Глава 1. Красный

Официант поставил на стол парафиновую свечу. Неровный огарок в стеклянном подсвечнике, что мягко вжался в ворс красного бархата. Ткань мерцала под огнём, словно влажная, вбирая в себя свет. Сасори смотрел, как пламя скользит по складкам, и видел в этих переливах отпечаток того, что когда-то было живым.       Этот блеск он знал слишком хорошо. Ему нравился порядок вещей: когда свет ложится на металл без бликов, когда каждый предмет на своём месте, когда тишина делает работу точной. Он умел различать оттенки красного. От первого, почти оранжевого, до густого, почти чёрного; умел ждать, пока цвет станет «правильным». Терпение – его главный инструмент. Иногда в памяти всплывали детали, не зрелища, а жесты: как уверенная рука находит линию; как тяжесть предмета меняет дыхание; как стекло отражает то, чего лучше бы не отражать.       Он предпочитал не задерживаться на этом. Достаточно помнить порядок. Красный – цвет, в котором было всё: сила, жизнь, смерть. Красный, который он любил.

***

Красный. Загорелся красный свет светофора, и толпа, как единое тело, застыла. Перекрёсток это место, где можно было состариться, ожидая. Долго, бесконечно. Наконец засверкал зелёный. Толпа сдвинулась, и он в ней, среди сотен шагов, чужих дыханий, рассеянных лиц. В его руках покоились папки, тяжёлые, пахнущие пылью архива. Бумаги скользили, угрожая вывалиться наружу, документы, на которые он охотился неделями. Подготовка к выставке требовала скрупулёзности, и вот, наконец, он держал в руках чужие годы, строки, имена, выцветшие чернила. Кто-то задел его плечом. Резкий толчок. Папки дрогнули, чуть не разлетелись. — Простите, — бросили вскользь. И тут же, звон каблуков по асфальту, быстрый, отрывистый, будто чьё-то сердце дрожало рядом, желая скрыться.       Он тогда не остановил её. Не смог. Слово, брошенное вскользь, и цокот каблуков это всё, что осталось. Но этого оказалось достаточно, чтобы запечатлеть её в нём навсегда. Янтарные глаза, слишком большие для человеческого лица, будто сотканные из сосновой смолы и света. Рыжие вьющиеся волосы, такие густые, что их хотелось тронуть пальцами. Она была как героиня с полотна прерафаэлитов, не женщина даже, а видение.       С тех пор он её не встречал. Город оказался бездонным, глотал её без следа, и чем больше он искал, тем сильнее понимал: возможно, она была миражом. Но мираж тоже может стать навязчивостью. Уже третий месяц он жил с ней внутри себя, и каждый день этот образ обрастал подробностями. Он думал: что она слушает? Может, старые пластинки, где звучит голос, похожий на шёпот? Или наоборот? строгую классику, которая подчёркивает её достоинство? А может, она любит Бьйорк и Ламб? Она пьёт кофе или чай? Спит ли долго по утрам, или встаёт рано, садится у окна и смотрит на улицу? Ходит ли босиком по дому? Как смеётся? Он не знал ничего, но представлял всё.       Но чем дольше он жил этим образом, тем сильнее тревога вонзалась в него. Может, он ошибался? Может, за её янтарными глазами нет ничего, кроме пустоты. Может, она не идеальна, просто свет сыграл с ним злую шутку. Красота смертна, её пожирает время: кожа вянет, взгляд мутнеет, волосы теряют блеск. Может быть, она уже завтра окажется другой. А он и правда все придумал. И всё же… нет. Она казалась слишком совершенной, чтобы допустить возможность ошибки. В этом был его страх и его влечение. «А если бы я остановил её? — думал он. — Если бы сказал хоть слово? Мы бы познакомились. Что было бы дальше? Она бы узнала меня. Музейного работника, утопающего вечерами в алкоголе и книгах. Или, может, узнала бы меня настоящего? Художника. Созидателя. Мастера, который умеет увековечить красоту?»       И вот тогда мысль становилась острой, как скальпель: а может, она сама захотела бы этого? Он вспоминал историю Милле, его «Офелию». Девушка, прекрасная Элизабет, позировавшая в ледяной воде, простудилась и умерла. Никто не помнит её кашель, её жар, её смерть. Помнят лишь прекрасное тело, окружённое цветами, погружённое в воду.       Разве это не честнее любого иного существования? Пожертвовать собой ради искусства. Увековечить красоту ценой собственной жизни. Так и она, рыжие волосы, янтарные глаза. Если у неё есть вкус, она поймёт. Она могла бы сказать: «Сделай меня вечной». И он бы сделал. Не краской и холстом, не иллюзией, а плотью и формой. Настоящая Офелия, не утонувшая в реке, а сохранённая в его руках. Не разложение, а совершенство. Сасори коснулся бокала. Красное вино дрожало в огне свечи, и он снова видел её глаза.

***

Ночь. Дождь. Англия всегда такая. Капли стучали по окнам всё сильнее, будто кто-то царапал стекло. Девять вечера, темно и холодно, осень накрыла город. Зазвенел колокольчик у двери. Сасори не сразу поднял глаза: звук растворился в шуме бара, в скрипе стульев, в гуле чужих голосов. Шаги вошли внутрь, мягкие, тяжёлые от воды. Фигура в тёмном плаще, промокшая насквозь, откинула капюшон. Он застыл. Рыжие влажные волосы прилипли к щекам, завивались от влаги. Глаза скрывала тень, но профиль…отчётливый, безупречный: прямой нос, аккуратные губы, не слишком полные и не тонкие. Прекрасные. Его пальцы вцепились в бокал. Он не мог пошевелиться. Она здесь. Она смущалась, это было видно: плечи чуть подняты, движения неловкие, чужая в этом месте. Может, не любит бары? Или просто такая она и есть? Робкая, осторожная. «Нужно подойти. Сейчас. Нужно». Но Сасори сидел, застыв, словно парализованный.       Она прошла мимо и села за столик. Сделала заказ. Он смотрел на её губы, пытаясь угадать слова. «Что ты возьмёшь? Красное вино? Классика, единственно верный выбор. Или белое? Прохладное, чистое, чуть более лёгкое. Тоже достойно. Но если… если коктейль? Космополитен? Как в том жалком сериале, как его… Sex and the City? Нет. Если это будет космополитен значит, я ошибся. Значит, это не она. Это знак, чтобы не допускать ошибки. Если выберет классику, я встану. Подойду.

      Он снова посмотрел на неё украдкой. Без макияжа. Совсем. Даже губы не подкрашены. Чистое лицо, странно открытое, будто она забыла надеть маску, без которой другие женщины не выходят из дома. Ни печали, ни рассеянности наоборот, она казалась бодрой, местами даже весёлой, только тревога сквозила в каждом движении: пальцы поправляют прядь волос, взгляд скользит по залу, и всё ясно, что ей здесь неуютно.       Сасори смотрел на этот живой, подлинный облик и думал: «Редкость. Обычно они пытаются себя исправить, спрятать за краской. А у неё ничего. Так и должно быть. Никакая краска не нужна».       И в этот момент его отвлёк звук стекла. Официант поставил на её стол поднос: высокий бокал, холодная зелёная жидкость, кусочек сахара на изящной ложке, рядом маленький графин. Абсент. Поданный по всем правилам. Сасори едва заметно вздрогнул. «Абсент…» Его мысли разорвал контраст. Не вино, не лёгкое «дамы любят сладкое», а зелёная фея, напиток декаданса, ядовитая красота конца веков. Так пили поэты, так травили себя художники. Милле, Россетти, все эти безумцы, что писали женщин в образе смерти и сна. Он замер, глядя, как она берёт ложечку, осторожно проливает воду, как кусочек сахара медленно растворяется, превращая жидкость в мутное молоко. Каждое движение нежное, тихое. «Она выбрала яд, — подумал он. — Осознанно. Даже если не понимает, что делает, в этом жесте всё. Она ближе к смерти, чем думает. Она создана для искусства».       Сасори сжал бокал. Его сердце стучало слишком быстро. Он поднялся не сразу. Досчитал до трёх, чтобы голос звучал ровно. Подошёл к её столу. — Можно присяду? — спросил спокойно. Она подняла глаза. Янтарь вспыхнул и сразу остыл. — Спасибо, но нет. Я не знакомлюсь в таких местах. Сказала твёрдо, без лишних эмоций. Вернулась к бокалу. Абсент помутнел от воды, сахар растворялся. Сасори кивнул. Вернулся на своё место. Лицо спокойное, но внутри короткий укол. Но не злость. Наблюдение. Почему отказ? Может, он не её тип. Может, сочла за приставание. Может, у неё есть кто-то. А может, просто правило: «в барах не знакомлюсь». Да, скорее это. Бар это проблема. Но ведь она всё равно здесь. Значит, дождь согнал. Случайность. Он продолжал смотреть. Она не уткнулась в телефон, не достала книгу, не спряталась в наушники. Просто сидела. Ровная спина, сумка на коленях. Это был не страх, а умение держать дистанцию.       Он представил: если бы подошёл иначе. Не «можно я сяду», а что-то о предмете. О ритуале. О том, что абсент она льёт правильно, не жжёт, как делают другие. Это было бы лучше. Она бы, может, улыбнулась. И сказала: «Да, садитесь на минуту». А может, нет. Но шанс был. Он вернулся к наблюдению. Видел, как она пьёт маленькими глотками. Как пальцы легко держат бокал. Как волосы липнут к щеке и она морщится нос. Дождь усиливался. В зале стало душно от мокрой одежды и перегретого воздуха. Она всё чаще поправляла волосы, оглядывалась к окну. Нервничала. Телефон всё-таки достала. Поднесла к уху, сказала что-то коротко. Сасори не слышал слов, только интонацию. Просьба. Тон. Просит забрать. Ответа не разобрал, но увидел по лицу, ей тоже сегодня отказали. Челюсть чуть напряглась, пальцы постучали по столу. Она кивнула в пустоту, отключила вызов. Почему не такси? — мысль кольнула. У всех есть приложение. Но она осталась сидеть. Допила абсент почти одним глотком. Позвала официанта, попросила счёт. Сасори сделал то же. Они почти синхронно закрыли вечер. Только он вышел первым. Ему нужно было ещё немного времени. Машина ждала у тротуара. Старый, но ухоженный BMW. Не новый, зато надёжный. Он сел, завёл двигатель, опустил стекло.       Через минуту вышла и она. Плащ, капюшон, шаги под дождём. Остановилась под навесом у двери. Стояла, оглушённая шумом воды, будто не знала, идти или остаться. Сасори смотрел. Подвезти? Но я уже оступился, слишком прямо, слишком быстро. Второе касание подряд может испугать. Она решит, что это приставание. Хотя… а если наоборот? Окно скользнуло вниз. Он смотрел на её силуэт в лужах света. Может, предложить вызвать такси? Это звучит нейтрально. Но если она не вызвала сама…Может, нет денег? Молода. Да, наверняка студентка. Чёрт, как я не понял раньше? Тогда деньги действительно могли быть проблемой.       Он опустил стекло чуть ниже и заговорил ровно, без нажима, словно обращался не к человеку, а к редкой вещи в антикварной лавке, которую хотел взять в руки осторожно: — Скажу прямо. Я хотел познакомиться, но вы были против. Я понимаю и не хочу, чтобы это выглядело как приставание. Просто… ночь, дождь. Если нужно, могу подвезти. Или вызвать такси, если вы не доверяете садиться к незнакомцу.       Она повернула голову, увидела его. И вдруг улыбнулась, честно и чисто, по-настоящему, даже чуть с усмешкой. — То есть вы серьёзно? Садитесь за руль после бокала вина? Я правильно понимаю? Сасори остался спокойным, но уголки губ дрогнули, от признания вины. — Один бокал. Меньше нуля целых восьми промилле, — сказал так, словно называл музейный инвентарь. Она хмыкнула, качнула головой. — Ага. Думаете, меньше? Мне кажется , как раз больше, — и рассмеялась. Смех был лёгкий, как будто она на секунду забыла, что промокла и замёрзла. Он не отводил взгляда. — Тогда остаётся вариант с такси, — произнёс тихо. — Я могу вызвать.       Она сделала шаг вперёд, подошла к машине. Дверь открылась с лёгким скрипом, и она села на пассажирское сиденье, запахнув плащ. — Обычно я так не делаю, — сказала она, чуть откинувшись, — но очень хочу домой. Сасори повернул голову. Янтарь её глаз отражал свет фар. — Что-то случилось, мисс? Она усмехнулась и покачала головой. — Да, утюг не выключила. Кошка рожает. Всё разом. Сасори лишь улыбнулся. Машина тронулась. Некоторое время они ехали молча. Только дождь и мотор. Потом она неожиданно сказала, глядя в стекло: — Забавно. Когда-то видела мужчину, похожего на вас. На светофоре. Папки уронили. — Запомнили — Да, а как вас зовут? — Сасори Акасуна Она чуть кивнула. — Лили. Лили Морган. Имя повисло в воздухе. Он мысленно отметил: теперь у образа есть форма. Они снова замолчали. Минуты текли. — Далеко живёте? — спросил он, поворачивая на главную трассу. — Норбери. Силверли-роуд. Я там снимаю, возле университета дешево не найти. — Студентка? — Да. Библиотечное дело. — Она произнесла сухо, без гордости и без стыда. Просто факт.       Он слегка кивнул. Идеально. Лили посмотрела на него, прищурилась: — А вы часто девушек так развозите? — Нет. — Хорошо. — Возможно, — сказал он. И снова эта тишина. Только дождь и ритм дворников. Она посмотрела в окно, уже запомнила его манеру, непривычное отсутствие смолтоков. Сасори тоже отметил её вопрос. Она проверяет. Но проверка не враждебна. Любопытство и тревога, это хорошо, для девушки. Он краем глаза отмечал её профиль. Волосы уже подсохли, лёгкие пряди закручивались сами собой. От неё шёл тёплый запах. Молоко, чуть сладкое печенье. Запах домашний, не из дорогих флаконов, не из магазинов. Такой, который появляется естественно и пахнет уютом. Она хозяйственная? Она любит печь? Или любит по утрам заходить в пекарню? Может, это её руки оставляют этот аромат. А может, наоборот, она белоручка, и всё это случайность.       Он снова сосредоточился на дороге. Но мысли не отпускали: красивая. Даже запах правильный. — Можно спросить? — её голос нарушил тишину. Он кивнул. — Зачем вы хотели подсесть ко мне? — Хотел посмотреть ближе. — Это всё? — Этого достаточно. Она усмехнулась краем губ. — Жутковато звучит. — Да, вы мне понравились, Лили. Я надеялся сводить вас в ресторан.       Она резко повернула голову. Глаза расширились, то ли от удивления, то ли от того, что он сказал это так спокойно, будто перечислял покупки. — Это… очень прямо, — сказала она после паузы. — Лучше прямо, чем лгать. — Тогда уж сразу скажу…я бы предпочла что-то скромное. Не шумный ресторан. — Скромное, — повторил он, ставя галочку в придуманном списке. — Да. Где мало людей. И… — она замялась, потом добавила просто: — чтобы был вкусный чай. — Чай, — снова отозвался он. Она усмехнулась, посмотрела в окно: — Не люблю кофе. — Почему? — От него шум в голове и сердце беспокойно. Сасори не спешил с вопросами. Смотрел на дорогу, но каждый её жест, движение пальцев по колену, интонацию, паузу, запоминал так же тщательно, как когда-то выцветшие чернила в архивных папках. — А вы? — спросила она вдруг. — Кофе или чай? — Вино, — ответил он. — Справедливо. Он запомнил: Лили Морган. Библиотечное дело. Не любит кофе. Выбирает чай. Предпочитает тишину.