Глава 1

Имя Джон Дейви Харрис витало в воздухе мировых финансовых столиц не просто как имя, а как символ. Оно звучало как безошибочный звон чистого золота и как точный, безжалостный лязг шестерёнок самого передового разума, перемалывающего реальность под свои нужды. Его образ, отточенный до совершенства и запечатлённый на глянцевых обложках Forbes, Fortune и The Economist, был столь же безупречен, сколь и неприступен. Ледяная скульптура гения, от которой веяло не человеческим теплом, а сверхъестественным холодом абсолютного расчета. Его визитной карточкой был белоснежный классический костюм. Он идеально сидел на его стройной, подтянутой фигуре, лишённой бутафорской мускулистости. Безупречно белые туфли, не знавшие уличной пыли, подчёркивали его почти неземную, стерильную чистоту и создавали невидимый, но ощутимый барьер, дистанцию, которую никто не смел и помыслить преодолеть. Солнцезащитные очки с дерзкой ярко-оранжевой оправой скрывали его глаза. Но даже они не могли сдержать внутренний огонь, пламя интеллекта такой мощности, что, казалось, оно плавило саму воздушную материю вокруг, искажая пространство. Джон Дейви Харрис патологически не терпел прикосновений. Любое вторжение в его личное пространство вызывало у него едва уловимое, но отчётливое раздражение, граничащее с физическим отвращением. Поскольку рукопожатия с инвесторами и партнёрами были неизбежными, его руки всегда были скрыты в тонких безупречно белых замшевых перчатках, словно последний бастион, защищающий его от вездесущей грязи мира и непрошеной близости. Завершением образа служил лёгкий оранжевый клетчатый шарф на его светлой шее. В отличие от душащих галстуков, он не сковывал дыхания, но при этом надёжно прикрывал его шею, одновременно и функциональный и эстетичный. Его голос был уникальным инструментом – звонким, пронизывающим насквозь, лишённым малейшей эмоциональной теплоты. Он мог холодным тоном отдать приказ, рушащий судьбы корпораций, вынести приговор карьере или уничтожить репутацию, и при этом звучать так, будто исполнял изысканную и сложную симфонию Моцарта. Это был голос безраздельной власти, голос человека, чьё имя возглавляло многомиллиардную корпорацию, чьи научные прорывы перекраивали сам ландшафт человеческого существования. Сотрудники, от младших лаборантов до закалённых вице-президентов, трепетали перед ним, словно перед неумолимым законом природы — гравитацией или чёрной дырой. Уважение, безусловно, присутствовало, но оно было густо замешано на диком, животном страхе. Никто не смел обратиться к нему без санкции, никто не осмеливался задать вопрос, который мог бы быть воспринят как намёк на сомнение в его гениальности. Слова благодарности были для Джона Дейви Харриса чуждым и архаичным понятием, пережитком сентиментального прошлого. Он не испытывал потребности в одобрении толпы и не нуждался в низменных проявлениях признательности, считая их слабостью. Парадоксальным образом, это делало его объектом почти религиозного поклонения. Люди, даже не работавшие с ним напрямую, жаждали оказаться в его ауре, дотронуться до рукава его безупречного пиджака хотя бы мимолётным касанием, уловить обрывки его мыслей, получить мимолётный взгляд, который, как они наивно верили, мог осенить их и изменить жизнь. Его империя была гигантским многомиллиардным монолитом, работающим на стыке высоких технологий, биотехнологий и сложнейших финансовых инструментов. Она строила замкнутые экосистемы, где продукты одного подразделения были жизненно важны для успеха другого. В этом мире не существовало «мягких» решений или лирических отступлений. Даже говоря о людях, он оперировал категориями функций, KPI и результатов, а не мотивов или чувств. Чувства он считал эволюционным сбоем, слабостью, а любовь – всего лишь набором химических реакций и гормональных всплесков. Вокруг него всегда витали шёпоты сомнений. Не все видели в Харрисе мессию прогресса. Некоторые считали его подход слишком машинно-холодным, слишком стратегически безэмоциональным для того, кто управляет живыми людьми. Шептались, что он давно забыл, каково это — быть благодарным и слышать благодарность других, ибо она ведёт к сомнениям и, как следствие, к уязвимости. Для них он стал символом жёсткой, почти пугающей эффективности: человек-алгоритм, держащий в своих длинных пальцах не только судьбы проектов, но и судьбы тысяч людей. Его диалоги с подчинёнными были краткими и ёмкими, они почти всегда начинались с цифр и заканчивались цифрами. Люди, работающие под ним, существовали в состоянии перманентного высокого напряжения, как струна, готовая лопнуть. Они боялись совершить ошибку, ибо любая оплошность могла стоить им всего. Но даже в этом страхе таилось странное уважение: Харрис никогда не лгал. Он не обещал того, чего не мог дать, не рисовал радужных иллюзий и не играл в команду. Его мир был честен в своей безжалостности. Поклонники же Харриса мечтали стать хотя бы тенью того, чем он был. Эталоном силы и контроля. Они жаждали прикоснуться к идолу, но в его мире любое касание было риском. И потому он выстраивал идеальную дистанцию, сохранял ледяной холод и аккуратно, как хирург, держал каждого человека на строго отмеренном расстоянии. Джон Дейви Харрис был убеждён: люди – это ресурсы. Измеримые, управляемые и направляемые для достижения чётко поставленных целей.

***

Лаборатория сияла стерильным белым светом, отражаясь в хромированных поверхностях приборов и идеально отполированном кафеле пола. Воздух гудел низким гудением серверных стоек, перемешанным с едва слышным шипением какого-то химического реактива. В центре этого храма разума, заточенного в свой белоснежный костюм, стоял Джон Дейви Харрис. Длинные пальцы в тонких, белых замшевых перчатках скользили по голографическому интерфейсу, отбрасывая в пространство сложные молекулярные формулы. Чёрные линзы его оранжевых очков холодно отражали потоки данных. Его новый телохранитель, нанятый всего три дня назад, был эталоном того, что обыватель считает «элитой». Гора мышц в чёрном костюме, с датчиком в ухе и пустым, сосредоточенным взглядом. Он замер у входа в лабораторию, стараясь дышать тише, слиться с фоном. И почти преуспел. Пока не чихнул. Резкий, неожиданный звук разорвал идеальную симфонию мыслей Джона. Его пальцы замерли в воздухе. Голова медленно, с механической точностью, повернулась в сторону источника шума. — Что это? – голос Джона был негромким, но звонким, как удар хрустального колокольчика. В нём не было ни вопроса, ни удивления. Был лишь холодный, аналитический интерес к сбою в системе. Телохранитель выпрямился, сглотнув. — Простите, сэр. Аллергия. Цветение, наверное... — Цветение... – повторил Джон без интонации, будто проверяя незнакомый термин. Он сделал шаг в сторону охранника, его белоснежные туфли, не знавшие уличной пыли, бесшумно скользили по полу. — В моём комплексе система фильтрации воздуха обновляется каждые семь минут. Концентрация пыльцы и патогенов здесь равна нулю. Твой нос... он врёт. А ты, как мой телохранитель, в первую очередь обязан знать, что я - никогда не вру и ненавижу когда кто-то врёт мне. Охранник смутился. — Я... Я... я не знал, сэр... Это... просто чих... — "Просто чих" ? – снова повторил Джон, и в его голосе впервые появился оттенок - лёгкое, ледяное презрение. — Непроизвольный спазм диафрагмы, вызванный раздражением носовой полости. Примитивный рефлекс, доставшийся нам от млекопитающих... Ты... хочешь сказать... что позволяешь доставшемуся тебе от млекопитающих рефлексу нарушать кропотливый процесс моей работы? — Нет, сэр! Больше этого не повторится! — Разумеется, не повторится. – отрезал Джон, уже отворачиваясь к голограмме, как будто инцидент исчерпан. Он сделал ещё несколько пассов руками, уплотняя структуру виртуальной молекулы, а затем резко, почти не глядя, бросил через плечо: — Отойди на два шага влево. Ты перекрываешь поток света от прожектора D7, искажая тень на моём интерфейсе. Мешаешь вычислениям. Охранник, сбитый с толку, поспешно шагнул в указанную сторону. Он так сосредоточился на том, чтобы не чихнуть и не перекрыть свет, что полностью забыл следить за окружающей обстановкой. Его мощное плечо задело стойку с пробирками, где шёл медленный процесс кристаллизации. Лёгкий, почти музыкальный звон стекла был страшнее любого взрыва. Пробирка упала на пол, рассыпаясь вдребезги и оставляя на идеальном полу лужицу мутного реактива и осколки. В лаборатории воцарилась мёртвая тишина. Даже гудение серверов казалось приглушённым. Джон Дейви Харрис обернулся. Медленно. Он не смотрел на разлитую жидкость или осколки. Его взгляд, скрытый за черными стёклами оранжевых очков, был прикован к телохранителю. Тот замер в ужасе, его мускулистое лицо побледнело. — С-сэр... я... я... н-неч... н-еч-чаян-нно... — Нечаянно он! Конечно! Молчи!! Больше толку от тебя будет... – голос Джона был тихим, но он резал пространство, как лазер. — Шум мешает мне анализировать глубину этой катастрофы. Он приблизился, его безупречный костюм контрастировал с хаосом на полу. Он не смотрел на охранника, изучая лужу. — Девяносто шесть часов непрерывной работы. Контролируемая температура. Постоянная вибрация на уровне 0.0001 Герц. Идиотский, до смешного сложный процесс, чтобы получить несколько миллиграммов того, что сейчас разлито по этому полу. И всё это... – он наконец поднял голову, и телохранитель почувствовал, как по спине пробежал ледяной холод. — ...из-за того, что кусок мяса с рефлексами млекопитающего не смог рассчитать траекторию своего движения в пространстве. — Мне... очень жаль... мистер Харрис! Я... Я компенсирую ущерб! — Компенсируешь? – Джон издал короткий, сухой звук, который никак нельзя было назвать смехом. — Ты? Годовая зарплата, умноженная на десять, не покроет стоимости реагентов, не говоря уже о потерянном времени... Моём времени! Ты понимаешь меня?! Время – это единственная валюта, которая имеет значение!!!! И ты своей неуклюжестью только что сжёг целый капитал... Он коснувшись датчика на стене. — Служба безопасности. Лаборатория номер четыре. Уборка и утилизация биоопасного материала. Немедленно. Повесил трубку. — Жалкие куски мяса, как вы только дожили до эволюции в подобие человека! – произнёс он уже не громче шёпота, но каждое слово било, как молот. — И это элитное подразделение? Твои предки миллионы лет боролись за выживание, чтобы твой главный эволюционный прорыв выразился в объёме твоих плеч? Вас отбирали по каким параметрам? Объём бицепса? Способность напугать видавшего виды продавца в ларьке? Горы мышц, а толку-то? Чтобы чихать в стерильной зоне и ломать то, чего твой примитивный мозг даже не в состоянии осознать? Охранник пытался что-то сказать, но не мог выдавить ни звука. — Ты уволен!!!! – сквозь зубы заключил Джон, снова поворачиваясь к своей голограмме, словно человека перед ним уже не существовало. — Убирайся немедленно. Ты нарушаешь циркуляцию воздуха. Когда дверь за очередным «неудачным кадром» закрылась, Джон вздохнул с театральным, преувеличенным раздражением. — Кругом одни идиоты... – пробормотал он толи себе, толи вселенной, которая, как он был уверен, разделяла его мнение.

***

Прошло всего два дня. Джон, погружённый в изучение трёхмерной модели нового квантового процессора, даже не заметил присутствия нового телохранителя. Тот был таким же, как и все предыдущие: внушительный, квадратный, с натренированной до каменного состояния мимикой. Он стоял у лифта, стараясь быть невидимкой, и в этом, по иронии, преуспел. Джон забыл о его существовании ровно до того момента, когда тот понадобился. Джон, не отрывая взгляда от голограммы, резко шагнул в сторону высокого стеллажа с образцами новых композитных материалов, чтобы взять эталонную пластину. Телохранитель, следуя протоколу, синхронно шагнул, чтобы освободить ему путь. Их движения совпали с идеальной, роковой точностью. Джон почувствовал, как его плечо со всего размаху натыкается на что-то твёрдое и непробиваемое. Он отшатнулся, не столько от удара, сколько от ошеломляющего факта физического контакта. Его безупречно белый пиджак теперь носил на себе лёгкий, но чудовищно заметный отпечаток от пуговицы чужого костюма. В лаборатории повисла тишина, более громкая, чем любой грохот. Датчики зафиксировали резкий скачок давления и температуры тела Джона Харриса. Новый охранник замер в ужасе. — Сэр, я... – начал было он. — Молчать. – прошипел Джон. Его голос был низким и опасным, словно шипение раскалённого металла, опущенного в лёд. Он не смотрел на охранника. Его взгляд, скрытый за чёрными линзами в ярко-оранжевой оправе, был прикован к тому самому пятну на своем плече. Он медленно, с преувеличенной брезгливостью, стряхнул его кончиками пальцев в перчатках, будто это была не пыль, а чумная палочка. — Ты... ты коснулся меня. – произнёс он, и в этих словах был ужас, граничащий с мистическим отвращением. — Твоя функция - предотвращать контакты. А ты сам его инициировал. В чём логика? Объясни. Я жажду понять ход твоих мыслей. — Сэр, я просто... освобождал вам путь... – попытался оправдаться телохранитель, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Освобождал? – Джон наконец поднял на него взгляд. Оранжевые стёкла скрывали его глаза, но не скрывали ледяного презрения, которое исходило от него волнами. — Ты не "освобождал". Ты встал у меня на пути, как непрограммируемый болванчик. Твоя мышечная масса, которую твой куратор, без сомнения, указал как ключевое преимущество в твоём деле, была использована для того, чтобы запачкать мой костюм и прервать мой рабочий процесс. Таких «экземпляров», как ты, – он презрительно кивнул в его сторону. — у меня было столько, что я уже даже считать перестал. Одноразовые инструменты с просроченным сроком годности. Он повернулся к голограмме, его пальцы взметнулись, вызывая меню. — Кадровая служба. – бросил он в воздух, и система распознала голосовую команду. — Внести в чёрный список агентство «Цербер». Начать поиск нового подрядчика для услуг безопасности. Требование номер один: базовое понимание законов физики и личного пространства. Немедленно. Охранник всё ещё стоял, не зная, что делать. — Сэр, я могу... — Ты можешь перестать генерировать звуковые колебания! – перебил его Джон, не оборачиваясь. — Ты уже сделал достаточно. Твоя услуга оказана. Заключалась она в том, чтобы лишний раз подтвердить мою теорию о тотальной некомпетентности мыслящего мяса. Можешь идти. И передай своим коллегам-«экземплярам», что следующий, кто осмелится со мной соприкоснуться, будет лично стерилизован и отправлен в качестве наглядного пособия по биологии в ближайшую школу. Чтобы дети видели, во что эволюция иногда ошибочно вкладывает ресурсы. Когда дверь закрылась, Джон с отвращением стянул перчатки и швырнул их в специальный дезинфекционный контейнер для опасных отходов.

***

Они всё продолжали приходить. Очередные, новые, с тем же глупым выражением лица, застывшим между попыткой выглядеть сурово и животным страхом перед ним, Джоном Дейви Харрисом. Они были как клоны, штампованные на каком-то заброшенном заводе по производству стереотипов: широкие плечи, узкий лоб, костюм, натянутый на мышцы как чехол на диван. Возможно, они и отличались друг от друга оттенком волос или разрезом глаз, но для Джона они все слились в одну сплошную, унылую, бесполезную биомассу. Его взгляд просто замылился от этой бесконечной череды идиотов. Очередной «экземпляр» вроде бы Майк? Или как там его? Джону было плевать. Сопровождал его на частный космодром, где готовился к заправке его личный суборбитальный челнок. Всё шло как обычно: Джон вёл по защищённому каналу сразу три видеоконференции, его пальцы летали по голографической клавиатуре, а телохранитель, как положено, шёл на почтительной дистанции сзади. Идиотский инцидент случился на ровном месте. Телохранитель, слишком озабоченный тем, чтобы сканировать горизонт на предмет мифических снайперов, не заметил под ногами шланг системы охлаждения, валявшийся возле заправочного узла. Его тяжёлая нога наступила на него, он поскользнулся и, пытаясь сохранить равновесие, сделал нелепый кульбит вперёд. Результат был мгновенным и оглушительным. Его локоть со всей дури угодил в панель аварийного отключения заправки. Раздался оглушительный рев сирены, и мощные стальные заслонки с грохотом перекрыли топливные магистрали. Человек-гора с глухим стуком рухнул на металлический настил, едва не задев Джона. В наступившей тишине, нарушаемой только воем сирены, Джон медленно опустил руки. Его видеоконференции прервались. Голографические интерфейсы погасли. Он стоял, не двигаясь, в своём безупречно белом костюме, и вся его фигура излучала такое леденящее молчание, что оно было страшнее любой ярости. "Телохранитель" поднялся на ноги, весь красный от смущения и ушибов. — Мистер Харрис... Извините... я... я поскользнулся... это аварийная система... Я случайно... Больше такого не повториться... Джон не слушал. Он медленно повернул голову. Чёрные линзы в его ярко-оранжевой оправе были направлены на телохранителя, но, казалось, видели его насквозь, видя всю цепь идиотизма, которая привела к этому моменту. — Ты... – его звонкий голос был похож на звук ломающегося льда. — только что... активировал протокол экстренной остановки стоимостью в два миллиона долларов. Ты сорвал мои переговоры о контракте, который мог бы принести мне двести миллионов. Ты упал на пол... Всё это - потому что твой примитивный мозжечок не справился с обработкой сигналов от твоих же собственных конечностей. В его голове, с скорость квантовых процессоров его же лабораторий, пронеслись данные. Статистика. Вероятности. Ущерб от предыдущих «экземпляров»: разлитые реактивы, испорченные костюмы, потерянное время. И абсолютная, стерильная, безупречная эффективность его системы безопасности. Лазерные барьеры, датчики движения, биометрические сканеры, дроны-охранники. Они не чихали. Они не падали. Они не нарушали его личное пространство. И в этот миг, всего на миллисекунду, в гениальной голове Джона Дейви Харриса промелькнула ясная, кристальная мысль: *А зачем мне вообще эти личные телохранители нужны? От них всё равно никакого толку, один только ущерб. Системы безопасности и то лучше работают. Мысль исчезла так же быстро, как и появилась, вытесненная сиюминутным, кипящим раздражением. Он шагнул к охраннику, и его белоснежные туфли, казалось, не касались грязного пола. — Убирайся... – прошипел он. — Прежде чем я решу, что твое тело может принести хоть какую-то пользу в качестве органического удобрения для моих ботанических экспериментов. Ты уволен. Твоё агентство будет ликвидировано к завтрашнему утру. Он повернулся спиной к очередному провалу и к новорождённой, ещё не осознанной до конца идеей, и направился к лифту, чтобы лично разобраться с этим идиотским сбоем. Один. Без всяких «экземпляров».

***

Воздух в зале был прохладным и идеально отфильтрованным, словно в операционной. Глубокие, звукопоглощающие ковры, приглушённый свет, падающий от бра в форме сфер, и огромные расстояния между столиками гарантировали абсолютную конфиденциальность. Здесь не было музыки, лишь тихий, едва уловимый гул системы вентиляции — идеальный саундтрек для Джона Дейви Харриса. Он сидел в огромном кресле из мягчайшей кожи цвета спелого персика, его белоснежный костюм и оранжевый шарф казались инородным, сверхъестественным телом в этом полумраке. Пальцы в новых белых перчатках медленно вращали бокал тончайшего хрусталя, наполненный водой настолько чистой, что она казалась пустотой. Чёрные линзы его оранжевых очков были направлены на Саймона Солуса, сидевшего напротив. Саймон выглядел как полная его противоположность и идеальный компаньон одновременно. Его ярко-розовый пиджак идеально сидел на нём, являясь дерзким вызовом сдержанной роскоши зала. В его больших пальцах он лениво вертел свой головной убор — элегантный розовый цилиндр. Его спокойная, немного насмешливая улыбка говорила о человеке, который давно перестал что-либо кому-либо доказывать и получал удовольствие от контраста, который создавал. — Итак, – начал Саймон, его голос был низким и бархатистым, идеально подходящим для этого места. — Ты вызвал меня в срочном порядке. Я уже предвкушал, что ты либо купил Венеру Боттичелли, чтобы разобрать её на пигменты, либо тебе срочно нужно спрятать тело. Жаль, что всё прозаичнее. Джон сделал небольшой глоток воды, поставил бокал с идеальной точностью ровно на центр подставки. — Они неисправимы, Саймон. Совершенно неисправимы. Я уже перестал вести статистику, это бессмысленно. Каждый новый «экземпляр» - это очередное разочарование в биологической форме жизни как таковой. — Вновь наступил на шланг и остановил твой полёт к Марсу? – уточнил Саймон, ловко вращая цилиндр в руках. Он знал Джона слишком хорошо. — Хуже! На много хуже! Он активировал аварийный протокол на космодроме. Сорвал три конференции. Устроил цирк с падением. И всё это – из-за неспособности его мозжечка обработать сигнал от его же собственных конечностей. – Голос Джона звенел холодным, чистым раздражением, но в нём не было и тени того пренебрежительного тона, который он использовал с подчинёнными. Это был голос человека, делящегося проблемой с равным. — Горы мышц. Рефлексы млекопитающего. И ноль предвидения, ноль проактивности. Жалкие куски мяса на ножках. Он откинулся на спинку кресла, его пальцы постукивали по мягкой коже подлокотника. —И знаешь, у меня промелькнула мысль. Миллисекундная, но кристально ясная. Зачем они вообще нужны? Эти личные телохранители? От них один ущерб. Моя система безопасности, мои алгоритмы, мои дроны - они эффективнее, точнее и, что немаловажно, стерильнее. Они не чихают, не пахнут, не падают, не рушат всё на своём пути и не нарушают мое личное пространство. Саймон слушал, внимательно изучая свой розовый цилиндр, будто находя в нём ответы. — Рациональная мысль. Очень на тебя похожа. Но, позволю себе заметить, даже самая совершенная система не предскажет идиотизм случайного прохожего с бутылкой или фанатика, готового на всё ради твоего автографа. Алгоритмы бессильны против чистой, нефильтрованной человеческой глупости. Для этого и нужен "кусок мяса". Жаль, что твои - бракованные. — Именно! – Джон сделал резкий взмах рукой, но без обычной для него театральности. Это был жест искреннего раздражения. — Бракованные. Все до одного. Я устал от этого конвейера по производству идиотов. Мне надоело каждый раз лично проводить эти дурацкие собеседования, тратить своё время на отбор того, что в итоге всё равно окажется бесполезным. Он помолчал, его взгляд за чёрными линзами упёрся в какую-то точку на безупречно накрахмаленной скатерти. — Иногда мне кажется, что проще вообще отказаться от этой затеи. Оставить только технологии. Рискнуть. Саймон мягко улыбнулся и положил цилиндр себе на колени. — Риск - это моя профессия, Джон. Но даже я не стал бы рисковать таким активом, как ты! Найди себе не телохранителя, а... скажем так, инженера по человеческим рискам. Того, кто думает, а не просто шевелит мышцами. Джон фыркнул, но в звуке было больше усталости, чем презрения. — Легко сказать. Где я найду такого? Их не существует! — Всё существует... – философски заметил Саймон, поправив полы своего розового пиджака. — Нужно просто знать, где искать. И быть готовым заплатить соответствующую цену. Джон ничего не ответил, снова уставившись в свой бокал с водой. Мысль о том, что следующий «экземпляр» может быть не очередным разочарованием, а решением, впервые за долгое время не казалась ему полностью абсурдной. Возможно, Саймон прав. Возможно, нужно просто искать иначе. Саймон наблюдал, как Джон с отвращением отодвигает от себя десерт - идеальное суфле, которое он даже не притронулся попробовать. — Ты будешь мучить себя этими собеседованиями ещё несколько месяцев. – произнёс Саймон неожиданно мягко, разрушая тягостное молчание. — Будешь смотреть на этих горилл, закатывать глаза под своими драматичными очками и в итоге нанимать кого-то, кто через неделю прольёт кофе на твой новый прототип или чихнёт в стерильную зону. Потом уволишь его. И история повторится. Джон поднял на него взгляд, чёрные линзы скрывали любое выражение, но уголок его рта дёрнулся в лёгкой гримасе. — Ты предлагаешь смириться? Принять их некомпетентность как данность? Ну уж нет, это не в моих правилах! — Да, нет же! Джон... – Саймон усмехнулся, и в его голосе не было обиды, лишь тёплая снисходительность. — Я предлагаю тебе не тратить свой гениальный мозг на то, что может сделать за тебя кто-то другой. В данном случае – Я. Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание Джона. — Я знаю тебя. Ты не ищешь охранника. Ты ищешь... элемент. Который встроится в твою экосистему. Который будет тихим, эффективным и предсказуемым, как твои алгоритмы. Но при этом сможет реагировать на хаос, который эти алгоритмы не могут просчитать. Джон замер, его пальцы перестали барабанить по столу. Он был заинтригован, хотя ни за что не признался бы в этом. — У тебя есть на примете такой «элемент»? – в его голосе прозвучал скепсис, но уже без прежней усталости. Это был скепсис учёного, оценивающего новую гипотезу. — У меня есть доступ к информации, которой нет в твоих базах данных. – уклончиво ответил Саймон, наслаждаясь моментом. — К людям, которые не ищут работу на обычных ресурсах. Чьи имена не всплывают в стандартных проверках. Чьи таланты... скажем так... необычные. Позволь мне сделать это для тебя. Как для друга. Он поднял свой бокал. — Рассмотри это - как живую инвестицию в твоё спокойствие и в моё личное развлечение. Мне будет интересно понаблюдать. Нет, ты только не подумай! Не за тобой конечно! За «элементом»! Джон молча смотрел на него несколько секунд. Он ненавидел делегировать что-то столь... личное. Но Саймон был единственным, чью компетентность и вкус он не ставил под сомнение. Тот не стал бы предлагать очередного «куска мяса». — Хорошо. – наконец произнёс Джон, и это было высшей степенью доверия. Он не сказал «спасибо». Он никогда не говорил ничего подобного. Даже Саймону. Но его кивок был красноречивее любых слов. — Ищи. Но чтобы не чихал. Не падал. И чтобы его плечи не напоминали мне о неудачных экспериментах по клонированию горилл. Саймон улыбнулся своей загадочной улыбкой и отпил вино. — О, будь уверен. Я подберу тебе того, кто будет нарушать только твои ожидания насчёт стереотипов, а не твое личное пространство.

***

Кабинет Джона Дейви Харриса был воплощением минимализма и контроля. Воздух был идеально отфильтрован, свет — приглушён и точечно сфокусирован на рабочих зонах. Сам Джон восседал в своём мягком кресле глубокого персикового оттенка — единственном пятне нестрогого цвета во всей комнате, личной уступке комфорту, которую он никому не афишировал. Его пальцы в белых перчатках медленно барабанили по столешнице из чёрного полированного камня. Он ждал. Саймон Солус, его единственный друг, пообещал "решение проблемы". Фраза «ты всегда мечтал» звучала в голове Джона с лёгкой иронией. Он не мечтал. Он ставил цели, вычислял вероятности, получал результаты. Мечты были для сентиментальных идиотов. Дверь в кабинет открылась без стука – привилегия, доступная лишь Саймону. Он вошел с той же небрежной элегантностью, щеголяя своим розовым пиджаком, и держал в руках свой розовый цилиндр. — Ну что, приготовься встретить того, о ком ты всегда… ну, ты понял. — с лёгкой ухмылкой произнёс Саймон и отступил в сторону, жестом приглашая войти того самого «решения». И вот он вошёл. Джон замер. Его пальцы перестали барабанить. Вся его безупречная логика, вся картина мира дала сбой. Перед ним стоял… какой-то юноша. На вид лет 20, как и самому Джону. Парень с копной непослушных каштановых волос и почти наивными чёрными глазами. На нём был классический чёрный костюм, сидевший на нём идеально, и строгий фиолетовый галстук. Выраженных мышц не было. Рост – примерно одинаковый с Джоном. Он выглядел так, будто абитуриент заблудился в аудиториях университета и по ошибке зашёл в святая святых величайшего гения планеты. Джон совершенно не мог себе представить что это... должно было как-то защищать его? Несколько секунд в кабинете стояла оглушительная тишина, нарушаемая лишь тихим гудением систем. Мозг Джона лихорадочно искал объяснение. Самое очевидное, единственно возможное — это розыгрыш. Да, Саймон, с его вечным стремлением к «красоте» и эпатажу, решил поиздеваться над его поисками! Это была шутка. Должна была быть шуткой. — Очень смешно, Саймон! – Джон, привычно для Саймона, закатил глаза, а его голос прозвучал плоско и сухо. Он снял очки с чёрными линзами и оранжевой оправой, чтобы протереть их, будто надеясь, что видение исчезнет. — Ты привёл стажёра из архива? Или это твой новый протеже по искусству? Он явно потерялся. Где настоящий кандидат? Он посмотрел на Саймона, ожидая увидеть на его лице ухмылку. Но Саймон выглядел совершенно серьёзно, лишь в уголках его глаз таилась лёгкая забава. — Джон, знакомься. Это и есть твой новый телохранитель. Рекомендую! — Ты сейчас серьёзно? Ты… хочешь сказать, что этот… этот студент… это недоразумение... – Джон снова надел очки, его взгляд через чёрные стёкла сканировал хрупкую, на его взгляд, фигуру. — Это и есть твой «идеальный элемент»? Тот, о ком я по твоим словам «всегда мечтал»? Да он же сломается от первого же моего резкого слова! Джон уставился на Саймона. – Ну, ты точно решил меня разыграть! Ладно, Саймон, твоя шутка зашла слишком далеко. Убери этого… этого?.. Хммм. – Джон проходится взглядом по внешности этого юноши чем-то отдалённо похожего на него самого. Придумывая ему какое нибудь необычное прозвище. – ... Этого симпампусика отсюда... Но Саймон, слегка преподымая уголки губ, продолжал стоять, так же неподвижно, как и этот юноша. – Я серьёзно, Саймон! Пока я не вызвал службу безопасности, чтобы они выбросили его за борт как ненужный груз. Но Саймон лишь покачал головой, и его розовый цилиндр слегка колыхнулся в такт. — Никакой шутки, Джон. Это не розыгрыш! Дай ему шанс! Хотя бы пару часов. Если он не выдержит и сбежит, как все твои предыдущие — Я лично возьмусь за подбор твоих телохранителей на ближайшие пять лет и буду присылать тебе исключительно качков с докторской степенью по квантовой физике. Договорились? Джон смерил взглядом сначала уверенного Саймона, потом этого… симпампусика. Это было абсурдно. Унизительно. Но в его гениальной голове зашевелилось семя любопытства. А что, если? Что, если это какой-то новый уровень розыгрыша, и Саймон хочет посмотреть, как долго сам Джон будет вестись? Или… Он фыркнул, откинувшись на спинку своего персикового кресла. — Ладно. – его взгляд, скрытый за чёрными линзами, упёрся в телохранителя. Он помолчал, изучая его. Парень стоял неподвижно, не выражая ни страха, ни возмущения. Просто стоял... И всё... Он казалось бы вообще не движется... Он вообще дышит или нет?... Это было… необычно. —Ладно... – повторил Джон, на этот раз с оттенком раздражённого любопытства. — Как звать-то тебя? – на выдохе спросил у паренька Джон. — У тебя ведь есть имя для отчётности, или Саймон выкопал тебя из-под забора и не удосужился узнать? — Лололошка, сэр. – последовал немедленный, звонкий ответ. Голос был ясным, мелодичным, но совершенно нейтральным. Джон замер на секунду. Он приподнял очки, поставив их на лоб, и уставился на парня своими ледяными глазами, полными невероятного недоумения. — Лоло… что? Это что за... дурацкое… что за дурацкий никнейм? Из какой-то новомодной видео-игры? – он повернулся к Саймону. — Он что, стесняется своего имени? Саймон лишь пожимал плечами с загадочной улыбкой, наслаждаясь зрелищем. Джон снова обрушил свой взгляд на возможного телохранителя. — Ладно. А настоящее? – в его голосе прозвучало нетерпение. — То, что вписано в твой паспорт, если он у тебя, конечно, есть. Парень не моргнув глазом, вытянулся в струнку, его чёрные глаза смотрели куда-то в пространство прямо над плечом Джона. Его звонкий, мелодичный голос прозвучал чётко и ясно, как объявление по радио: — Лололошка Уильям Дейвисон. По паспорту и по свидетельству о рождении, сэр. В кабинете повисла тишина. Даже Саймон перестал улыбаться, заинтересованно наблюдая. Джон несколько раз медленно моргнул. Его мозг, способный в секунды просчитывать сложнейшие уравнения, на мгновение завис, обрабатывая эту информацию. Он искал подвох, намёк на шутку в лице парня, но не нашёл ничего, кроме абсолютной серьёзности. — Ладно. – наконец выдавил он, снова надевая очки, будто пытаясь спрятаться за ними от этой абсурдной реальности. Это имя было настолько нелепым, что оно… почти кружило голову. Оно не поддавалось логике. — Лололошка. Уильям. Дейвисон. – Он произнёс это по отдельности, как будто пробуя на вкус. — Ладно. – он махнул на него рукой, откинувшись на спинку своего персикового кресла. — Два часа. Ровно. – его взгляд устремился на Лололошку. — Если через два часа ты ещё будешь здесь и я не сделаю тебе ни одного замечания, возможно, я подумаю о твоём трудоустройстве. А пока… не трогай ничего, не чихай, не перекрывай мне свет и не лезь под ноги. Твоя задача - быть невидимкой. Справишься, красотка? Он бросил это прозвище как вызов, ожидая увидеть хотя бы тень удивления или смущения или чего-то ещё, но лицо Лололошки осталось абсолютно спокойным. Он просто кивнул. — Так точно, сэр. И отступил ровно на три шага назад, мгновенно превратившись в молчаливую, почти призрачную тень у стены. Такую тихую и незаметную, что Джон, против своей воли, на секунду забыл о его существовании. Семечко любопытства дало первый росток.

***

Лололошка... Да, имя было более чем необычным, вызывающим лёгкую оторопь. Джон Дейви Харрис, чей разум привык к безупречной логике и элегантным решениям, первые несколько дней мысленно спотыкался о него каждый раз, когда нужно было обратиться к своему новому телохранителю. Оно резало слух, казалось абсурдной ошибкой в идеально отлаженном коде реальности. Но свою работу этот человек – Лололошка Уильям Дейвисон - выполнял с превосходной, почти пугающей эффективностью. Он был молчаливой тенью необычайной плотности и надежности. Он не просто находился рядом, он существовал на строго выверенной дистанции. Всегда достаточно близко, чтобы среагировать мгновенно, и всегда достаточно далеко, чтобы его присутствие не давило, не вторгалось в личное пространство Джона. Эта точность, это врожденное или вымуштрованное понимание дистанции не переставали удивлять Харриса. А как известно было, абсолютно всем, удивить самого Джона Дейви Харриса, хотя бы один раз, это уже цель почти недостижимая. Лололошка не сбежал. Ни в первые пару часов. Ни на следующий день. Ни через неделю. Ни через месяц. Он остался. И к глубочайшему изумлению Джона, он не просто справлялся, он работал с безупречной, молчаливой эффективностью настоящего профессионала. Он был всегда начеку, его внимание никогда не ослабевало, но при этом он никогда не выглядел напряжённым. Он был подобен отлаженному механизму, который не гудит и не гремит, а лишь тихо и неумолимо выполняет свою функцию. Джон, привыкший к тому, что его телохранители либо ломались под давлением его личности, либо совершали глупые ошибки, сначала ждал подвоха. Он намеренно усложнял маршруты, резко менял расписание, провоцировал его саркастичными комментариями. Но Лололошка был непоколебим. Он каким-то образом предугадывал изменения маршрута, мгновенно адаптировался к новому расписанию, а на колкости просто не реагировал, принимая их как фоновый шум, не имеющий отношения к его работе. Каждый день, без единого слова возражения или усталости, Лололошка молча следовал за Джоном по бесконечным лабиринтам офисов и лабораторий. Он был его тенью в лимузине, безмолвным стражем в частном самолёте, невидимым барьером на публичных выступлениях. Он не просто оттеснял назойливых журналистов и фанатов, он предвосхищал их движение. Казалось, он не отталкивал людей, а мягко перераспределял пространство вокруг Джона, создавая вокруг него пузырь неприкосновенности. Он делал всё в точности так, как хотел того Джон. Даже то, о чём Джон лишь смутно подумал, но не успел озвучить. Кофе появлялся на столе в тот момент, когда Джон чувствовал малейшее проявление усталости. Дверь открывалась за мгновение до того, как он собирался до неё дотронуться. Нужные файлы материализовались в его планшете прежде, чем он осознавал, что они ему нужны. И Джон, вечный максималист и перфекционист, против своей воли начал привыкать. Привыкать к этой бесшумной, безупречной работе. К тому, что больше не нужно оглядываться, проверять, контролировать. Его разум, постоянно анализировавший и изучавший всё до мельчайших частиц, наконец-то получил то, чего ему так не хватало в сфере личной безопасности - предсказуемость и совершенство. И в какой-то степени он был даже… рад? Если это конечно можно было назвать радостью. Скорее, чувством глубокого удовлетворения от того, что наконец-таки найден адекватный инструмент, и больше не нужно каждый раз лично проводить эти дурацкие собеседования. Он дал ему прозвища. Те самые «Красотка» и «Симпампусик» стали для Ло как вторые имена. Теперь Джон всегда и везде его так называл, не обращая внимания на какие-либо осуждающие или недоумённые взгляды окружающих. Ему было плевать на их мнение. Ему было скучно называть его обычным полным именем. Эти же прозвища идеально отражали абсурдность ситуации и контраст между хрупкой внешностью и стальной сутью. А Лололошке было абсолютно всё равно. Его задача заключалась в обеспечении безопасности, а не в том, как его называет работодатель. Он был идеальным "инструментом" и выполнял все нужные функции чётко и исправно. Он был почти призрачной частью его окружения. И Джон, чей ум постоянно анализировал и изучал всё до мельчайших частиц, не мог не начать невольного исследования своего «идеального» телохранителя. Так просто не могло быть! Лололошка был словно живой парадокс, загадка, которая противоречила всем его постулатам о человеческой природе. Он чувствовал как в нём с каждым днём всё сильнее разгорается Огонёк азарта! Джон Дейви Харрис сможет разгадать и эту загадку! Ведь чем сложнее загадка, тем она интереснее! Наконец-то в его жизни появилось что-то по настоящему интересное!