Глава 2. Что-то сладкое

Он всегда просыпался рано, а ложился чаще поздно. Недосып не портил его, лишь подчеркивал. Синеватые тени под глазами придавали лицу глубину. Он открыл глаза, глядя в потолок. Белый, с лёгким серым оттенком, выгоревший от лет и сырости. Холод чувствовался сразу, ещё до первых движений. Воздух в комнате стоял. В доме проблемы с отоплением, возраст всё-таки . Снаружи было темно. Только где-то вдали, за окнами, пробивался тусклый электрический свет: жёлтый, рассеянный. Ноябрь. Начало месяца, но воздух уже зимний. Он лежал ещё несколько минут, не думая ни о чём, просто следя за тенями голых веток на том же потолке. Каждое утро начиналось одинаково: тело просыпалось раньше, чем голова. Мысли приходили позже, казалось, не хотели возвращаться. Пальцы сдвинули одеяло. Половицы под ковром скрипнули едва заметно. В зеркале комода отражался тот же желтый, слабый свет от уличного фонаря. Кровать была быстро застелена. В его случае это было просто, Сасори всегда спал мертвым и неподвижным сном. Скрип половиц вывел из комнаты, а ванная встречала его серой квадратной плиткой. Над зеркалом висела лампа, с белым, леденящим светом. Вода шла не сразу: сперва воздух, гул, потом струя, холодная. Он умыл лицо. Кожа вздрогнула. Капли скатывались, по легкой щетине, попадали на ворот ночной рубашки. Он не торопился вытираться. Щётка, паста с мятным вкусом, немного горчит у корня языка. Сасори нравилось. Душ. Он открыл горячую, подождал, пока пар наполнил воздух. Снял одежду, шагнул под воду. Он стоял под неравномерными струями долго, пока плечи не потяжелели, а кожа не стала красной. Гель для душа пах мёдом и чем-то согревающим, не резкий , чуть зимний аромат. Он что то напоминал ему, но что, Сасори вспомнить не мог. На полке стояли три одинаковых флакона, он покупал сразу запасом, чтобы не менять. Не любил таких резких перемен. Он выключил воду, провёл ладонью по зеркалу, оставив на запотевшем стекле просвет ровно шириной в ладонь. Полотенце грубое, белое, но выстиранное до мягкости. Он вытерся, не глядя. Банка с глиной для волос стояла на краю раковины. Он открыл её, зачерпнул немного, растёр между ладонями, провёл по волосам, приглаживая. Волосы блестели в слабом свете, ложились ровно. Он не любил беспорядка ни в чём, даже в том, чего никто и не заметил бы. На полке под зеркалом лежали старые вещи: серебряная бритва, флакон Escentric Molecules 01, уже почти пустой, пахнущий сандалом, или чем то странным, трудно уловимым. Он пользовался им редко, в основном имея причину, сегодня как раз этот день. Причинный. Из ванной он вернулся в спальню. На стуле висел коричневый лонгслив, рядом пиджак, брюки. Он одевался не спеша, сегодня действительно слишком рано проснулся. Сасори все подготовил со вчера. Он еще раз замер перед зеркалом, босиком, но в идеальном костюме. В углу зеркала приклеенная им же бумажка: Kalypso, 19:30. Почерк корявый, наверное это семейное, как бы он не пытался это исправить. Сасори коротко усмехнулся. Сегодня. Ещё раз увидит её. В отражении он выглядел так же, как всегда: собранный, не изменивший себе. Но где-то под этим спокойствием что-то дрогнуло. Нет, это не ожидание, не волнение, просто ощущение, что день имеет точку, к которой стоит дойти, или, даже поспешить. Он вспомнил, как она тогда сказала: «Я не знакомлюсь в барах», и всё-таки села в его машину. Лили. Интересно, сейчас она ещё спит? Пьёт свой чай, ведь она не любит кофе. Возможно, даже не вспоминает о нём, незнакомце. А может, наоборот, тоже считает часы, но не признается себе в этом. После работы сразу к ней. И всё же мысль скользнула, как заноза: А если она опоздает? Все испортит. Ему не нравилось это слово само по себе, в нём было что-то распущенное, безответственное, что то говорящее о предательстве и ненужности. Люди, которые опаздывают, не уважают ни себя, ни других. Время хрупкая вещь. А если не просто опоздает, а не придёт вовсе? Он не удивится. Возможно, ей и не нужен был ужин. Ей нужно было, чтобы её подвезли. Мокрая, уставшая, растерянная села в машину, потому что не было выбора. Может, сказала «да» просто из вежливости. Такие фразы легко бросают, не думая, что кто-то воспримет их всерьёз. Он провёл рукой по столешнице, чувствуя под пальцами холодное дерево. Всё можно объяснить логикой. Она могла забыть. Или передумать. Это ничего не изменит он всё равно пойдёт. Потому что невыполненное обещание раздражает сильнее, чем пустой вечер. Сасори накинул пальто, он знал, что все на месте, но снова проверил: ключи, бумажник, перчатки. Дверь закрыл на два оборота. Хотя могла захлопнуться и сама. Но “сама” понятие ненадёжное. Люди верят в “само”, пока не теряют что-то важное. Сасори – не верил. Казалось, что не стало светлее с того момента, как он проснулся, Лондон дышал серо и тоскливо. Хорошо, что не шёл дождь: он терпеть не мог начинать день с зонта, тем более, когда хотелось выглядеть хорошо. Машина промерзла за ночь. Он дал мотору пару минут, наблюдая, как пар от капота медленно сливается с утренним туманом. Сасори выезжал по узким улицам, где фонари уже догорали свое, а фасады домов не менялись столетиями В этом была прелесть Лондона: он одинаково мрачен в любую эпоху. Перед музеем Сасори оказывался бы слишком рано, конечно, рано это лучше, нежели на минуту позже, но все же он был рад этой пекарне. Он свернул за угол. Маленькое место с деревянной вывеской и запахом хлеба, который въедался в одежду. Открывались в семь. Сейчас, половина восьмого. Он был точен, как обычно. — Доброе утро, мистер Акасуна, Работник помнил его по имени, а сам Сасори понятия не имел как зовут этого мальчишку-эмигранта с ужасным акцентом. Просто кивнул. Капучино и что-то сладкое. Будучи ребенком Сасори пришлось попробовал пирог со смородиной. И с тех пор он был уверен: человечество остановилось в развитии именно на этом рецепте. Бабка обожала его печь. Возможно, поэтому он и не любил её? Сегодня на прилавке шарлотка. Он взял кусок, кофе, расплатился. Кофе, к счастью, был крепкий и без дурацких сердечек на пене. Он вышел, сделал глоток. Обжёг язык. Прекрасно. К музею подъехал в 7:58. Парковка почти пуста. Он заглушил двигатель, посмотрел на часы. Ровно. Перед входом в музей Сасори задержался на секунду. Напоминая себе: сейчас работа, а вечером Лили. Если, конечно, она придёт. Если нет, ну что ж, ещё одна подтверждённая теория о людях и их постоянстве. Охранник у входа лишь усмехнулся, не пытаясь завязать разговор, чему Сасори был несказанно рад. Он прошёл мимо, вверх по мраморным ступенькам на второй этаж, в свой кабинет. На столе его уже ждала стопка папок: списки произведений, карточки, фотографии, всё в привычном порядке. Рядом стакан вчерашнего кофе, недопитый и уже холодный. Он убрал его в сторону, поставил новый и сел. Монитор загорелся медленно. Логотип, щёлчок клавиатуры, вход в систему. Почта: пятнадцать писем, из них три срочных. Два от кураторов, опять перепроверить датировки. Он открыл первое письмо и сразу закрыл. Дурная привычка. Начинать с простого, хотя понимал: простых дел здесь нет. Сасори закрыл глаза на минуту. Сегодня ему до чертиков не работалось. Мысли снова пошли по кругу. Лили. Он пытался понять, зачем она ему вообще. Она не делала ничего особенного. И этого оказалось достаточно, чтобы он перестал чувствовать себя спокойным. Всё началось с внешности. Конечно, с внешности. Она выглядела так, будто вырвана из другого времени Этот рыжий цвет, эти волосы цвета золота и солнца. Как будто Милле написал её. Но это не объясняло ничего. Он видел красивых женщин раньше, и ни одна не оставалась в голове дольше, чем несколько часов. Теперь же всё стало непонятно. Он думал о ней слишком много. И это злило, мешало. Он не любил, когда тело напоминало о себе, когда что-то в нём выходило из-под контроля. Он никогда не относился к сексу серьёзно. Точнее, относился слишком серьёзно, поэтому почти не занимался им. Это всегда выглядело грубо, неловко, лишено смысла. Он не понимал, как можно хотеть человека и при этом не испытывать к нему отвращения. Кожа, выделения, дыхание, всё слишком грязно, животно. Он всегда чувствовал, что после этого хочется исчезнуть, даже если всё прошло идеально. Лили выбивалась из этой схемы. Он не хотел её в привычном смысле, не представлял постель, не строил сцен. Но в ней было что-то, что вызывало то самое чувство острое, напряженное, похожее на голод. Он поймал себя на мысли, что хотел бы дотронуться до неё. Просто проверить, какой бы она была рядом с ним. Посмотреть, как она реагирует, как двигается, как дрожит под ним. И тут же почувствовал к себе презрение. Это же банально. Желание как у любого мужчины. Желание, которое унижает само по себе. Он откинулся на спинку стула, провёл рукой по лицу. Зачем мне это? Может, он просто идеализировал её. Хотел, чтобы она была другой, не испорченной, чистой . Как человек, рядом с которым приятно молчать. А если окажется, что она такая же, что под всем этим спокойствием скрывается обычная девчонка с наивными мечтами и плохим вкусом? Мысль об этом настораживала сильнее, чем хотелось признать. Тогда всё действительно окажется зря. Не потому что она не оправдает ожиданий, а потому что он обманулся. И увидел то, чего нет. Он вздохнул. Может, это и есть мой порок…видеть святое там, где его нет. Он посмотрел в окно. Лондон за стеклом уже проснулся, и ему пора бы.

***

Чайка за окном заорала так, будто у неё отняли последний кусок хлеба. Лили дёрнулась, распахнула глаза и сразу поняла, что поздно. Телефон на тумбе мигал 8:04. — Да блять, — выдохнула она и откинулась обратно на подушку, путаясь в своих же волосах. Суббота. У других это выходной, у неё же день аврала. Бисквиты стояли на решётке со вечера, остуженные, ровные. Хоть что-то из вчерашнего похмелья оказалось полезным. Она вспомнила, как месила тесто с абсентом в крови и почему-то смеялась над венчиком, об этом стыдно даже вспоминать. Лили села, потянулась, почувствовала боль в спине и пошла к окну. Села на подушку на подоконнике, вытащила помятую пачку Marlboro Gold из под джинсов на полу. Закурила. Первая затяжка ударила в голову, а вторая вывернула желудок. Она тут же потушила сигарету в чашке и тихо выругалась. Окно тянуло влажным воздухом. На улице скандалили чайки. Лили прикрыла глаза, сил не было. В субботу она обычно доделывала заказы: выравнивала крем, украшала, собирала всё, что не успела вчера. Пятница это подготовка. Бисквиты, начинки, закупка. Воскресенье и понедельник официантка в закусочной. Хозяин заведения позволял ей приносить и продавать собственную выпечку. Он знал, что она печёт дома, но делал вид, что не знает. Да и нравилась она ему, милая, смешная, не скандальная. По сути, всё это нелегально. Без разрешений, без кухни, без документов. Печёт дома, на старой духовке, под шум стиральной машины. Клиенты думали, что берут «домашнюю выпечку» из кафе, потому что там дёшево и «с душой». Никто, конечно, не знал, что все эти торты собираются на кухне размером с кладовку. Зря она покурила на пустой желудок. Во рту пересохло, в голове гудело. Лили стянула волосы в пучок, пошла в ванную. Лицо опухшее, под глазами тень. Умылась, почистила зубы, ополоснула руки, можно и работать. На кухне пахло сливками и вчерашним перегаром. Стол уставлен контейнерами с кремом, рядом две миски, ножи и фрукты. Она проверила начинку, крем стоял, все хорошо. Манго в джеме и клубника. Ванильный бисквит. Торт должен был быть лёгким, клиентка просила “что-то с фруктами, не приторное”. Лили аккуратно срезала купол с бисквита, пропитала сиропом. Вода, лимон, немного сахара. Первый слой крем, потом джем с кусочками манго, ещё бисквит, сверху клубничное пюре и ещё крем. Стенки выровняла шпателем, поставила в холодильник на короткую стабилизацию. Времени не было. На часах уже без десяти двенадцать. Глазурь не застыла как нужно, но выбора нет. Она достала коробку, аккуратно переложила торт. Душ две минуты. Быстро натянула джинсы, толстовку, волосы в пучке, ключи в карман. Торт надежно в коробке, сверху пакет. Пора на автобус. Район соседний, двадцать минут дороги и ещё десять пешком. Она стояла у окна, держа коробку на коленях, и думала, что это самая идиотская форма бизнеса, возить торты по городу в общественном транспорте. Но за доставку курьером ей никто не доплатит. Заказчица захотела прямо домой. Женщина лет сорока открыла дверь, выглядела довольной. — О, как красиво, спасибо, — сказала она, доставая кошелёк. Лили улыбнулась. Цена была заранее оговорена, двадцать пять фунтов. Немного, но лучше, чем ничего. Она передала торт, получила деньги, сунула в карман, поблагодарила и пошла к остановке. Автобус пришёл быстро. В салоне воняло жареной картошкой. Лили села у окна, вытянула ноги. Спать хотелось ужасно, особенно в такую погоду, это особое удовольствие. К половине второго она вернулась домой. Сняла обувь, бросила сумку, достала телефон пусто. Напоминание о завтрашней смене мигнуло на экране. — Точно, — пробормотала она. — Ещё кексы. Она открыла холодильник. Немного сливочного масла, остатки крема, яйца. Хватит. В миску: масло, сахар, два яйца, мука, чуть молока. Старый миксер застрекотал, как будто собирался взорваться. Добавила ложку крема, чтобы не пропал, и пару ложек малины. Получилась густая масса, ароматная, с розовым оттенком. Разложила тесто по формочкам, включила духовку. Запах наполнил кухню почти сразу, сладкий и домашний. Она поставила таймер на двадцать минут и села к столу, уставившись в пустоту. Когда таймер пикнул, Лили подняла голову на часах было уже пять вечера. На противне красовались нежные кексы, с чуть треснувшей корочкой и запахом малины. Она выключила плиту, открыла окно. Снаружи снова закричали чайки. Лили плюхнулась на кровать, уткнулась лицом в подушку и выдохнула, как будто с неё стянули кожу. Пару секунд тишины и вот этого умиротворенного покоя. А потом мысль, будто иголкой в висок: мужчина. — Чёрт, — сказала она вслух и перевернулась на спину. — Я же обещала! Она села, откинула волосы с лица, огляделась. — А на который час?.. Память отказала. Но она же точно что-то записывала. Или нет? Лили встала и начала рыскать по квартире. На столе лежали: мука, нож, банка посыпки. Никаких записок. На холодильнике висели: чеки, магниты, бумажки с ценами. Тоже пусто. Она подошла к дивану, заглянула под подушку, под стопку книг, под коробку из-под кексов. — Блять, ну я же писала, — пробормотала она, и в голосе уже дрогнула паника. Она вспомнила, как он тогда говорил спокойно, с тем самым британским-лондонским темпом. Чуть старше, определённо. Умный тип, возможно даже слишком. Фрик. Да, сто процентов. Но взгляд… Взгляд был такой, что хотелось отвернуться и остаться одновременно. Она усмехнулась, продолжая перерывать бумаги на кухонном столе. — Да ладно, Лили. Сам выпьет свой бокал и забудет, — буркнула она. — Не ты первая, не ты последняя. Рука задела кружку, и та чуть не опрокинулась. Под ней оказался листок. Серый, с пятном от кофе. Сквозь размазанное пятно читалось: Kalypso, 19:30. Лили остановилась, будто кто-то резко выключил звук. Она взяла листок, глянула на часы. 17:20. До электрички чуть больше получаса. Если быстро сгонять еще раз в душ, волосы, одежда, автобус до станции. Она ещё секунду стояла посреди комнаты, с листком в руке, и думала, стоит ли вообще ехать. Может, не надо. Может, остаться, сделать крем, лечь спать, забить хрен. Но что-то в груди шевельнулось, не похоже на любопытство, скорее, как когда стоишь на краю, и ветер толкает в спину. — Ладно, — сказала она, — поехали. Бросила листок на кровать, распахнула шкаф. За полчаса нужно превратиться из уставшей пекарки в кого-то, от кого не несет маслом за километр. И хоть немного выглядеть как человек, который идёт на свидание, а не батрачить.