Часть 9

Кевин никогда не был человеком, который жил по обычным правилам. Он мог внезапно пропасть на несколько суток, а потом объявиться среди ночи с вопросом о Витгенштейне, квантовой физике или какой-нибудь абсурдной статистике, которую нашёл в интернете. Иногда Элайзе казалось, что он существует по собственному часовому поясу, совершенно не совпадающему с остальным миром. Но обычно он всё равно возвращался. А теперь дни шли один за другим, и ничего не происходило. Иногда ей казалось, что она видела знакомую фигуру среди учеников своей школы , и сердце мгновенно начинало биться быстрее. Но каждый раз это оказывался кто-то другой. И чем больше проходило времени, тем сильнее росло ничто иное как беспокойство. Элайза слишком хорошо знала Кевина. Если бы он просто потерял интерес, он бы сказал это прямо. Это было бы жестоко, грубо и неприятно, но он сказал бы. Молчание было на него не похоже, а значит произошло что-то другое. После того вечера, когда Кевин признался ей в своих чувствах и впервые позволил увидеть ту часть себя, которую обычно прятал даже от семьи, его исчезновение казалось особенно неправильным. Она снова и снова возвращалась мыслями к их разговору, вспоминала каждую деталь, каждую интонацию в его голосе, каждое движение, пытаясь понять, не пропустила ли чего-нибудь важного. Беспокойство безжалостно истощало девочку. В день концерта в честь тридцатилетия школы она чувствовала себя безумно опустошённой. После уроков почти всю школу начали собирать в актовом зале. Ученики шумели в коридорах, обсуждали выступления, кто-то нервничал перед выходом на сцену, а кто-то наоборот радовался возможности пропустить последние занятия. Элайза шла по коридору вместе с остальными учениками, когда неожиданно услышала за спиной до боли знакомый голос: — Выглядит как подготовка к публичной казни. Она замерла так резко, что чуть не столкнулась с девочкой впереди и сразу же развернулась. Сердце мгновенно подпрыгнуло куда-то к горлу. Кевин просто стоял напротив неё, засунув руки в карманы тёмной куртки, словно появление в чужой школе посреди учебного дня было самым обычным делом на свете. Первые несколько секунд Элайза просто смотрела на парня. Девочка даже не сразу поверила, что это действительно он. После семи дней тишины её мозг просто отказывался принимать увиденное. Ею завладели желания одновременно ударить его и обнять. Когда Элайза наконец убедилась, что перед ней действительно Кевин, а не плод её воображения после недели переживаний, вся её попытка вести себя спокойно рассыпалась буквально за секунду. Она даже не подумала о том, что находится посреди школьного коридора, где вокруг ходят десятки учеников. Не подумала о том, что на них смотрят. Не подумала вообще ни о чём. Прежде чем Кевин успел что-либо сказать, Элайза быстро подошла к нему и обхватила ладонями его лицо. — Ты идиот, — выдохнула она с дрожащей улыбкой. А потом начала расцеловывать его. В правую щёку, потом в левую. В висок и в подбородок. Совершенно хаотично и совершенно искренне. Вся накопившаяся за эти дни тревога, облегчение и радость одновременно нашли выход. Кевин настолько не ожидал подобной атаки, что первые секунды просто неподвижно стоял. — Элайза, ты… Но договорить он не успел. Она чмокнула его в губы . Потом ещё раз. И только после этого крепко обняла его, прижавшись всем телом, действительно боясь, что он снова исчезнет, если она отпустит его хотя бы на секунду. Кевин опустил взгляд на её светлую макушку. Её руки крепко держали его за спину. Он чувствовал, как быстро бьётся её сердце. Чувствовал, насколько искренне она рада его видеть, и внутри снова появилось это неприятное тёплое чувство, которое он так и не научился контролировать. Но вместо того, чтобы отстраниться, как сделал бы раньше, он неуверенно обнял её в ответ. В этот момент, он заметил взгляды вокруг. Школьный коридор неожиданно стал слишком тихим. Несколько девочек, проходивших мимо, уже открыто смотрели в их сторону. Кто-то остановился возле шкафчиков и начал без стеснения хихикать. Кто-то шептал что-то подруге на ухо. Кто-то просто наблюдал с плохо скрываемым любопытством. Причина была очевидна – Элайза никогда не была популярной. Она жила в собственном мире, снимала странные видео, говорила о вещах, которые большинство из её окружения считали скучными или непонятными, могла посреди разговора внезапно начать рассказывать о вещах, совершенно не вяжущихся с темой обсуждения. Для многих она всегда оставалась “странной Элайзой”. И теперь эта самая “странная Элайза” обнимала высокого и безумно красивого парня. Некоторые девочки буквально не могли поверить своим глазам. — Это её парень? — Серьёзно? — Как он на неё посмотрел вообще? — Откуда он взялся? Шёпот становился всё громче и Кевин его услышал. Он поднял голову и посмотрел прямо на них. Одного взгляда оказалось достаточно. В его лице не было ни смущения, ни неловкости. Только холодное раздражение. То самое выражение, от которого большинству людей становилось не по себе. Разговоры моментально стихли и одна из девочек отвела взгляд первой. Потом другая. Кевин ещё несколько секунд смотрел в их сторону с откровенной неприязнью. Ему всегда были противны подобные люди. Люди, которые оценивали других по популярности, внешности или мнению толпы. Люди, которые считали себя вправе решать, кто достоин внимания, а кто нет. Он перевёл взгляд обратно на Элайзу. Она всё ещё обнимала его так, словно последние семь дней были для неё вечностью. И в этот момент Кевин неожиданно почувствовал прилив какой-то собственнической гордости. Потому что никто из этих людей даже не представлял, какая она на самом деле. А он знал её настоящую, и смог влюбить в себя эту прекрасную , чудную девчонку. Поэтому, не говоря ни слова, он притянул её ближе к себе и обнял ещё крепче. Так крепко, что Элайза удивлённо подняла голову. — Что? — Ничего, — сухо ответил он. Но руку с её талии так и не убрал. — Пойдём со мной. — Куда? — На концерт. Элайза смотрела на него с такой надеждой, что Кевин сразу понял, что спорить бесполезно. Но всё равно возразил : — Нет. Девочка только продолжала смотреть снизу вверх с той самой детской надеждой, которая каждый раз разрушала всю его внутреннюю оборону. — Ну пожалуйста… Мальчик снова встретился с её взглядом и снова утонул в нём. В голове мгновенно возникла тысяча причин отказаться. Это была чужая школа; он терпеть не мог подобные мероприятия; не любил большие скопления людей; не собирался проводить вечер среди школьных концертов и аплодисментов. Каждый довод казался абсолютно разумным. Но обнимая его стояла Элайза, продолжая смотреть на него так, будто для неё самым важным событием этого дня было не выступление, не праздник и не сама школа, а возможность провести рядом с ним ещё хотя бы один час. Кевин медленно прикрыл глаза, тяжело выдохнул и едва слышно цокнул языком. — Ты хоть понимаешь, что манипулируешь мной? — Нет, — совершенно искренне ответила она. Он тихо усмехнулся. Конечно, она действительно этого не понимала. И именно поэтому отказать ей оказалось совершенно невозможно. Её глаза всегда были удивительными. Кевин как зачарованный тонул в их красоте , и просто не мог пойти против неё. Через несколько минут он уже сидел рядом с Элайзой в актовом зале, мысленно проклиная и концерт, и школу, и самого себя за то, что вообще согласился. А Мёрфи была счастлива просто потому, что он снова сидел рядом. Концерт начался как-то незаметно. Постепенно гул голосов растворился под негромкими словами ведущих, свет в актовом зале стал мягче, а прожекторы окрасили сцену тёплыми золотистыми оттенками. Первые ряды ещё какое-то время продолжали шептаться, кто-то смеялся над неудачной шуткой, кто-то пытался незаметно пересесть поближе к друзьям, но уже через несколько минут внимание большинства оказалось приковано к выступлениям. Кевин сидел рядом с Элайзой, откинувшись на спинку кресла и скрестив руки на груди. По его лицу невозможно было понять, что он думает. Со стороны он выглядел человеком, которого сюда буквально притащили силой и который теперь терпеливо ждал окончания этой пытки. Но на сцену он практически не смотрел. Его внимание снова и снова возвращалось к Элайзе. Она сидела совсем рядом, так близко, что их локти время от времени едва касались друг друга. От её волос исходил еле уловимый запах ягодного шампуня , а от кожи ощущался аромат её необычных , запоминающихся духов. Девочка устроилась в кресле немного боком, поджав под себя одну ногу, хотя прекрасно знала, что учителя наверняка сделали бы ей замечание, если бы заметили. Но Элайза об этом даже не думала. Она полностью растворилась в происходящем на сцене. Каждое выступление она проживала так, словно выступали её собственные друзья. Когда маленький мальчик из шестого класса, сбившись на середине стихотворения, беспомощно замолчал, она тихонько сжала ладони, переживая за него сильнее, чем он сам. Когда он наконец вспомнил строчку и продолжил читать, она облегчённо улыбнулась и захлопала первой, искренне радуясь его маленькой победе. Потом на сцену вышла группа девочек с современным танцем. Элайза наблюдала за ними с таким вниманием, будто пыталась запомнить каждое движение. Иногда она едва заметно покачивала носком туфли в такт музыке, иногда слегка наклоняла голову, а иногда так сосредоточенно следила за происходящим, что даже приоткрывала губы, сама того не замечая. Кевин смотрел именно на эти мелочи. На то, как свет прожекторов отражается в её каре-зелёных глазах, делая зелёный оттенок глубже. На лёгкую морщинку между бровями, появлявшуюся каждый раз, когда кто-то на сцене ошибался. Наблюдать за ней было гораздо интереснее, чем за любым номером концерта. Тут на сцену вышла девушка с акустической гитарой и начала петь старую балладу. Голос у неё оказался удивительно чистым, немного хриплым на низких нотах, и зал постепенно стих. Элайза заслушалась настолько, что практически перестала двигаться. Она сидела неподвижно, слегка опустив голову, а её пальцы очень тихо отбивали ритм по собственной ладони. Она даже не замечала этого, но Кевин конечно заметил. Он вообще начинал замечать в ней слишком много. Ловил каждый её взгляд, каждое движение пальцев, каждый тихий смешок, каждый вдох. Когда она, увлёкшись очередным номером, слегка подавалась вперёд, её колено едва касалось его ноги. Прикосновение было настолько лёгким, что любой другой человек, наверное, даже не обратил бы на него внимания. Но Кевин чувствовал его сразу. Через несколько минут их локти встретились на общем подлокотнике. Элайза этого будто и не замечала вовсе. Кевин же неожиданно поймал себя на совершенно нелепом ощущении. Он смутился. Это раздражало его на физическом уровне. Парень прекрасно помнил десятки ситуаций, в которых люди нервничали из-за случайных прикосновений, краснели, начинали вести себя неестественно, и всегда считал подобные реакции смешными. Теперь же собственное тело словно решило предать его. Он слишком отчётливо ощущал тепло её колена рядом со своим, едва заметное касание её локтя, тонкий запах её волос, который время от времени приносило лёгким движением воздуха. Это смущение было особы смешным на контрасте его ночи с Рамоной. «Соберись», мысленно процедил он самому себе. Мальчик заставил себя перевести взгляд на сцену, но не услышал ни одной реплики ведущих. Вместо этого всё его внимание было сосредоточено на том, чтобы случайно не пошевелиться слишком резко. Элайза тихонько рассмеялась над какой-то детской шуткой со сцены и непроизвольно снова коснулась его локтем. Кевин опустил взгляд. Их руки лежали совсем рядом на общем подлокотнике. Несколько секунд он смотрел на них с таким видом, будто решал сложную задачу. Но в какой-то момент Элайза повернулась к нему, словно только сейчас вспомнила, что он тоже сидит рядом. — Тебе совсем не нравится? — спросила девочка едва слышно, чтобы не мешать выступлению. — Очень. Она виновато улыбнулась. — Прости… Кевин молча пожал плечами. — Ничего. Он задержал взгляд на её лице ещё на несколько секунд. Свет прожекторов мягко ложился на её кожу, очерчивал линию скул, отражался в восторженных глазах, которые сейчас были устремлены на сцену с таким неподдельным интересом, словно она снова была маленькой девочкой, впервые оказавшейся в театре. Парень снова устремил взгляд на их касающиеся локти, и в голове что-то щелкнуло: «Какого чёрта я вообще веду себя как идиот?». Разозлившись на собственную нерешительность, он без лишних колебаний поднял ладонь вверх и уверенным движением накрыл её руку своей. Его пальцы медленно сомкнулись вокруг её ладони, тёплой и удивительно маленькой по сравнению с его собственной. Он слегка переплёл их пальцы, крепко, но бережно удерживая её руку. Элайза вздрогнула лишь от неожиданности. Девочка опустила взгляд на их соединённые ладони, а затем медленно повернулась к нему. Её лицо озарила такая тихая, счастливая улыбка, что у Кевина на мгновение снова возникло то самое непривычное чувство, которое он уже начинал ненавидеть. Она ничего не сказала, только едва заметно сжала его пальцы в ответ. Кевин сделал вид, что полностью сосредоточен на происходящем на сцене, однако уголок его губ незаметно дрогнул. В какой-то момент рабочие выкатили на сцену чёрный рояль. Зал немного затих. Когда объявили последнее выступление и на сцену вышел Чарли, Кевин сразу узнал его. Он ничего не сказал, только слегка прищурился, наблюдая, как тот садится за инструмент. Пальцы Чарли коснулись клавиш, и Кевин нахмурился уже на первых нотах. Он наклонился чуть ближе к Элайзе и сказал прямо у её уха : — Это же «К Элизе». Бетховен. Элайза кивнула с лёгкой улыбкой. — Да, красивая мелодия. Неудивительно, что он решил сыграть именно её. Такая классика никогда не надоедает. В её голосе звучало искреннее восхищение музыкой и виртуозностью музыканта. Кевин медленно перевёл взгляд обратно на Чарли. — Ты серьёзно сейчас не понимаешь? — тихо спросил он. — Чего? Она посмотрела на него с таким искренним недоумением, что он на секунду даже растерялся. — Элайза… произведение называется «К Элизе». Она несколько секунд молчала, потом негромко рассмеялась. — Кевин, не выдумывай. Просто многие любят это произведение . Оно же одно из самых известных. Кевин внимательно посмотрел на неё, она действительно ничего не понимала. Абсолютно. В её голове даже не возникло мысли, что Чарли мог выбрать именно это произведение из-за неё. Кевин тихо выдохнул через нос. «Господи… Какая же ты наивная.» Он снова посмотрел на сцену. Теперь он следил уже не за своей девушкой , а за Чарли. И очень быстро заметил то, чего Элайза упорно не видела. Чарли играл без единой ошибки. Его пальцы легко двигались по клавишам, мелодия звучала чисто и уверенно, но время от времени он поднимал взгляд. Не на зал и не на нотную тетрадь. Он поднимал взгляд на Элайзу. Каждый раз. Словно проверял, слушает ли она, и надеялся, что она поймёт. Кевин почувствовал, как внутри начинает закипать ревность, от которой становилось физически тесно под рёбрами. Он сжал челюсти. Мягкая и светлая музыка продолжала звучать, а ему казалось, что каждая звучащая нота действует на нервы всё сильнее. Элайза же сидела рядом совершенно спокойная. Она слушала произведение, иногда едва заметно улыбалась особенно красивым пассажам и даже тихонько отбивала ритм пальцами по своему колену. Девочка просто наслаждалась исполнением, и совершенно не замечала того, что происходило вокруг. Когда последние ноты медленно растворились под высоким потолком актового зала, наступила короткая, торжественная тишина. А затем зал разразился громкими аплодисментами. Ученики начали хлопать стоя. Элайза тоже сразу поднялась и захлопала вместе со всеми. Кевин единственный сидел на месте не сдвинувшись. Чарли поднялся из-за рояля, поклонился зрителям и выпрямившись, снова посмотрел в зал. Его взгляд безошибочно нашёл Элайзу. Она встретилась с ним глазами, широко улыбнулась и не задумываясь ни на секунду, подняла большой палец вверх, показывая, что выступление ей очень понравилось. Для девочки этот жест означал только одно. «Ты молодец.» Ничего больше, но Кевин видел лицо Чарли. Видел, как едва заметно смягчилось его выражение. Как он улыбнулся именно ей. Этого оказалось достаточно. Кевин почувствовал, как пальцы сами собой сильнее сжали подлокотник кресла. Внутри всё неприятно стянулось. Ему захотелось подняться, выйти из этого чёртового зала и больше никогда не видеть ни этого рояля, ни Чарли, ни проклятой мелодии Бетховена. Самое мучительное заключалось даже не в том, что Чарли посвятил ей это исполнение, а в том, что Элайза, добрая до нелепости, совершенно не понимала происходящего и с одинаковой искренностью радовалась чужому хорошему выступлению. Она продолжала хлопать, а Кевин смотрел на неё с плохо скрываемым раздражением и думал только об одном: «Когда-нибудь твоя неспособность замечать очевидное сведёт меня с ума.» Элайза продолжала хлопать вместе со всем залом, искренне улыбаясь. В следующую секунду её резко потянуло вниз. Кевин резким движением дёрнул её за рукав свитера, заставив снова опуститься в кресло. Элайза от неожиданности тихо ахнула и растерянно посмотрела на него. Он сидел неподвижно, по-прежнему глядя на сцену, только мышцы на скулах заметно напряглись. Его пальцы всё ещё крепко сжимали ткань её рукава. Не поворачивая головы, он негромко произнёс: — Сядь. Девочка послушно опустилась обратно на сиденье, всё ещё не понимая, что произошло. Лишь тогда Кевин наконец отпустил её рукав и не отрывая взгляда от Чарли, холодно добавил: — Достаточно с него аплодисментов. Элайза несколько секунд молча смотрела на его профиль. Потом перевела взгляд на сцену, затем снова на него. В уголках её губ появилась едва заметная улыбка. — Кевин… — Что? — Ты сейчас ужасно ревнуешь. Он медленно повернул голову. — Не льсти ему. — Тогда зачем ты меня посадил? — Потому что ещё немного, и ты бы ему овацию устроила.

***

Когда Чарли возвращался домой, воздух уже стал неприятно холодным, а небо потемнело до глубокого синевато-серого цвета. Улица, обычно казавшаяся уютной, сегодня встретила его неестественной тишиной. Даже соседские собаки, привыкшие лаять на каждого прохожего, почему-то молчали. Он шёл спокойно, держа руки в карманах пальто. Семья Чарли жила в одном из самых дорогих районов города, там, где улицы были такими тихими, что по вечерам был слышен шелест листьев на другом конце квартала. Дома здесь не стояли вплотную друг к другу, как в обычных спальных районах. Каждый прятался за высоким забором, живой изгородью или старыми деревьями, хозяева этих дворов ценили не роскошь напоказ, а возможность оставаться незаметными. Просторные участки утопали в соснах, клёнах и елях, а широкие подъездные дорожки терялись среди аккуратно подстриженных газонов. Даже воздух здесь казался другим: более прохладным, пропитанным запахом хвои, сырой земли и влажной коры. Район заканчивался почти сразу за последней улицей. Дальше начинался лес. Настоящий, старый лес, который никто не трогал десятилетиями. Высокие сосны и дубы подступали вплотную к задним заборам домов, а осенью их кроны образовывали над землёй густой тёмный свод, через который солнечный свет пробивался редкими золотыми пятнами. Днём лес казался спокойным и красивым, но с наступлением вечера он быстро менялся. Между деревьями сгущались тени, ветер начинал шуметь в вершинах, и казалось, что за первой же линией стволов начинается совершенно другой мир, равнодушный к шикарным особнякам, дорогим машинам и человеческому спокойствию. Именно поэтому жители этого района так любили свои дома. Здесь было тихо, безопасно и удивительно красиво. Казалось,что цивилизация остановилась всего в нескольких шагах от дикой природы. Но в такие вечера, как этот, когда сумерки опускались быстрее обычного, а лес превращался в сплошную чёрную стену, эта близость далеко не успокаивала. Она начинала тревожить. Казалось, что кто угодно мог выйти из темноты между деревьями, оставаясь незамеченным до самого последнего момента. Высокие кованые ворота медленно показались из-за поворота. В сумерках они выглядели ещё внушительнее. Чёрный металл был изогнут в сложном узоре из завитков и тонких листьев, а по обе стороны возвышались массивные каменные колонны, увенчанные тяжёлыми декоративными вазонами. За воротами начиналась гравийная дорожка, уходившая к просторному дому, скрытому за старыми соснами. Справа и слева участок окружал высокий каменный забор, за которым густо росли ели и тисы, так что с улицы невозможно было рассмотреть ничего, кроме верхушек деревьев и крыши дома. Чарли уже собирался нажать на кнопку звонка, как его взгляд скользнул по знакомым каменным колоннам, по кованым узорам, которые он видел тысячи раз, и вдруг остановился. Что-то нарушало привычную симметрию. Вечерний фонарь, стоявший возле дороги, освещал ворота лишь частично, и сложные металлические завитки отбрасывали на камень длинные переплетающиеся тени. Среди этих узоров виднелось что-то тёмное. Парень сделал ещё несколько шагов и его словно окатило холодной водой. Между коваными элементами ворот была продета стрела, которая насквозь протыкала черную ворону. Безжизненное тело безвольно свисало вниз, одно крыло было неловко расправлено, словно она ещё пыталась взлететь, а ветер едва заметно перебирал смоляные черные перья, создавая жуткую иллюзию движения. Голова висела под странным углом, а тёмное пятно крови растеклось по перьям и по древку стрелы. Бордовые капли засохшей крови виднелись также на холодном металле, несколько перьев лежали у основания забора, а сама стрела выглядела совсем новой, словно её достали из колчана всего несколько часов назад. Чарли осторожно коснулся древка кончиками пальцев, не в силах осознать происходящее. Подушечки пальцев медленно скользнули по гладкому древку, ощущая едва заметные царапины на тщательно отполированном дереве. Почти у самого оперения пальцы остановились, наткнувшись на небольшое углубление. Ховард провёл по нему ещё раз, уже медленнее, и только теперь различил выжженные в древесине две аккуратные буквы. K.K. Парень невольно задержал на них взгляд, пытаясь понять, были ли это инициалы владельца или обозначение мастерской, изготовившей стрелу. Затем он медленно убрал руку и оглянулся – улица была совершенно пуста. Чарли вспомнил ещё одну деталь : сегодня утром рабочие сняли камеры наружного наблюдения. Отец уже несколько недель собирался заменить старую систему на новую , с более высоким разрешением и лучшим ночным режимом. Старые камеры демонтировали ещё днём, а монтаж новых обещали закончить только завтра. Сегодня участок впервые за много лет остался без наблюдения. Совпадение выглядело слишком удачным. Мальчик почувствовал, как по позвоночнику медленно пробежал холод. Тот, кто сделал это, обладал невероятным везением. Чарли ещё раз посмотрел на ворону и тяжело сглотнул, жалея бедную птицу, которая скорее всего стала жертвой недоброжелателей отца. Ричард Ховард уже много лет занимал один из самых высоких постов в федеральном бюро расследований. Руководя одним из ключевых управлений, он курировал дела, связанные с организованной преступностью, коррупцией и международными преступными сетями. Поэтому , после ситуации на концерте, Чарли отпустили сразу после выполнения всех формальностей. Их фамилия регулярно мелькала в новостях после громких задержаний, а фотографии появлялись в газетах рядом с заголовками о ликвидации преступных группировок, многомиллионных финансовых махинациях и крупных спецоперациях. Разумеется, подобная работа никогда не проходила бесследно. За последние несколько лет отец получил несколько официально подтверждённых угроз. После особенно громких арестов неизвестные присылали письма без обратного адреса, разбивали окна в служебных автомобилях сотрудников бюро, а однажды кто-то ночью облил краской фасад их прежнего дома. Виновных тогда так и не нашли. Именно поэтому несколько лет назад семья переехала сюда, в закрытый район, где каждый участок находился под круглосуточным наблюдением камер, а въезд на улицу контролировался охраной. Глядя на безжизненное тело птицы, Чарли испытывал не столько страх, сколько острую, болезненную жалость к несчастному пернатому. Ему всегда было тяжело смотреть на бессмысленную жестокость по отношению к животным, и сейчас в голове упорно крутилась мысль о том, что она оказалась здесь случайно. Просто попалась на пути человеку, который хотел напугать семью Чарли. Жуткий, жестокий, но вполне характерный способ запугивания человека, который за годы службы успел отправить за решётку слишком многих. От этой мысли Чарли не стало легче. Наоборот, если это действительно предназначалось Ричарду Ховарду, значит, тот, кто оставил ворону на воротах, без труда добрался до их дома, некоторое время спокойно находился прямо у входа, а затем так же спокойно исчез, не встретив ни единого препятствия. И всё это произошло именно в тот день, когда камеры наблюдения оказались отключены. Совпадение выглядело слишком удачным, чтобы быть случайностью. Чарли ещё несколько секунд простоял перед воротами, после чего осторожно снял ворону с ворот, прямо со стрелой в груди. Её тяжёлое тело безвольно качнулось в его руках. Он невольно поморщился. — Прости… — почти неслышно произнёс Чарли, сам не понимая, зачем сказал это вслух. Он завернул ворону в старое полотенце, лежавшее в небольшом хозяйственном шкафчике возле гаража, и только потом направился к дому. Тяжёлая дубовая дверь бесшумно закрылась за его спиной. Дом встретил привычным теплом. В просторном холле пахло полированным деревом, дорогим кофе и лёгким ароматом свечей, которые его мать любила зажигать по вечерам. Из гостиной доносилась негромкая музыка, а на кухне кто-то тихо разговаривал. — Чарли, милый, как прошёл концерт? — раздался знакомый женский голос. Из кухни вышла его мать – Кэтрин Ховард. Несмотря на то что , годы уже начали оставлять едва заметные следы в уголках её глаз, она по-прежнему обладала зачаровывающей красотой, которая не зависела ни от возраста, ни от дорогой одежды, ни от тщательно уложенных волос. Она улыбнулась сыну, но улыбка исчезла мгновенно, едва она увидела выражение его лица. — Чарли… что произошло? Он ничего не ответил. Вместо этого молча протянул ей белый свёрток, пропитавшийся красной жидкостью. Кэтрин непонимающе перевела взгляд на гладкое деревянное древко, торчащее из свёртка, который сын всё ещё держал в руках, и осторожно развернула покрывало. Когда её взгляд упал на мёртвую ворону, она непроизвольно прикрыла рот ладонью и сделала едва заметный шаг назад. — Господи…Ричард! Из кухни почти сразу вышел Ричард Ховард. Даже дома он производил впечатление человека, которого невозможно застать врасплох. Высокий, широкоплечий, с аккуратно подстриженными волосами, уже начинавшими серебриться на висках, он уверенной походкой подошел к сыну и жене. За двадцать пять лет службы федеральным агентом, а затем руководителем одного из самых влиятельных управлений Федерального бюро расследований, он научился не показывать эмоций раньше времени. Ричард молча взял прострелянную ворону в руки и внимательно осмотрел её со всех сторон. Точными движениями он искал детали. — Где ты это нашёл? — На воротах. — Кто-нибудь видел? — Не знаю. — Чёрт, и именно сегодня не было камер. Мать Чарли молча стояла рядом, крепко обхватив себя руками. — Ричард… это… Он не дал ей закончить. — Завтра с утра позвоню в бюро. Чарли всё это время стоял немного в стороне. Между ним и отцом сохранялось физически ощутимое расстояние. Они находились в одной комнате, разговаривали, но при этом казались людьми, которых насильно заперли под одной крышей. Так продолжалось уже несколько лет. С того самого дня, когда Чарли узнал, что у Ричарда есть другая семья. Оказалось, что почти десять лет отец жил двойной жизнью. В другом конце штата у него была женщина и маленькая дочь, существование которых он скрывал от всех. Был дом, в котором он тоже проводил недели, тоже отмечал праздники, тоже говорил слова, которые должен был говорить только своей семье. Самым тяжёлым оказалось даже не это. А то, что его мать знала. Она знала всё с самого начала, хранила долгие годы. И молча терпела. Делала вид, что ничего не происходит. Каждое утро улыбалась за завтраком, провожала мужа на работу, вместе с ним принимала гостей, ходила на благотворительные вечера и семейные мероприятия, прекрасно понимая, что после некоторых «командировок» он возвращается не только с работы. Когда правда всё-таки раскрылась, для Чарли она стала настоящим потрясением. Он не мог простить не только отца, он долго не мог понять и мать. Ему казалось невозможным жить рядом с человеком, который столько лет предавал тебя, продолжать улыбаться и строить «счастливую» семью. Ричард же с того самого дня, когда сын узнал правду, не прекращал попыток вернуть его доверие. Мужчина бесконечно извинялся, предлагал проводить больше времени вместе, приглашал его на бейсбольные матчи, пытался говорить откровенно, организовывал семейную терапию и даже признавал, что никакие слова уже не смогут оправдать того, что он сделал, однако все эти попытки неизменно разбивались о равнодушие Чарли, который никогда не устраивал скандалов, никогда не повышал голос и не бросался обвинениями, но отвечал настолько холодно и отстранённо, что между ними постепенно выросла стена, оказавшаяся прочнее любой кровной связи. Ричард медленно поднял взгляд на сына. — Ты не пострадал? — Нет. — Ты ничего больше не заметил? — Нет. Снова короткие ответы, без единого лишнего слова. Ричард хотел сказать что-то ещё. Это было видно по тому, как он едва заметно вдохнул и задержал взгляд на лице Чарли. Хотел спросить, как прошёл концерт, сказать, что рад видеть его, или просто завести разговор, который не касался угроз, службы и мёртвых птиц. Но Чарли уже отвернулся. — Я пойду к себе. Он произнёс это и не дожидаясь ответа, поднялся по лестнице на второй этаж. Ричард остался стоять в холле, стараясь не касаться торчащей стрелы с выжженными буквами K.K. Когда шаги сына стихли за дверью комнаты, он тяжело опустил голову. Жена тихо подошла к нему и осторожно коснулась его плеча. — Он когда-нибудь тебя простит. Ричард долго молчал, потом едва заметно покачал головой. — Нет, Кэтрин…Я не смог защитить собственную семью даже от самого себя, а теперь кто-то решил напомнить мне, что может добраться до неё.

***

На следующий день дом Качадурянов казался непривычно тихим. Ещё с самого утра Франклин уехал на работу, пообещав вечером сразу заехать в офис за Евой, потому что они были приглашены на ужин к старым друзьям семьи, с которыми поддерживали отношения уже много лет. Маленькую Селию отвезли в детский сад ещё до восьми утра, и до самого вечера она должна была оставаться там, ожидая, пока родители заберут её по дороге в гости. А Бонни, с которой Ева практиковала свободный выгул, возвращалась домой ближе к ночи. Впервые за долгое время огромный дом полностью принадлежал Кевину. Он медленно прошёлся по пустым комнатам, машинально прислушиваясь к непривычной тишине. Не было звона посуды с кухни, не слышалось, как Ева тихо напевает себе под нос во время уборки, не раздавался голос Селии, которая обычно без остановки рассказывала о чём-то своём, перескакивая с одной мысли на другую быстрее, чем взрослые успевали её понять. Кевин остановился у окна, выходившего во двор. В глубине участка, почти у самой линии деревьев, стояли несколько соломенных мишеней, потускневших от дождей и времени. Возле деревянного навеса висели луки, аккуратно убранные в чехлы, а рядом лежали колчаны со стрелами. Всё это было частью его привычной жизни с самого детства. Он не помнил, когда впервые взял в руки лук, зато прекрасно помнил ощущение, возникавшее в тот момент, когда тетива срывалась с пальцев, а стрела бесшумно рассекала воздух. Долго не раздумывая, он взял в руки телефон. Элайза ответила почти сразу. — Привет… Стоило ему услышать её голос, как выражение его лица стало чуть мягче. — Чем занимаешься? — Ничем. Рисую. — Приезжай ко мне. На другом конце наступила короткая пауза. — Сейчас? — Да. — Что будем делать? Кевин бросил взгляд в окно. — Научу тебя стрелять. Элайза негромко рассмеялась. — Это звучит очень опасно. — Только если будешь спорить со мной. — Тогда постараюсь не спорить. — Постарайся. Он повесил трубку не попрощавшись, как делал это всегда. Через сорок минут раздался звонок в дверь. Открыв её, Кевин увидел Элайзу, закутанную в длинное тёмное пальто и широкий шерстяной шарф, из-под которого выбивались пряди её светлых волос. От холодного воздуха её щёки слегка порозовели, а на глазах выступали слёзы. — Привет. Элайза улыбнулась так, словно не видела его несколько недель, хотя с их последней встречи прошло совсем немного времени. — Привет. Кевин молча отступил, пропуская её внутрь. Девочка сняла пальто, аккуратно повесила его на вешалку и с любопытством огляделась. — Здесь так тихо… — Потому что никого нет. — Совсем? — До ночи. Она удивлённо подняла брови. — То есть весь дом только наш? — Именно поэтому я тебя и позвал. На её лице появилась лукавая улыбка. — А я уже начала придумывать себе разные причины… Кевин тихо усмехнулся, покачал головой и сделал один короткий шаг вперёд, сокращая и без того небольшое расстояние между ними. Элайза вопросительно подняла глаза, собираясь что-то сказать, как он без лишних слов крепко обхватил её лицо ладонью, сжимая пальцами её холодные щёки. Жест получился совсем не деликатным, а даже властным, и от неожиданности она тихо выдохнула, глядя на него широко распахнутыми глазами. Он несколько секунд молча удерживал её взгляд, словно намеренно заставляя ждать, а затем наклонился и поцеловал. Поцелуй длился недолго, но был уверенным и глубоким. Уже отстраняясь, он легко прихватил зубами её нижнюю губу, оставив после себя лишь приятное покалывание, от которого по спине Элайзы пробежала тёплая дрожь , на что она невольно простонала. Девочка инстинктивно потянулась за ним, не желая, чтобы этот момент заканчивался так быстро. Её пальцы уже успели коснуться его рукава, а губы почти нашли его губы, но Кевин, едва ухмыльнувшись краешком рта, поспешил на второй этаж, оставив Элайзу стоять посреди прихожей с непониманием в глазах. Она проводила его взглядом, машинально коснувшись кончиками пальцев своей губы в том месте, где секунду назад почувствовала его лёгкий укус, и покачала головой, понимая, что этот человек каким-то удивительным образом умел быть одновременно жестоким и нежным. Кевин же прекрасно понимал, что делает. Он знал её слишком хорошо, чтобы не заметить, как она каждый раз тянулась за ним, стоило ему прервать поцелуй первым. Он видел, как на долю секунды в её глазах мелькало детское разочарование, как она машинально делала полшага навстречу, надеясь украсть ещё одно мгновение, ещё один поцелуй, ещё несколько секунд рядом с ним. Ему приносило удовольствие оставлять её в таком подвешенном состоянии, оставлять нуждающейся в нём. Элайза слышала, как наверху открылась дверь его комнаты, как что-то с глухим стуком упало на пол, и как он недовольно пробормотал себе под нос что-то неразборчивое, перебирая вещи в шкафу. Через минуту Кевин снова появился на лестнице, держа в руках тёмно-синюю ветровку. Он молча остановился перед Элайзой и протянул куртку. — Надевай. Она удивлённо моргнула. — У меня же есть пальто. — В нём будет неудобно стрелять. — Почему? — Потому что оно длинное, жёсткое и сковывает плечи. Ты даже тетиву нормально не натянешь, — раздраженно фыркнул Кевин, словно объяснял самую очевидную вещь в мире. — Надевай, Элайза. Девочка сняла свою плечевую сумку и положила на пуфик у входа. Кевин дождался, пока она освободит руки, затем сам встряхнул ветровку, придерживая её за воротник. — Давай. Она шагнула ближе. Сначала просунула одну руку в рукав, потом другую, а Кевин слегка приподнял куртку за плечи, помогая ей надеть её. Когда ткань мягко легла на её плечи, он привычным движением расправил воротник, чтобы тот не загнулся внутрь, после чего застегнул молнию почти до середины груди, на что Элайза тихо рассмеялась. — Ты сейчас ведёшь себя как моя мама. — Нет. — Тогда как кто? — Как человек, который не хочет потом слушать, что ты простудилась и слегла с температурой. Элайза опустила взгляд. Ветровка оказалась ей заметно велика. Рукава почти полностью скрывали кисти, плечи свободно спадали вниз, а подол доходил почти до середины бедра. От ткани исходил еле уловимый запах, безошибочно принадлежавший Кевину. Девочка осторожно провела ладонью по рукаву. — Она пахнет тобой. Кевин замер на мгновение, потом отвёл взгляд и коротко ответил: — Это потому, что она моя. Элайза, привыкшая к его колкостям и грубостям , лишь шире улыбнулась. Да, Кевин не говорил красивых слов, не умел выражать чувства так, как это делали другие, зато всегда думал о важных вещах: чтобы ей не было холодно, чтобы ей было удобно держать лук или чтобы тяжёлая ткань пальто не мешала движениям. Это так умиляло Элайзу , что это значило для неё намного больше, чем классическое проявление любви через слова. Девочка несколько раз повернулась перед большим зеркалом в прихожей, пытаясь привыкнуть к новому ощущению. Ветровка сидела на ней совсем не так, как сидела бы на своём хозяине. На её хрупкой фигуре она выглядела немного нелепо, словно девочка тайком надела одежду старшего брата. Элайза тихо рассмеялась и закатав рукава, подняла глаза на Кевина. Он молча разглядывал её с ног до головы. Парень не мог понять, почему ему так сильно нравится то, как она выглядит в его одежде. Возможно, дело было в том, что просторная ветровка делала Элайзу ещё более хрупкой, подчёркивая тонкие запястья, маленькие ладони и то, насколько она была беззащитной. Кевину нравилось погружаться в это завораживающее зрелище её абсолютной, детской беззащитности. Ему нравилось это ощущение власти: осознавать, что при желании он мог бы запросто схватить её за её тонкие запястья , обездвижить и задушить – и её хрупкое тело не смогло бы оказать никакого сопротивления. От этого контраста у Кевина замирало сердце: осознавать, что перед ним человек, который всецело зависит от его доброй воли. Мысль о том, что он может просто запереть Элайзу здесь, где её нежная кожа и испуганный шёпот останутся только для него, кружила голову. Они были дома одни, и эта тишина вокруг подчёркивала безграничность его власти над её беззащитным существом. Мальчик мог бы сделать с ней всё, что захочет. Но причинять ей боль в его планы не входило. Ему вовсе не нужно было разрушать эту хрупкость , ему было достаточно самого знания о том, что он способен на это, и сладостного трепета, который рождался на самом краю этой безумной бездны. Наконец, выйдя из своих мыслей, Кевин медленно сократил разделяющее их расстояние, двигаясь бесшумно и неотвратимо, словно хищник, который уже занес лапу над добычей. Его ладонь легла на её шею сзади, туда, где под волосами начинался затылок, туда, где хрупкие шейные позвонки плавно переходили в основание черепа, а кожа была невероятно тонкой и горячей. Кевин не просто коснулся её – его пальцы вплелись в мягкие пряди волос и уверенно, властно легли на эту уязвимую зону. Сначала он нажал чуть сильнее, заставляя её ощутить всю тяжесть и непоколебимость своей руки, а затем медленно, с тягучей лаской, прошёлся большим пальцем по позвоночнику и чувствительной коже за ухом. Каждый миллиметр этого прикосновения кричал о безраздельном превосходстве: Элайза была перед ним как на ладони, открытая, трепещущая и беззащитная перед любым его импульсом. От этого уверенного, собственнического давления на затылок Элайза едва слышно выдохнула, безвольно запрокидывая голову назад. Вся её крошечная фигурка в мешковатой ветровке превратилась в сплошной послушный отклик на его прикосновения. Не пытаясь сопротивляться или даже задавать вопросов, подчиняясь самой своей природе и той животной зависимости, что возникла между ними, она качнулась за его рукой. Продолжая мягко, но не оставляя никаких шансов на побег, сжимать и поглаживать её затылок, Кевин плавно повел её вперед. Она шла за ним без малейшего протеста, покорно и бездумно доверяя каждому его шагу, пока они не приблизились к стеклянной двери, ведущей на задний двор. — Почему ты так смотрел на меня всё это время? Кевин пожал плечами так непринуждённо, словно вопрос не имел никакого значения. — Просто… Он на секунду запнулся, что случалось с ним крайне редко. — Тебе идёт. Элайза тихо засмеялась. — Кевин, она мне размера на три больше. — Я знаю. — Тогда что именно мне идёт? Он ещё раз посмотрел на неё, задержав взгляд всего на мгновение дольше, чем собирался. — То, что она моя. Элайза почувствовала, как её щёки слегка потеплели. Она опустила глаза на слишком длинные рукава, осторожно вдохнула запах ткани, в котором всё ещё смешивались еле уловимый аромат его парфюма и запах его кожи , после чего подняла взгляд обратно на Кевина. — Тогда я, пожалуй, не буду торопиться её возвращать. В уголке его губ мелькнула незаметная ухмылка. — Я и не просил. За стеклянной дверью уже виднелся осенний двор, залитый бледным дневным светом, голые ветви деревьев медленно покачивались под холодным ветром, а в дальнем конце участка терпеливо ждали мишени. Только оказавшись у двери, Кевин наконец убрал руку с её шеи, взялся за ручку и приоткрыв дверь, негромко сказал: — Пойдём. Посмотрим, получится ли из тебя хоть сколько-нибудь приличный лучник. — То есть ты уже заранее уверен, что не получится? Он бросил на неё короткий взгляд через плечо. — Я этого не говорил. — Но подумал. На этот раз он даже не стал спорить. Лишь едва заметно усмехнулся и первым вышел на улицу. Стеклянная дверь тихо закрылась за их спинами, и прохладный осенний воздух сразу коснулся юных лиц. Солнце уже было низко, окрашивая двор мягким золотистым светом, который цеплялся за голые ветви деревьев и длинными полосами ложился на дорожки стриженного газона. Элайза невольно остановилась. Она впервые оказалась здесь и теперь медленно, с неподдельным любопытством, рассматривала всё вокруг. Участок оказался намного больше, чем представлялся с улицы. Дом словно раскрывался с другой стороны, совершенно иначе. За аккуратно подстриженными кустарниками начиналась просторная лужайка, плавно уходившая к высоким соснам, за которыми уже темнел лес. Возле террасы стояла небольшая деревянная беседка с кирпичной печью и зоной барбекю. На длинном столе лежал сложенный клетчатый плед, а на одном из кресел небрежно висела детская розовая кофта, которую, судя по всему, не успели убрать. Рядом с террасой стояли два широких кресла из ротанга. На их спинках были наброшены толстые шерстяные пледы, а между ними располагался небольшой столик с забытым стаканом, в котором ещё лежала горсть цветных мелков. Элайза медленно пошла дальше. На газоне она заметила яркий детский мяч, маленький пластиковый самокат, кукольную коляску с сидящим внутри плюшевым кроликом и несколько разноцветных формочек для песка, которые кто-то так и оставил возле клумбы. Чуть дальше под старым клёном висели качели, украшенные выцветшими ленточками, а на нижней ветке кто-то привязал маленький деревянный скворечник, расписанный детской рукой разноцветными цветами. Элайза остановилась возле маленького трёхколёсного велосипеда с прикреплённой к рулю синей ленточкой. — А сколько у тебя вообще детей в семье? Кевин поднял бровь. — Детей? Она тихо рассмеялась, поняв, как неловко прозвучал вопрос. — Ну… братьев и сестёр. — Нас двое. Он поправил ремень колчана. — Ты и… — Селия. Он ровным голосом произнёс имя сестры, без той теплоты, которую Элайза почему-то ожидала услышать. — Судя по игрушкам, она здесь проводит всё свободное время. Кевин бросил короткий взгляд на разбросанные по газону вещи. — Она разбрасывает их везде. — А убирает кто? — Обычно мама. — А ты не помогаешь? Он посмотрел на неё так, словно вопрос показался ему странным. — Нет. — Совсем? — Это не мои игрушки. Она тихо засмеялась. — Ты ужасный старший брат. Кевин пожал плечами. — Возможно. — Но ты же её любишь? Кевин остановился возле деревянной стойки, где висели луки, снял один из них с крючка и только потом спокойно произнёс: — Нет. Ответ прозвучал настолько буднично, что Элайза даже не сразу поняла, что ослышалась. — Что? Он натянул тетиву, проверяя её натяжение. — Я не люблю детей. — Она ведь не просто ребёнок. Она твоя сестра. Кевин несколько секунд молчал, потом негромко усмехнулся, но в этой усмешке совсем не было веселья. — Именно поэтому всё сложнее. Иногда мне кажется, что родители изначально мечтали не обо мне. Они мечтали именно о ней. Элайза лишь молча слушала. — Поэтому нет… Я не ненавижу Селию. Это было бы слишком просто. Она меня просто раздражает. Кевин закинул колчан на плечо и направился к мишеням. — Пойдём. Ты приехала сюда не для того, чтобы слушать мои семейные проблемы. Элайза несколько секунд недоуменно смотрела ему вслед. — Знаешь… мне кажется, ты несправедлив к ней. Кевин даже не поднял головы. — И почему же? — Она ведь ничего тебе не сделала. Он вставил стрелу на тетиву и проверил, ровно ли легло оперение. — Ты ничего не знаешь. — А ты знаешь? — Достаточно. Элайза медленно покачала головой. — Нет, Кевин. Мне кажется, ты знаешь только то, что она родилась в тот момент, когда тебе было очень больно. Она осторожно подошла ближе, стараясь не давить, а достучаться до него. — Ты говоришь о ней так, словно это она виновата в том, что происходит между тобой и мамой. — Я такого не говорил. — Но именно это я слышу. — Конечно. Ты всегда слышишь то, чего никто не говорил. — Потому что люди как ты, прячут настоящие слова за ложью. Кевин отвёл взгляд в сторону леса. Холодный ветер едва заметно шевелил верхушки сосен, а где-то совсем рядом поскрипывали качели, медленно раскачиваясь сами по себе. Элайза продолжила уже гораздо тише: — Кев… Селия еще совсем малышка. Она ещё даже не понимает, что такое ревность, чувство несправедливости или родительские ошибки. Она просыпается утром и думает о том, во что сегодня будет играть, какие мультики посмотреть и какие конфеты выпросить у мамы. Она не просила, чтобы её родили позже тебя. Не просила, чтобы мама любила её иначе. Не просила оказаться в центре того, что болит у тебя. Кевин молчал, но девочка видела, как напряглась его челюсть. — Представь, что однажды она вырастет и осознает, что её старший брат всю жизнь сердился на неё просто за то, что она появилась на свет. Как ты думаешь… она поймёт почему? — Мне всё равно. — Нет. Он поднял на неё холодный взгляд. — Что “нет”? — Тебе не всё равно. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. — Ты очень хочешь, чтобы тебе было всё равно, но это разные вещи. — Ты опять решила, что знаешь меня лучше чем я? — Просто мне кажется, что ты ужасно устал носить в себе этот груз. Кевин отвернулся. — Не начинай. — Почему? — Потому что ты сейчас скажешь, что нужно простить всех, обнять сестру, стать счастливой семьёй и жить долго и счастливо. Элайза неожиданно рассмеялась, на что Кевин вопросительно поднял взгляд. — Нет, я не настолько наивная. Я не прошу тебя её полюбить сегодня. И завтра не прошу. Я вообще не могу требовать от тебя чувств. Но… не наказывай ребёнка за то, что сделали взрослые. Кевин долго ничего не отвечал, а потом медленно опустил взгляд на стрелу в своих руках. — Иногда она прибегает ко мне с рисунками. Мальчик говорил так, будто сам удивлялся собственным воспоминаниям. — Стоит рядом минут по десять и ждёт, пока я посмотрю. А если я говорю: «Угу», она улыбается так, будто выиграла в лотерею…Меня это раздражает. Элайза смотрела на него очень внимательно, считывая каждую эмоцию его лицо. — Нет. Кевин нахмурился. — Что опять “нет”? — Мне кажется, тебя раздражает совсем не это. Элайза ещё несколько секунд молча смотрела на него. Она не пыталась подобрать новых слов, потому что чувствовала, что сейчас они уже ничего не изменят. Всё, что можно было сказать, уже прозвучало. Иногда человеку нужны не объяснения, а чувство , что рядом с ним кто-то остаётся, даже когда он демонстрирует самые неприглядные стороны себя. Она медленно подошла к нему и осторожно обняла. Её руки спокойно легли ему на спину, а щёка прижалась к его груди, сквозь плотную ткань кофты улавливая размеренный стук сердца. Она чувствовала, как прохладный осенний ветер перебирает кончики её волос, а он продолжал стоять неподвижно, словно не понимая, что делать дальше. Первые несколько секунд Кевин никак не отреагировал. Его руки так и остались опущенными вдоль тела. Он не обнял её в ответ, вообще не сделал ни единого движения. Ему казалось странным и непривычным, что кто-то обнимает из чувства нежности к нему. Он давно отвык от подобных прикосновений. В детстве ему казалось, что стоит потерпеть ещё немного, и однажды мама обнимет его так же, как обнимала Селию. Потом он перестал ждать. Намного легче было убедить себя, что подобные вещи ему вообще не нужны. Но сейчас, когда Элайза молча стояла рядом, не требуя ответа, не пытаясь исправить его и не произнося ни одного нравоучительного слова, внутри него произошло что-то странное. Словно туго затянутый узел, который годами не давал свободно вдохнуть, впервые слегка ослаб. Он медленно выдохнул, так глубоко, что сам этому удивился. И только после этого его руки, будто преодолевая какое-то внутреннее сопротивление, так же медленно поднялись. Он осторожно обнял Элайзу в ответ. Так, словно заново учился чему-то, что когда-то давно забыл. Элайза сразу почувствовала это, но ничего не сказала. Лишь чуть сильнее прижалась к нему, позволяя этой тишине говорить вместо неё. Кевин закрыл глаза, давая себе утонуть в моменте. Некоторые раны невозможно залечить разговорами. Их нельзя вылечить логикой, нельзя заставить исчезнуть силой воли или привычным холодным безразличием. Они остаются внутри, становясь частью человека, пока однажды не появляется кто-то, кто не пытается их вскрыть, а просто остаётся рядом достаточно долго, чтобы они начали затягиваться сами. Для парня это чувство было новым. Кевин просто-напросто не привык чувствовать себя спокойнее. Будто внутри него наконец перестал бесконечно звенеть какой-то натянутый провод. Он осторожно опустил подбородок ей на макушку, чувствуя сладкий запах её волос, и впервые за всю жизнь позволил себе просто постоять неподвижно, не думая ни о прошлом, ни о том, что будет дальше. Кевин чувствовал, что некоторые части его души, которые он давно считал безвозвратно сломанными, всё ещё способны срастись, если рядом будет Элайза, которая не боится его тёмных сторон. Девочка слегка улыбнулась, не поднимая головы. — Видишь, это было не так страшно. Кевин тихо фыркнул. — Не делай из этого привычку. — Поздно. — Почему? Она чуть крепче прижалась к нему и с улыбкой ответила: — Потому что теперь я знаю, что ты не оттолкнешь меня. Он закатил глаза, хотя она этого не видела. — Ты делаешь слишком далеко идущие выводы. — Возможно. Она подняла голову и посмотрела на него снизу вверх. — Но знаешь… мне кажется, тебе очень не хватало, чтобы кто-нибудь просто был на твоей стороне. Кевин не ответил, потому что впервые за долгое время не нашёл ни одной колкой фразы, которая прозвучала бы убедительнее, чем её простые слова. Затем, он первым нарушил тишину. Он негромко кашлянул, понимая, что позволил этому моменту затянуться дольше, чем собирался, затем слегка похлопал Элайзу ладонью по спине и осторожно высвободился из её объятий. — Всё, достаточно, — сказал мальчик с привычной сдержанностью, хотя голос звучал заметно спокойнее, чем несколько минут назад. — А то ты так и останешься сентиментальной, а стрелять не научишься. Элайза подняла на него глаза и с улыбкой скрестила руки на груди. — Боишься, что я тебя сейчас ещё раз обниму? — Нет. — Тогда чего? — Того, что через полчаса начнёт темнеть, а ты до сих пор не научишься попадать даже в мишень. — Ну давай, учи. Он развернулся и неторопливо направился к площадке для стрельбы. Возле дальнего края участка, где газон постепенно переходил в полосу высоких сосен, на деревянных стойках были закреплены три круглые соломенные мишени. Их поверхность была испещрена десятками старых отверстий от стрел. Чуть в стороне стоял широкий деревянный верстак, на котором лежали запасные тетивы, восковая смазка, перчатки для стрельбы и аккуратно разложенные инструменты. Было заметно, что этим местом пользовались регулярно и за ним тщательно ухаживали. Пока Кевин доставал новые стрелы из колчана, Элайза, ожидая его, машинально провела рукой по тем, что уже лежали на деревянном столе. Она осторожно перебирала их, с тем же вниманием, с каким рассматривала книги в библиотеке или старые фотографии, замечая детали, на которые большинство людей даже не взглянуло бы. В какой-то момент её внимание привлекли две небольшие буквы, выжженные на древке чуть ниже оперения. K.K. Она подняла одну из стрел ближе к лицу. Тёмные инициалы были не нарисованы, а именно выжжены в древесине. Линии получились удивительно ровными и глубокими, мастер специально подбирал температуру и силу нажима, чтобы дерево не растрескалось, а лишь слегка потемнело. На фоне светлого ясеня буквы выглядели очень аккуратно и благородно. — Какие красивые… Кевин поднял голову. — Что? Она повернула стрелу так, чтобы он увидел. — Твои инициалы? — Да. — Мне очень нравится, как они сделаны. Элайза снова осторожно провела большим пальцем по выжженным буквам. — Такие… аккуратные. — Родители заказали весь комплект у мастера,на прошлое Рождество . Он сделал лук, колчан и выжег инициалы на каждой стреле. — Это очень красиво. Круто когда вещи, сразу выдают, что они принадлежат конкретному человеку. — Так и должно быть. Элайза вопросительно посмотрела на него, на что он пожал плечами. — Мне вообще не нравится, когда кто-то берёт то, что принадлежит мне,— договорив, он перевёл взгляд на Элайзу и задержал его чуть дольше, чем требовалось. Девочка сразу поняла, что речь уже давно не о стрелах, и уголки её губ медленно приподнялись. — Это сейчас была угроза? — Предупреждение. — Для кого? — Для тебя и всех остальных. Тихо рассмеявшись , она лишь покачала головой. — Знаешь… иногда ты говоришь такие вещи с совершенно серьёзным лицом, что я не понимаю, шутишь ты или нет. Кевин забрал у неё стрелу, которую она всё ещё держала в руках, и, вставляя её в тетиву, негромко ответил: — Если уж что-то стало моим, я предпочитаю, чтобы у окружающих не возникало желания это оспаривать. Элайза почувствовала, как её щёки слегка потеплели. Она прекрасно понимала, что за этими словами скрывается его собственнический характер, который временами её одновременно смущал и необъяснимо трогал. В ответ она улыбнулась и тихо произнесла: — Тогда тебе очень повезло. — Почему? Она посмотрела ему прямо в глаза. — Потому что я и не собиралась принадлежать кому-то ещё. Кевин удовлетворенно хмыкнул и положил лук на стол. — Прежде чем ты вообще возьмёшь стрелу, запомни одну вещь. — Какую? — Лук не любит суету. Она вопросительно нахмурилась. — Это ещё что значит? — Это значит, что если будешь дёргаться, нервничать и пытаться попасть любой ценой, промахнёшься. Каждый раз. Он говорил спокойно, без нравоучительного тона, объясняя что-то давно для себя очевидное. — Большинство новичков думают, что главное в стрельбе это руки. На самом деле главное здесь голова. Если ты не можешь заставить себя замереть хотя бы на несколько секунд, стрелять нормально не получится. Неожиданно серьёзная Элайза внимательно слушала, понимающе кивая головой. Кевин несколькими привычными движениями проверил тетиву. Его пальцы работали быстро и уверенно, выдавая человека, который повторял этот ритуал сотни раз. Девочка наблюдала за ним с неподдельным интересом. — Ты выглядишь так, словно родился с ним в руках. Он протянул ей лук. — Держи. Элайза осторожно приняла его обеими руками и сразу удивлённо рассмеялась. — Он тяжелее, чем кажется. — Через пять минут перестанешь замечать. Она подошла к линии стрельбы, стараясь повторить позу, которую только что видела у него, и неуклюже подняла лук. — Ноги. Недоуменно опустив взгляд, Элайза спросила у Кевина: — Что с ними? — Они стоят как попало. — А… Она переставила ноги. Кевин несколько секунд молча наблюдал. — Нет. Левую чуть вперёд. — Теперь лучше? Мальчик медленно обошёл её по кругу, оценивая положение корпуса. Потом подошел ближе к ней, легко коснулся носком своего ботинка её ботинка и сам чуть поправил положение её стопы. — Вот так. — Теперь попробуй ещё раз. Она глубоко вдохнула, сосредоточенно подняла лук и натянула тетиву настолько, насколько хватило сил и стрела сорвалась. Пролетела несколько метров и воткнулась в землю далеко перед мишенью. Элайза несколько секунд смотрела на неё, потом перевела взгляд на Кевина. — Ну… Он сделал несколько шагов и остановился прямо за её спиной. Элайза почувствовала его ещё до того, как он коснулся её. — Не двигайся, — негромко сказал Кевин и она послушно замерла. Кевин медленно протянул руки вперёд. Сначала его ладонь спокойно легла поверх её левой кисти, которой она удерживала рукоять лука. — Слишком крепко держишь. Он слегка разжал её пальцы своими. — Если будешь так сжимать рукоять, начнёшь бороться с луком вместо того, чтобы работать вместе с ним. Его голос звучал ровно и спокойно, без привычной насмешки. Затем он взял её правую руку, лежавшую на тетиве, и чуть приподнял локоть. — Выше. Она послушно позволяла ему двигать её руки так, как было нужно. Его грудь едва заметно касалась её спины, когда он наклонился, чтобы посмотреть вдоль линии стрелы. Он был значительно выше, поэтому ей пришлось совсем немного запрокинуть голову назад, чтобы увидеть его лицо боковым зрением. — Не смотри на меня. — А если сильно хочется? — Тогда никогда не попадёшь. Она тихо фыркнула и снова перевела взгляд на мишень. Кевин положил ладонь ей на плечо. — Расслабь его. Она попыталась. — Нет… не настолько. Его пальцы медленно скользнули чуть ниже, легко поправляя положение руки. — Вот так. Кевин говорил тихо, у самого её уха, потому что другого способа объяснить не было. От того, что его голос звучал непривычно близко, Элайза чувствовала, как от каждого спокойного замечания почему-то становится труднее сосредоточиться именно на стрельбе. Кевин же, наоборот, выглядел полностью поглощённым процессом. Он слегка развернул её корпус, чуть поправил положение ног , а затем снова положил свои ладони поверх её рук. — Теперь ничего не меняй. Элайза глубоко вдохнула. Его правая рука всё ещё лежала поверх её пальцев на тетиве. — Теперь медленно натяни. Они сделали это вместе. Элайза почувствовала, как тетива становится всё туже, а мышцы рук начинают напрягаться. Кевин не убирал своих ладоней. Он лишь незаметно направлял каждое её движение, позволяя ей самой ощущать, как должен двигаться лук. — Не торопись. Она задержала дыхание. — Смотри только в центр. Девочка сосредоточилась на маленьком чёрном круге в середине соломенной мишени. Кевин несколько секунд молчал, а потом тихо произнёс: — Теперь отпускай. Их пальцы одновременно разжались. Тетива с коротким глухим звуком сорвалась вперёд. Стрела стремительно рассекла холодный воздух и через мгновение со стороны мишени раздался отчётливый глухой удар. Она вошла почти точно в центр. Элайза широко распахнула глаза. — Я… попала? Кевин медленно убрал руки и посмотрел на мишень. В уголке его губ появилась едва заметная улыбка. — Нет. Она удивлённо повернулась к нему. — Что? Он спокойно встретил её взгляд. — Мы попали. На секунду Элайза замолчала, а потом её лицо озарила такая искренняя улыбка, что Кевин поймал себя на мысли, что смотреть на неё в этот момент ему нравится едва ли не больше, чем на стрелу, идеально вошедшую в центр мишени. Теперь Элайза стояла одна, по-прежнему держа в руках лук, а он внимательно наблюдал за ней, словно пытаясь понять, сколько из того, что он только что показал, осталось не только в памяти, но и в мышцах. Потом Кевин кивнул в сторону мишени. — Теперь сама попробуй. Элайза перевела на него взгляд и чуть прищурившись, улыбнулась: — А что мне будет, если я попаду? Кевин спокойно встретил её взгляд, и на его лице не дрогнул ни один мускул. — Увидишь. — Это нечестно. — Почему же? — Потому что теперь мне ужасно интересно. — Значит, мотивация появилась. Элайза закатила глаза, но улыбка никуда не исчезла. Девочка снова повернулась к мишени. На этот раз никто не поправлял её руки. Никто не направлял лук и не подсказывал, как поставить ноги. Она несколько секунд стояла как слепой котёнок, вспоминая каждое движение, которое всего минуту назад показывал ей Кевин. Она незаметно выровняла плечи, слегка ослабила хватку на рукояти, глубоко вдохнула и позволила воздуху медленно выйти из лёгких. Элайза смело натянула тетиву. На этот раз её движения уже не выглядели случайными. Они стали значительно увереннее. Кевин молча наблюдал и ничего не говорил, не хотел сбивать её. Через мгновение стрела сорвалась вперёд. Она вошла в мишень совсем рядом с центральным кругом. Элайза резко обернулась, её глаза буквально светились. — Видел?! Кевин лишь спокойно кивнул. — Неплохо. Она театрально нахмурилась. — И это всё? — Для первого самостоятельного выстрела более чем. Она довольно улыбнулась и почти сразу потянулась за следующей стрелой. Теперь ей уже не терпелось попробовать снова. Со второй стрелой она целилась немного дольше. После короткого звука сорвавшейся тетивы, стрела снова вошла в мишень, ещё ближе к центру. Кевин едва заметно приподнял бровь. Совпадение? Он промолчал. Элайза, кажется, тоже перестала воспринимать происходящее как игру. Она уже не смеялась между выстрелами, не оглядывалась на него каждую секунду, не спрашивала, правильно ли держит лук. Всё её внимание оказалось приковано к мишени. Она вытянула третью стрелу. Кевин смотрел уже не столько на мишень, сколько на Элайзу. На то, как сосредоточенно она прикусывает внутреннюю сторону щеки, когда целится, как ветер время от времени сдвигает прядь волос ей на лицо, а она терпеливо сдувает её, не опуская лука. Раздался ещё один удар. Третья стрела легла почти вплотную к двум предыдущим, на что Кевин тихо усмехнулся. — Это уже начинает раздражать. — Почему? — Потому что обычно люди учатся дольше. — Это комплимент? Кевин пожал плечами. — Не привыкай. Но несмотря на привычную сдержанность, внутри он испытывал чувство, которого давно не испытывал рядом с кем-либо. Ему было по-настоящему приятно наблюдать за тем, как у неё получается. Он ожидал, что ему придётся по нескольку раз исправлять каждую её ошибку, терпеливо повторять одни и те же замечания и убеждать её не торопиться, однако Элайза удивительно быстро схватывала всё, что он показывал. Это не могло его не удивлять. И вопреки собственной привычке скрывать эмоции, после каждого удачного выстрела он машинально переводил взгляд на неё, ожидая увидеть её милую реакцию. А она каждый раз сначала смотрела на мишень, потом сразу искала глазами его. Не потому, что сомневалась в себе, а потому, что ей было важно увидеть именно его одобрение. И каждый раз, когда Кевин едва заметно кивал или коротко произносил своё сдержанное «умница», её лицо озаряла такая искренняя, детская радость, что он невольно ощущал удовлетворение, совершенно не похожее на привычное чувство собственного превосходства. Ему неожиданно понравилась мысль о том, что что-то хорошее у неё получилось именно потому, что этому её научил он. Когда последняя стрела снова легла почти в самый центр мишени, Кевин подошел к ней сзади. — Ну надо же, — прошептал он ей на ухо, касаясь губами растрепавшихся волос. — Какая у меня меткая ученица. Помнишь моё обещание? — Ни на секунду не выпускала из головы, — прошептала Элайза , разворачиваясь и опуская лук. Она задрала голову, глядя на него снизу вверх, с тенью затаенного трепета во взгляде. Кевин заглянул ей в глаза, чуть улыбнулся краешком рта и произнёс: — Умница. А теперь – твой обещанный приз. Его губы накрыли её губы в глубоком, жарком поцелуе. Элайза тихо вздохнула прямо в его рот, инстинктивно подавшись навстречу и цепляясь пальцами за его рукав. Но уже через несколько секунд Кевин резко отстранился, оставляя её губы разомлевшими и осиротевшими. Не давая опомниться, он перехватил её запястье своей большой ладонью и уверенно потащил за собой в дом. Вокруг стояла кромешная тьма: в комнатах не горела ни единая лампа, а уличные фонари в этот час ещё не включили. Они ворвались в темноту его комнаты. Кевин захлопнул дверь, отрезая остатки внешнего мира. — Снимай ветровку, — тихо, но безапелляционно скомандовал он. Элайза послушно замерла, спуская с плеч объёмную ткань и оставляя на себе лишь тонкую майку. В прохладном воздухе комнаты её кожа тут же покрылась мурашками. — А теперь подними руки вверх, — последовал новый приказ. Элайза не задала ни единого вопроса. Её существование в этот момент строилось на этом сладком, наркотическом подчинении. Ей безумно нравилось слушаться его, растворяться в его воле, чувствовать себя глиной в его руках. Она послушно подняла руки над головой. Кевин приблизился вплотную, шурша в темноте какой-то мягкой тканью , кажется, длинным шейным платком или поясом от халата. Быстрыми, уверенными движениями он перехватил её запястья над головой и туго затянул узел, фиксируя их. Элайза слабо качнулась, чувствуя, как беспомощность накрывает её с головой, отзываясь внизу живота тягучим теплом. Кевин склонился к ней и снова поцеловал, забирая всё её дыхание. Но стоило ей попытаться ответить, прижаться ближе, как он тут же отстранился, лишая её этого тепла. От этого контраста, от этой дразнящей игры кружилась голова. Мальчик отступил на пару сантиметров, наблюдая, как тяжело вздымается её грудь. Из горла Элайзы вырвался тихий, мучительный стон , она отчаянно хотела, чтобы он продолжил прикасаться к ней, чтобы прекратил эту пытку ожиданием. — Пора в постель, моя хорошая, — прошептал он в темноте, а затем слегка толкнул её , заставляя рухнуть на мягкую постель. Не теряя ни секунды, Кевин последовал за ней, тяжело наваливаясь сверху всем весом. Его горячие губы тут же нашли чувствительную кожу на её шее, оставляя влажные следы, переходящие от лёгких поглаживаний зубами к болезненным, но невероятно возбуждающим укусам. Его руки скользнули ниже, и ткань майки не стала преградой для его ладоней, которые начали беспрепятственно и властно оглаживать её вздымающуюся грудь. Каждый дюйм её кожи, к которому он прикасался, словно вспыхивал изнутри. Кевин двигался неспешно, наслаждаясь её полной беспомощностью и тем, как от каждого его прикосновения всё её тело дрожало в предвкушении. Элайза выгибалась навстречу этим дразнящим ласкам, не в силах сдержать тихие, срывающиеся с губ стоны. Но в какой-то момент, прямо посреди этого лихорадочного жара, перед взором Кевина неожиданно стали всплывать картины с недавней ночи – яркие, горячие воспоминания о Рамоне. В его мыслях промелькнуло сравнение: неуклюжая, трепетная, доверчивая неопытность Элайзы резко контрастировала с уверенным и хищным профессионализмом Рамоны. Ему даже не было стыдно за это сопоставление. Кевин вовсе не задумывался о том, что происходящее той ночью в полумَраке комнаты Рамоны было изменой Элайзе — эта мысль даже на секунду не закралась в его голову, его не волновало это ни на капельку. Но знать об этом Элайзе было не обязательным. Он резко замер, приподнявшись над её ожидающим продолжения телом. Его пальцы перестали ласкать её кожу, оставив руки связанными над головой. Внезапно в тишине комнаты прозвучал его лишенный прежней страсти голос. — Скажи, Элайза... — тихо произнес он, глядя на неё сверху вниз тяжелым, пронзительным взглядом. — Что ты будешь делать, если я исчезну? Ну, скажем , если мне придется уехать. На несколько лет. Элайза растерялась от неожиданности. Её дыхание сбилось, а в испуганных глазах отразилось непонимание , она хлопала ресницами, совершенно не улавливая, к чему он клонит и почему сейчас, когда всё её тело горело от желания, он заговорил о каком-то исчезновении. Кевин лишь хмыкнул, не дав ей ничего сказать и сказал: — Впрочем, плевать, что ты ответишь, — бросил он, склоняясь к её лицу так близко, что она чувствовала его дыхание на своих губах. — Если ты решишься рискнуть не дождаться меня... я всё равно разберусь. И с тобой, и с ним. Ты слышишь? В конце концов, ты всё равно будешь только моей. Парадоксальным образом эти жесткие, полные угрозы слова не испугали Элайзу. Напротив, от них по телу побежала новая волна лихорадочных мурашек. Мысль о том, что его собственнический контроль распространяется даже на её будущую жизнь, странным образом заводила её предела. Это в иной раз доказывало лишь то, что она принадлежала ему всецело и безраздельно, и что он никогда и никому её не отдаст. Её дыхание снова участилось, а связанное тело качнулось навстречу. В её расширенных от возбуждения зрачках читалось не страх, а мазохистическое желание . Элайза сдавленно выдохнула, чувствуя, как этот опасный мрак между ними возбуждает её сильнее любых нежных слов. Кевин ласкал её бедра, поднимаясь выше, его пальцы путались в ткани её белья, а поцелуи становились все более громкими и глубокими. Они были в шаге от того, чтобы сбросить последние остатки одежды, растворяясь в нарастающей волне страсти. И в этот самый момент внизу, в абсолютной тишине дома, повернулся ключ в замке. Хлопнула входная дверь и романтический туман страсти призрачно рассеялся в долю секунды, сменившись резким уколом адреналина. Кевин замер, так и не сняв кофту. Элайза широко раскрыла глаза, пытаясь высвободить руки. Из прихожей донеслись взволнованные, громкие голоса. — Ну слава богу, хоть скорая быстро приехала, — донесся до спальни встревоженный голос Евы. — Бедная Лора, так внезапно прихватило сердце прямо посреди ужина... У меня до сих пор руки трясутся. — Главное, что врачи уже с ней, в больнице ей помогут, — успокаивающе ответил Франклин, разуваясь. — Ладно, наконец мы дома. Положи Селию в кровать, а я поставлю чайник. Надеюсь, Кевин еще не спит, надо рассказать ему… Элайза в панике попыталась скинуть Кевина с себя, судорожно развязывая руки. Но Кевин не дал ей сбежать. Он удержал её за талию, прижимая к кровати, но вовсе не потому, что хотел гордо представить её семье. Ему было глубоко плевать на знакомство. Меньше всего на свете он желал впускать родителей в свой личный мир, устраивать эти неловкие семейные посиделки за чаем и выслушивать их расспросы. Но еще сильнее он не хотел другого – он до судорог не желал показывать им свою уязвимость. В их семье всегда считалось, что он парень закрытый, холодный, живущий только своими делами, учебой или компьютером. Родители привыкли видеть в нем непробиваемую стену, у которой нет и не может быть бурных эмоций, тайных желаний или уязвимости. И сейчас, если бы он начал панически прятать Элайзу, заталкивать её в шкаф или судорожно застегивать кофту, это бы значило одно – он попался. Это бы выдало, что у него, оказывается, есть чувства. А этого Кевин допустить не мог. Показать им, что он способен так сильно кем-то увлечься , а тем более показать , что у него есть чувство стыда, для него было равносильно слабости. Поэтому он остался сидеть на кровати, фиксируя руки Элайзы над её головой. Не для того, чтобы сказать «познакомьтесь», а чтобы заявить: «Да, она здесь. И что вы мне сделаете?». Он собирался встретить их с той же маской холодного безразличия, с которой жил всегда. Для Кевина было делом чести сохранить свой статус «непробиваемого кремня», а пытаться судорожно распутывать ткань означало бы устроить панику и выглядеть глупо. — Кевин, ты не спишь? У нас тут такое приключилось... — дверь комнаты приоткрылась, и на пороге появилась мать. Она осеклась на полуслове, глядя на растрепанного сына и Элайзу, чьи губы все еще блестели от поцелуев. Кевин даже не шелохнулся. Он лишь спокойно,со скукой в глазах посмотрел на мать, удерживая Элайзу под собой как неоспоримый факт, который не требует никаких объяснений или оправданий. Тем более, Ева уже встречала Элайзу, и она вроде как понравилась ей. И тут, в дверях появился ещё и Франклин. — Ну что ты так долго? Там…Оу... Привет. Извините, ребята, мы не вовремя, — искренне и негромко сказал отец, стараясь смотреть Кевину строго в глаза, чтобы не смущать девушку под ним. — У Лоры с сердцем плохо стало, юбилей отменился, пришлось вернуться раньше. Я просто зашел предупредить, что мы дома. Элайза, чьи запястья были скованы, не могла даже пошевелиться, поэтому она лишь вежливо и немного натянуто улыбнулась из-под Кевина: — Здравствуйте... Ничего страшного, главное, чтобы с ней всё было в порядке. Кевин превзошел сам себя. Сидя верхом на своей девушке в максимально интимной позе, он умудрился сохранить абсолютно ледяное, скучающее выражение лица. Ни один мускул не дрогнул, ни капли румянца не проступило на щеках. Он лишь спокойно, с легким вызовом посмотрел на родителей и коротко кивнул: — Понял, пап. Спасибо, что предупредил. — Да, в общем... отдыхайте. Мы на кухне, если что. Пойдём , Ева , — понимающе улыбнулся отец, явно стремясь побыстрее ретироваться, и тихо прикрыл за собой дверь. Как только за дверью смолкли шаги родителей, напряжение в комнате окончательно спало. Кевин наклонился ближе к Элайзе, которая всё еще лежала под ним, с привязанными , и тихо произнес: — Ты умница. Он накрыл её губы долгим, нежным поцелуем, вкладывая в него всю благодарность за то, что она выдержала этот безумный момент. Только после этого Кевин переместился к её рукам и быстро, точными движениями развязал узлы, освобождая её запястья. Едва руки Элайзы оказались на свободе, она тут же села на кровати, растирая покрасневшие запястья. Её щеки пылали от стыда и нахлынувших эмоций, а в глазах закипали слезы досады и возмущения. — Ты с ума сошел?! — зашептала она. — Почему ты не развязал меня сразу, как только мы услышали дверь?! Зачем ты меня так опозорил?! Господи, я сидела привязанная, прямо под тобой, а перед нами стоял твой отец! Что они теперь обо мне подумают?! Что я какая-то... Они же решат, что я ненормальная! — Молчи, — наконец перебил он её возмущенный поток слов. — Сейчас пойдём пить с ними чай. Надеваешь одежду, спускаешься и делаешь вид, что ничего не было. — Кевин, да как я... — Значит слушай меня, — его голос звучал твердо и уверенно, рассеивая все её страхи. — Что бы они о тебе ни подумали, я всё равно выберу тебя. И они это знают. Так что плевать. Он еще раз коротко коснулся её губ своим поцелуем, давая понять, что разговор окончен, и встал с кровати, как ни в чем не бывало подавая ей ветровку.

***

Элайза спускалась по лестнице вслед за Кевином, чувствуя, как от нервного напряжения у неё подкашиваются ноги. Её щеки всё еще горели, а в голове крутились мысли: «Они всё знают. Они всё видели». Каждая ступенька давалась с трудом, и она изо всех сил пыталась сообразить, куда деть руки и как не сгореть от стыда при первом же взгляде его родителей. Делать вид, что ничего не произошло, у Элайзы получалось катастрофически плохо. Она чувствовала себя максимально неловко, постоянно поправляла края топика и силилась выдать хотя бы подобие естественной улыбки. Зато Кевин демонстрировал просто феноменальное хладнокровие. Он вошел на кухню так непринужденно, словно последние полчаса они с Элайзой просто читали книги или смотрели кино. Ни тени смущения, ни единого лишнего движения. Но больше всего Элайзу поразило другое. Едва Кевин оказался в окружении семьи, он будто преобразился. Тот закрытый, сдержанный и демонстративно холодный парень, каким он был, куда-то испарился. Рядом с отцом Кевин становился совершенно другим человеком : теплым, общительным и открытым. На его лице играла искренняя улыбка, а в голосе появились оживленные интонации. — Пап, мам, знакомьтесь, это Элайза, — легко произнес Кевин, отодвигая для неё стул и наливая в чашки горячий чай, будто это был самый обычный вечер. Отец Кевина, сбросив стресс от истории со скорой, добродушно улыбнулся и первым протянул руку: — Очень приятно, Элайза. Извини, что мы так ураганом ворвались и смутили тебя. Я Франклин. — Я Ева, в тот раз мы не успели нормально познакомиться , милая,— более сдержанно проговорила мать Кевина. Спустя пару минут напряжение за столом начало понемногу спадать, хотя атмосфера всё равно оставалась неоднородной. Отец Кевина, Франклин, вел себя максимально естественно. Он открыто шутил, рассказывал в деталях, как они мчались за машиной скорой помощи, и всячески старался сгладить неловкость. Рядом с Франклином Кевин будто расцвел: он охотно подхватывал разговоры отца, наливал всем чай, улыбался и выглядел абсолютно расслабленным, легким и общительным человеком – совсем не таким, каким его привыкла видеть Элайза. Ева же, держалась совсем иначе. В отличие от мужа, она была более сдержанной женщиной, которой подобные ситуативные сценарии давались тяжело. Она до сих пор была заметно смущена тем, какую картину они с Франклином застали на втором этаже. Ева аккуратно расставляла чашки, старалась не смотреть на Элайзу слишком прямо и лишь вежливо улыбалась, чуть поджимая губы и тихонько вздыхая каждый раз, когда Франклин слишком громко смеялся. — Элайза, ты угощайся, бери печенье, — сдержанно произнесла Ева, поддвигая к ней вазочку и пытаясь скрыть легкий румянец на щеках. — Извини нас еще раз за этот переполох... Мы абсолютно не планировали возвращаться так рано. — Всё в порядке, Ева, правда, — тихо ответила Элайза, которой сдержанность и смущение Евы передались мгновенно. Элайза снова почувствовала, как к щекам приливает жар, и попыталась спрятаться за чашкой с чаем. Но в этот момент Кевин под столом нашел её ладонь. Он сжал её пальцы. Перехватив короткий, смущенный взгляд матери, Кевин ехидно улыбнулся ей и с очевидно наигранным добродушием сказал: — Мам, перестань, всё нормально. Папа уже три раза извинился. Расскажи лучше, как там Лора, что врачи сказали? Франклин тут же охотно подключился к вопросу сына, а Ева, благодарно посмотрев на мужа , постепенно начала отходить от смущения, включаясь в общий разговор. После получаса расспросов и историй за чаем , Элайза посмотрела на часы и улыбнулась. Время было позднее, да и эмоций за этот вечер хватило с избытком. — Извините, но мне, пожалуй, пора собираться домой, — мягко сказала она, аккуратно поставив чашку на блюдце. — Спасибо за чай, и я очень рада была с вами познакомиться. — Да ты что, Элайза, ни за что в такое время сама не пойдешь, — тут же отозвался Франклин, поднимаясь со стула. — Давай я тебе такси закажу. И никаких возражений! Через несколько минут машина уже ждала у дома. Кевин накинул худи и вышел вместе с Элайзой на свежий ночной воздух. Уличный фонарь отбрасывал длинные тени, а во дворе царила тишина. — Ты так и не получила свой приз, — тихо, прямо ей в губы прошептал Кевин, и в его голосе снова проскользнули те самые опасные нотки. — Но очень скоро мы это исправим. Элайза вспыхнула, ощутив, как к щекам снова приливает жар, но на этот раз вовсе не от стыда перед его родителями. Кевин наклонился и накрыл её губы долгим, горячим и обещающим поцелуем, от которого у неё окончательно земля ушла из-под ног. Вернувшись в дом, Кевин тихо поднялся на второй этаж, закрыл дверь своей спальни и просто рухнул на постель, закинув руки за голову. Мальчик думал об этой нелепой ситуации со знакомством. С одной стороны, он совсем не собирался знакомить её с родителями. Но с другой , будущий судебный процесс всё равно вынудил бы их познакомиться , только в более удручающей обстановке. Усталость накатило волной, поэтому долго не размышляя , Кевин уснул. В это же время в родительской спальне шла своя тихая беседа. Ева сидела на краю застеленной кровати в хлопковой пижаме. Нанеся немного ночного крема на тыльную сторону ладони, она неторопливо и плавно втирала его в кожу, растирая по пальцам и запястьям. Франклин в это время расстегивал рубашку перед зеркалом. — Слушай, Франк, — тихо и задумчиво начала женщина, наблюдая за своими движениями. — А девочка-то прекрасная. Очень воспитанная, милая... Хотя, господи, мне до сих пор неловко за ту сцену! Франклин усмехнулся, повесил рубашку на спинку стула и повернулся к жене: — Да брось ты, Ева, дело молодое. Главное — ты посмотри на Кевина! Ты когда-нибудь видела его таким? Ева на секунду перестала мазать руки и подняла глаза на мужа. — Вот и я о том же, — продолжал мужчина , садясь рядом с ней на кровать. — У него же глаза горят. Он с нами за один вечер проговорил больше, чем за весь последний месяц. Раскрылся, улыбается... Она на него удивительно хорошо влияет. В ней нет этой наигранности, очень настоящая. — Да, — мягко согласилась Ева, возвращаясь к своему ритуалу и чувствуя, как неловкость окончательно уступает место материнскому теплу. — Чудесная девочка. Очень за них рада.

***

В это же время, в противоположном конце города, на втором этаже дома Ховардов за плотно закрытой дверью хозяйской спальни шёл совсем другой разговор. Кэтрин сидела на краю широкой кровати, переодевшись в шёлковый халат, но так и не сумев расслабиться. Перед ней на покрывале лежала папка с фотографиями, которые Ричард привёз из управления, однако она уже несколько минут не могла заставить себя открыть её снова. Ричард, только что вышедший из ванной, устало расстегнул верхние пуговицы ночной рубашки и остановился у комода. Сегодня он выглядел заметно более уставшим обычного. Усталость читалась не только в его лице, но и в движениях, ставших медленнее и ленивее. Кэтрин внимательно посмотрела на мужа. — Ты весь вечер с кем-то созванивался. Что-нибудь выяснили? Ричард молча снял часы с запястья и положил их на деревянную поверхность комода. — Закончили криминалистическое исследование. — И что? Он несколько секунд молчал, словно подбирал слова. — Практически ничего. Кэтрин непонимающе нахмурилась. — В каком смысле? Ричард медленно сел в кресло напротив кровати и устало провёл ладонью по лицу. — Всё было тщательно очищено. Эксперты считают, что человек работал в перчатках. Причём очень аккуратно. Даже на тех местах, где обычно остаются микрочастицы кожи или потожировые следы, ничего не обнаружили. Кроме того, они внимательно осмотрели участок перед воротами. Земля твёрдая, следов обуви практически нет, а те, что удалось обнаружить, оказались слишком смазанными, чтобы сделать хоть какие-то выводы. — Какой кошмар… — Один из специалистов сказал, что это ювелирная работа. Человек заранее продумал, где встанет, сколько времени потратит, что трогать нельзя, а что придётся протереть перед уходом. Он не суетился и явно понимал, как не оставить после себя ничего полезного для экспертов. Кэтрин почувствовала, как внутри всё неприятно сжалось. — То есть это был профессионал? — Не обязательно. Сейчас подобную осторожность проявляют не только профессиональные преступники. В интернете полно информации о том, как не оставить отпечатков. Перчатки, обычная ткань, спиртовые салфетки… Для этого необязательно иметь специальную подготовку. — Это меня совсем не успокаивает. Ричард осторожно взял её за руку. — Послушай. Они не считают, что у нас есть основания говорить о какой-то реальной угрозе. — Но… — Кэтрин. Он мягко перебил её, сохраняя спокойный голос. — За годы службы я видел десятки подобных историй. Иногда люди таким образом пытаются привлечь внимание, иногда хотят напугать, иногда считают подобные выходки смешными. Особенно подростки. — Но ворона… — Да, это неприятно. Он не стал спорить. — Жестоко, глупо и очень неприятно. Но пока это всего лишь мёртвая птица, стрела и чьи-то плохие манеры. Ни записок, ни угроз, ни требований, ни попыток связаться с нами. — А камеры? Ричард едва заметно улыбнулся, стараясь её успокоить. — Неудачное совпадение. — Ты правда так думаешь? — Думаю, если бы у меня не было этой работы, я бы вообще не придал произошедшему особого значения. Просто кто-то решил устроить отвратительную шутку семье полицейского, — он слегка погладил её ладонь большим пальцем. — Факты пока говорят только о том, что кто-то оказался достаточно безвкусным, чтобы прибить к нашему забору мёртвую птицу. — Мне всё равно страшно за Чарли. — Мне тоже не нравится, что он увидел это первым. Но я не хочу делать поспешных выводов. Если мы сами сейчас начнём видеть в каждой тени угрозу, то очень быстро превратим собственный дом в место, где невозможно спокойно жить. Он осторожно коснулся её щеки. — Завтра установят новые камеры. Я попрошу патруль чаще проезжать по нашей улице. На этом пока всё. — И ты действительно считаешь, что этого достаточно? — Пока да. Он слегка улыбнулся, стараясь вернуть ей привычное чувство безопасности. — Малышка, ты же знаешь, что со мной вы всегда в безопасности. И вообще , самая правильная реакция на чужую попытку напугать тебя заключается в том, чтобы не дать этому человеку удовольствия увидеть, что у него получилось. Кэтрин ещё несколько секунд молчала, потом медленно положила голову ему на плечо. — Надеюсь, ты окажешься прав. Ричард осторожно поцеловал её в висок. — Доверься мне, как делала это всегда. За долгие годы службы Ричард давно научился одному правилу: пока не появились факты, нельзя позволять страху заполнять пустые места собственными догадками. Именно поэтому сегодня он сознательно выбрал спокойствие, решив, что гораздо важнее сохранить его для семьи, чем делиться с ней всеми сомнениями, которые неизбежно возникают у любого человека его профессии.

***

Кевин стоял у окна своей комнаты, машинально раздвинув жалюзи двумя пальцами. На тихой улице, где обычно почти ничего не происходило, одна за другой появились две машины без опознавательных знаков. Они двигались слишком медленно, чтобы быть случайными проезжими, и остановились через несколько домов. Он всё сразу понял. — …блять. Не раздумывая, Кевин снова сел за компьютер и позвонил Адаму по видеозвонку. Один гудок. Второй. На третий экран ожил. Изображение дрожало так сильно, что сначала невозможно было разобрать лицо. Камера ноутбука стояла неровно, словно её только что резко открыли. Через несколько секунд из пикселей проявилось лицо Адама. Кевин никогда ещё не видел его таким. Лицо стало серым, волосы были растрёпаны, а взгляд постоянно метался куда-то за пределы экрана. — Они у тебя?.. — Пока только подъехали, — тихо ответил Кевин. — Думаю, за мной. У тебя? Адам не ответит и стал резко тереть руками лицу, оставляя на коже красные следы. — Блять… — он выдохнул и нервно усмехнулся. — Я знал, что так будет. Рано или поздно. Сохраняя каменное лицо , Кевин пытался подобрать слова, но понимал, что всё бесполезно. Вдруг, Адам резко поднялся, и изображение на экране дёрнулось, на секунду потеряв фокус. Камера наклонилась, показывая часть комнаты, потом снова поймала его лицо, но уже под другим углом. Когда он вернулся в кадр, в его руке был пистолет. Кевин едва заметно напрягся, но не отвёл взгляда. — Не начинай. Адам, казалось, даже не услышал его. Он держал оружие неуверенно, пальцы дрожали, и в этом жесте было слишком много хаоса – ничего от той холодной собранности, которая была у Кевина. — Я не могу… — его голос сорвался, он сделал вдох, но тот получился прерывистым. — Я не смогу это, ты понимаешь? Он покачал головой, как будто спорил сам с собой. — Тюрьма… Я там не выживу. — Адам, — сказал Кевин, чуть громче. Но тот уже продолжал, слова начали срываться быстрее. — Ты… — он вдруг остановился, посмотрел прямо в камеру, и на его лице на секунду появилось что-то странное. — Ты вообще единственный, с кем я… — он запнулся, сглотнул. — Единственный нормальный человек ты был. Он провёл рукой по глазам, стирая подходящие слёзы. — Я рад, что мы… что мы это сделали, — сказал он, уже тише. — Серьёзно. Снаружи раздавались звуки : хлопнула дверь машины, потом ещё одна, зазвучали мужские голоса и шаги. Адам дёрнулся, как от удара. — Они уже здесь… Его дыхание стало рваным, плечи задергались. Пистолет в его руке поднялся чуть выше. Кевин резко подался вперёд, но не закричал. — Убери. Адам посмотрел на него, прямо, как будто пытался запомнить. — Прости, ладно? — сказал он тихо. —Мне нельзя туда. Да и мама никогда не простит за такой позор. Шаги снаружи стали громче, чужие голоса уже различались, но слова всё ещё не складывались в смысл. Адам закрыл глаза на короткое мгновение, затем снова открыл их. — Пожалуйста, прости. Прости, что останешься один с этим всем дерьмом. Он поднял пистолет и прозвучал резкий, глухой выстрел, пробивший тишину даже через динамики. Камера дёрнулась, изображение сорвалось, на секунду стало неразборчивым, а потом замерло. Связь не оборвалась и экран продолжал светиться. Кевин долго смотрел на кровавое месиво появившееся на месте его некогда друга, а потом вырубил компьютер. С улицы доносились звуки шагов и приглушённых голосов. Он медленно откинулся на спинку стула, не отрывая взгляда от потухшего экрана и нервно засмеялся, запуская руки в волосы. Потом снизу раздался звонок в дверь. Через несколько секунд послышались приглушённые голоса, которые невозможно было разобрать, затем скрип открывшейся двери и тяжёлые шаги в прихожей. Кевин медленно поднялся из-за стола. Он не стал уничтожать компьютер с уликами и не начал лихорадочно прятать вещи. Внизу раздался взволнованный голос Евы. — Простите… что происходит? Вы, наверное, ошиблись адресом… Ей ответил спокойный мужской голос, слишком тихий, чтобы можно было разобрать слова. Потом снова послышался голос Евы. На этот раз значительно громче. — Моего сына? Зачем вам мой сын? На лестнице послышались шаги сразу нескольких человек. Затем раздался короткий, вежливый стук. Не дожидаясь ответа, дверь открылась. Первым в комнату вошёл высокий мужчина лет сорока в тёмной куртке с полицейским жетоном на поясе. За ним появились ещё двое сотрудников. Один остался у двери, второй быстрым профессиональным взглядом осмотрел комнату, задержавшись лишь на несколько секунд на письменном столе, компьютере и открытых книжных полках. Лишь убедившись, что в помещении больше никого нет, старший сделал несколько шагов вперёд. — Кевин Качадурян? Кевин спокойно посмотрел на него. — Да. Мужчина едва заметно кивнул. За спинами полицейских появилась Ева. Она буквально протиснулась между двумя сотрудниками, пытаясь попасть в комнату. Её волосы были растрёпаны, домашний кардиган застёгнут всего на одну пуговицу, а лицо выражало полное непонимание происходящего. — Нет… подождите… Она переводила взгляд с полицейских на сына и обратно. — Объясните мне хоть кто-нибудь, что происходит? Никто не торопился разъясняться перед Евой. — Вам необходимо пройти с нами. Вы задержаны по подозрению в совершении ряда кибер-преступлений. Вы имеете право хранить молчание…,— мужчина начал зачитывать права ровным, механическим голосом. Кевин слушал, не перебивая. —…прошу не делать резких движений и держать руки так, чтобы я их видел. Кевин без единого слова медленно отвёл руки от карманов и спокойно вытянул их перед собой. Полицейский внимательно наблюдал за каждым его движением. Было очевидно, что он ожидал сопротивления, однако его не последовало. Тогда сотрудник достал из чехла металлические наручники. Холодная сталь тихо звякнула в наступившей тишине. — Повернитесь. Кевин молча выполнил команду. Он завёл руки за спину без малейших возражений. Через секунду металлическое кольцо сомкнулось на одном запястье. Раздался сухой щелчок. Затем второй. Наручники сели достаточно плотно. Полицейский машинально проверил фиксацию, слегка потянув цепочку между браслетами. — Нет… подождите… Офицер инстинктивно выставил руку, мягко преграждая ей путь. — Мэм, пожалуйста… Но Ева уже практически не слышала его. Она увидела сына и металлические наручники у него за спиной. И словно перестала понимать всё остальное. — Кевин…Что происходит?.. Никто ей не ответил. Она переводила растерянный взгляд с одного полицейского на другого, словно надеялась, что кто-нибудь сейчас улыбнётся и скажет, что произошла чудовищная ошибка. — Объясните мне… пожалуйста… Что происходит? Почему вы надели на него наручники? Старший офицер спокойно ответил: — Мэм, мы готовы предоставить всю необходимую информацию после завершения процессуальных действий. Сейчас прошу вас сохранять спокойствие. — Какое спокойствие? Это мой сын! Её голос дрожал всё сильнее. Она снова посмотрела на Кевина. — Скажи им, что они ошиблись… Он медленно повернул голову и их взгляды встретились. За всё время сотрудники не услышали от него ни единого слова. А Ева ждала. Лицо сына оставалось неподвижным, словно происходящее касалось кого-то другого. — Кевин… Она произнесла его имя уже шёпотом. — Посмотри на меня… Он посмотрел но промолчал. И именно это молчание заставило её окончательно потерять уверенность. Мать почувствовала, как внутри всё тревожно сжалось. А что, если они действительно пришли не по ошибке? Старший офицер слегка коснулся локтя Кевина. — Пойдёмте. Кевин без сопротивления сделал первый шаг к двери. Ева инстинктивно бросилась следом. — Подождите! Кевин! Она попыталась обойти сотрудника, но тот вновь мягко остановил её. — Мэм, прошу Вас. — Мне хотя бы можно с ним поговорить?! Ответа она уже почти не слышала. Всё её внимание было приковано к сыну, которого в сопровождении троих полицейских медленно выводили из комнаты, а затем из дома. Металлический блеск наручников на его запястьях казался ей настолько невозможным, что сознание до последнего отказывалось принимать увиденное как реальность. Ещё утром он спустился на кухню, молча выпил кофе и ушёл к себе, а теперь его уводили из собственного дома под конвоем. Привычный мир Евы, в котором всё казалось понятным и предсказуемым, рассыпался за считанные минуты.