Лесной Король! — затоптались за дверьми, забрякало оружие.       И тут до меня начало доходить. Липко и неумолимо, как гадюка, заползающая за воротник. Обдало холодным потом. Я не в своей кровати, не в своей комнате, не в своей квартире… Не в своём… Мире? Какой-такой аран Трандуил? Тот самый? Нет, простите, у меня, видимо, пластина в голове перегрелась.       Я ринулась к двери, слушая, как король брезгливо отплевывается на пол. — Аста лависта, бэйба, — выпендрилась напоследок, блистая своей искрометной харизмой. Мести ради. После моих невинных причмоков даже мой родовитый хорек, у которого родословная поприличнее моей будет, не плевался с таким остервенением.       — Ничего личного, — крутанула я ручки дверей, и те вылетели от удара с той стороны, запечатлели витиеватый узор на моем невысморканном носу. Карма меня настигла мгновенно. Кровь за кровь. Глаз за глаз. Нос за нос.       — Atar! — ворвался ещё один белобрысый хмырь, перепрыгивая через моё ушатавшееся в обморок тело, как степной сайгак. Уверяю вас, ещё никто не перескакивал меня с таким неповторимым изяществом. — Ты в порядке? Что произошло?       Стражники соскребли меня с пола, подхватили под белы рученьки и представили во всем неглиже этим двоим на расправу.       — Это я должен спросить, ernil Леголас, — невозмутимо спешился с кровати Трандуил, повязывая простынь поверх бёдер. — Что начальница стражи и твоя сердечная подруга забыла в моей постели ночью?       — Тауриель?! — лицо этого мальчика вытянулось от изумления.       Он глянул на меня эльфийским матом, явно желая добить. На белом лице заходили желваки. — Отец, я уверен, у неё есть разумное объяснение, это недоразумение. Ведь так, Тауриель? — и скромно отвернулся, не в силах видеть то ли мою расквашенную физиономию, то ли залитое кровью декольте.       Я не могла не съязвить, этот остроухий говнюк выбил мне переносицу.       — Всегда мечтала попрать задницей честь Короля. К хренам собачьим эльфийскую власть. Мама анархия, урод! — высказалась я вместе с зубом, чувствуя себя ярой революционеркой. Минус двести евро на стоматолога. Даже я столько не зарабатываю. Это было моё последнее слово, судя по тому, как сжались кулаки Короля.       Трандуил прошествовал ко мне, как охотящаяся пантера, выверяя надменной грацией каждый шаг, раскатом бёдер так и вдалбливая мою гордость в грязь, из всех его фибр, помимо разукрашеного мною сопла, сквозило вызревшее веками, высокопарное презрение. Колючее и льдистое, как верхушки айсберга.       — Урод? — наклонился он ко мне, поднимая за подбородок, в глазах его сгущалась сдерживаемая с титаническим усилием обида. — Что-то ты не считала меня уродом, — он перешёл на шёпот, мельком глянув на Леголаса, — пока истязала небрежным поцелуем. Ехидна.       Ехидна? Небрежным? Да это он не умеет целоваться, неблагодарный сухарь, я вкладывала душу, пока он притворялся бревном.       Я смогла получше его разглядеть: осанистый, с несгибаемой выправкой, с рельефной мускулатурой и раскосыми шрамами от бедер до широкой груди. Это не могло быть тело рыхлого аристократишки, что только и греет холеный трон. Слишком статное и слишком меченное сражениями. Он однозначно — заядлый воин. Что никак не вязалось с молочно-мраморной кожей и хрустальными взором.       Трандуил походил на ланцет: ювелирно тонкий, изящный, сверкающий хладной синевой и смертоносно рассекающий плоть.       Белесые локоны небрежно спадали на крепкие плечи, исполосованные отметинами и полукружием моих мстительных зубов. Он был бы даже красив… Если бы не был так отвратительно, менторски высокомерен. Будто вместе с задранным носом боялся уронить свою эльфийскую честь.       — Mani ume lle quena, feuyaer? — прошипел он змеей, — что ты знаешь о красоте, жалкая пресмыкающаяся нандор, — небрежно отбросил мой подбородок и замахнулся ошпарить пощечиной.       Леголас, как я уже поняла, папочкин сынуля, весь напрягся, готовый сорваться то ли мне заткнуть болтливый рот, то ли удержать карающую пясть отца.       — Aran atar, tanya awra! — воскликнул он.       Я с вызовом вздернула голову. Давай, псина, врежь мне, хотя бы вздремну под занавес. Что такое пощечина по сравнению с бета-транквилизатором А16. Переживу. И не таким прикладывали.       Трандуил не осмелился.       Мы сражались какое-то время невротическими тиками на щеках. Меня трясло от злости. Его — от меня. Я усиленно дёргала глазами. Особенно левым. Соревнуясь, кто кого презирает сильнее. Трандуила морщило как от зубной боли, пока щека не вывернулась наизнанку в обнажающий лицевые мускулы застарелый шрам от ожога. Мать моя женщина, какие таланты, он подправил лицо магией, гадкий обманщик.       Меня стошнило первой. Прямо на сапоги кого-то из стражи. Позорное поражение, я признаю. Не выношу обваренное мясо.       — Уведите эту мерзость в темницу, — с отвращением приказал король, едва не теряя самообладание и простынь. — Пара лет за решёткой ерунда для эльфийского времени.       Леголас учтиво поклонился Королю.       — Отец, прошу, будь благоразумен, гнев не творит мудрых решений, не горячись, — мягко воспротивился он. Украдкой утер кровь на моем лице, застегнул неумело пуговицы на пижаме.       Трандуил уничтожил нас ледяным равнодушием. Если бы он мог замораживать одним лишь взмахом ресниц, Леголас и я превратились бы в снежные монументы себя. Ух, разрази меня тротил, ему бы в зенки плазматические бластеры, чтобы отстреливать неугодных рабов.       — Глупая девчонка, — обронил Король. — Запятнала свою честь и честь своей семьи. О нас поползут слухи. Любому, кто обмолвится недобрым словом, — он обвел присутствующих грозным взглядом, — самолично вырежу язык. Все прочь, — махнул рукой, устав от общества стражи, набежавшей челяди и, видимо, моей рыготни на дорогих коврах. Ретировался в соседние покои переоблачаться.       — Какой паук тебя укусил, Тауриель? И что на тебе надето? Стянула обноски с орочьих трупов? — выпытывал Леголас, пока конвой волок меня в темницу как кормовой куль. — Что ты делала в постели моего отца? — горькие нотки ревности проскользнули в его речах.       Я могла только протестующе шмыгать, понурившись в пол. Слишком много стресса для одной неудачной ночи. Меня развезло. Под босыми ногами вились доисторические щупальца деревьев, все их эльфийское логовище, чем бы оно ни было, будто вросло в желудок гигантского плотоядного дерева.       Меня влачили по крученным веткам, чрез тонкий мост без ограды, мазали светом заполошные факелы, пока мы не достигли зарешеченных наглухо пещер. Я точно вчера хапнула лишнего или угарела от испарений в лаборатории. Мне бы глюкозную капельницу и проспаться.       — Ты любишь его, любишь atar, lirimaer mellonamin?       — Че? — что он там буровит на своём эльфийском, не разберу.       — Я упрошу отца о твоем помиловании, обещаю. Но ты объяснишь мне мотивы своих поступков. Я знал, что общество гномов навредит тебе, Тауриель.       — Я не Тауриель, — выдавила я, нос дико пекло, из глаз уже предательски сыпали слезы, я устала проглатывать хлещущую из челюсти кровь и просто позволила себя тащить. — Меня зовут Джейн. Джейн Стоун. Я не понимаю, о чем ты говоришь.       Леголас остановился, заглянул мне в глаза, пытаясь прочесть в них степень моего умопомрачения. Клянусь, я видела, как играла его радужка то синим, то лазурным, то заливалась мглой.       — Верь мне, n’ndengina, я помогу, — последнее, что он сказал, велел стражникам вести меня осторожно и удалился.

***

      — Ну, братцы, так ваша покорная слуга и оказалась в эльфийском вытрезвителе, где вы меня, собственно, и обрели, — затравила я гномам свою версию появления в Средиземье. — Теперь я романтик с большой дороги, мотаю срок в два года.       Какая прелесть, эти нечесанные бороды становились дыбом от признания. В их глазах я отважная воительница Джейн, что накидала тумаков самому аран Трандуилу. Особенно мне приглянулся Бифур с торчащим из головы топором. Учитывая мою пластину, мы почти что родственники.       Кажется, я снискала глубокое уважение в их радушных гномьих сердцах. Всех, кроме… Торина Дубощита, что зыркал на меня злыми глазами из своего медвежьего угла, косясь с чёрствым, выжигающим недоверием. И кроме чернявого Кили, который тут же раскусил во мне самозванку.