Глава 2

Зал высокотехнологичной конференции гудел от голосов, напоминая гигантский прозрачный улей, залитый мерцающим светом голографических дисплеев. В центре бури, затая в своей безупречной белизне, стоял Джон Дейви Харрис. Его пальцы в перчатках парили над интерфейсом, демонстрируя сложнейшие архитектуры данных. Чёрные линзы его оранжевых очков отражали потоки кода, скрывая от мира ледяную концентрацию. Лололошка стоял в трёх шагах за ним, его фигура в чёрном костюме и фиолетовом галстуке была недвижима. Его миловидное, почти юношеское лицо с мягкими чертами и непослушными каштановыми волосами казалось чужеродным в этом море напыщенных деловых лиц. В его больших, тёмных глазах читалась какая-то детская незащищённость, обманчивое впечатление, будто он вот-вот растеряется от гулкого шума и яркого света. Он выглядел как потерявшийся студент, застывший в благоговейном ужасе перед величием происходящего. Иллюзия развеялась в одно мгновение. С резким металлическим скрежетом, заглушившим на секунду гул толпы, сорвался с потолочных креплений массивный голографический проектор. Тяжёлая, остроугольная глыба металла и пластика понеслась вниз, прямо в сторону Харриса. Реакция большинства - либо убегать, чтобы не задело, либо хотеть стать героем. Реакция же Лололошки была выверенной, холодной и молниеносной. Он не бросился вперёд, он сдвинулся. Плавным, но невероятно быстрым движением он оказался между Джоном и траекторией падения, его рука легла на спину Харриса не толчком, а точным, направляющим давлением. Джон, погружённый в презентацию, ощутил лишь лёгкое движение воздуха и настойчивое, но не грубое прикосновение, заставившее его сделать два шага в сторону. Он даже не успел понять, что происходит, как раздался оглушительный грохот. Проектор врезался в пол именно там, где он стоял секунду назад, и осколки пластика и металла разлетелись веером. Один из острых обломков, отрикошетив, с силой ударил Ло в плечо. Раздался глухой, неприятный звук удара по плотной мышечной ткани. Лололошка лишь напрягся на мгновение, его лицо не исказилось от боли, лишь веки дёрнулись разок. Он даже не пошатнулся. Его тёмные глаза мгновенно просканировали Джона с ног до головы, оценивая его целостность, и лишь затем обернулись, чтобы убедиться, что угроза миновала. — Всё в порядке, сэр? Вас не задело? – его голос, звонкий и мелодичный, прозвучал поразительно ровно, без единой дрожи. Джон кивнул, больше для успокоения уже подбегавших сотрудников безопасности. И Ло снова занял свою позицию, абсолютно непроницаемый. Только чуть более сжатые губы и едва заметная скованность в движении плеча выдавали, что удар был сильным. Позже это место обещало покрыться жутким синяком. Джон, оправившись от мимолётного шока, медленно выдохнул. Его аналитический ум уже отбросил эмоции и фиксировал детали. Скорость реакции. Отсутствие паники. Приоритетность действий: не устранять угрозу, а убрать подопечного из-под удара. Принятие повреждения на себя без малейшей демонстрации боли. Он повернулся к Ло, его взгляд за чёрными линзами пристально изучал то самое плечо. — Тебе нужно к врачу? – спросил он тогда, и в его голосе совсем не было заботы. Это был чистый, незамутнённый интерес исследователя к необычному образцу. Его интересовала болевая реакция, порог чувствительности, психологическая устойчивость. — Нет, сэр. Это не критично. – последовал тот же ровный, без малейшей дрожи ответ. Ни тени боли или упрёка в голосе. Констатация факта. Их дни после этого были расписаны по минутам. Перелёты, встречи, инспекции лабораторий. Ло всегда был рядом: молчаливый, непроницаемый, идеально интегрированный в фон. Он научился предугадывать маршруты, читать едва заметные изменения в «погоде» Джона – малейшее напряжение в уголках губ, едва уловимую скуку в позе, нарастающее раздражение в тембре голоса – и без слов нейтрализовать потенциальные угрозы. Назойливый фотограф вдруг обнаруживал, что его камера "случайно" дала сбой. Слишком энергичный фанат необъяснимым образом оказывался мягко, но неумолимо отведён в сторону за мгновение до того, как мог коснуться рукава белого пиджака. Однажды вечером, поздно, когда офис опустел и только мерцающие огни города освещали огромный кабинет, Джон работал над новым алгоритмом. Ло стоял у лифта, его силуэт был неподвижной чёрной статуэткой на фоне ночного пейзажа. — Красотка. – раздался резкий голос Харриса, режущий тишину. — Подойди. Ло бесшумно приблизился, остановившись на предписанной дистанции, идеально рассчитанной, чтобы не отбрасывать тень на рабочий стол. — Сэр? — Ты вообще когда-нибудь устаёшь? – спросил Джон, не отрываясь от голографического интерфейса, его пальцы продолжали летать по невидимым клавишам. — Физиология должна брать свое. Мышечное утомление, потребность в сне. Ты человек или машина? Вопрос был задан в его обычной манере - как вызов, как попытка найти слабое звено в логической цепи, вскрыть обман и обнаружить за маской совершенства обычную человеческую слабость. — Я человек, сэр. И да, я устаю. – честно, без тени упрёка или сокрытия правды, ответил Ло. — Но моя работа - не показывать этого. Так же, как и ваша - не показывать сомнений. Ответ был настолько точен и меток, что Джон на секунду замер, его пальцы зависли в воздухе. Он медленно оторвался от сияющих голограмм и повернул голову. Его чёрные линзы были направлены на лицо телохранителя. Тёмные глаза Ло смотрели прямо, без вызова, но и без подобострастия. В них была лишь спокойная, непоколебимая уверенность. — Остроумно. – наконец сухо заметил Харрис, и в его голосе прозвучало нечто, отдалённо напоминающее уважение. — Саймон, конечно, знал, что делал, когда подсовывал тебя мне. Ты как гранитный валун посреди этого болота истеричных амбиций и сиюминутных эмоций. Он замолчал, резким движением руки снова вызвав к жизни потоки данных, давая понять, что аудиенция окончена. Ло так же молча развернулся и вернулся на свой пост у лифта, снова превратившись в неподвижную, бдительную тень. Но с того вечера в опустевшем офисе что-то неуловимо изменилось. Острый, аналитический ум Джона Дейви Харриса, обычно сфокусированный на глобальных проектах и прорывных технологиях, неожиданно начал фиксировать мельчайшие детали, касающиеся его телохранителя. Он начал замечать то, что обычный человек никогда бы не уловил. То, как Ло почти незаметно, с точностью до миллиметра, меняет позицию, перенося вес с ноги на ногу после долгих часов неподвижного стояния, чтобы предотвратить затекание мышц. Как его взгляд, всегда методично сканирующий периметр, на одну долю секунды задерживается на далёких городских огнях за стеклянной стеной, и в его тёмных глазах на мгновение появляется что-то отдалённое, почти мечтательное, прежде чем они вновь становятся абсолютно стальными и собранными. Он видел, как тот в уединении служебной комнаты тайком принимает две капсулы сильного обезболивающего после того инцидента с проектором, не позволяя ни боли, ни медикаментозной сонливости исказить хотя бы одну черту своего бесстрастного лица. И это была не слабость. Для Джона, видевшего мир в категориях эффективности и контроля, это была высшая форма силы, абсолютное, тотальное владение над собственным телом и его проявлениями. Это было совершенство иного порядка, нежели чистота математической формулы. Это была живая, дышащая машина, преодолевающая свои биологические ограничения с помощью железной воли. И Джон Дейви Харрис, ярый отрицатель человеческих слабостей, не мог не признать в этом своеобразное, пусть и биологическое, совершенство. Он по-прежнему называл его «Красоткой» и «Симпампусиком», но в его звонком, пронизывающем голосе уже не было прежней язвительности и желания уколоть, найти слабину. Теперь это звучало почти как… привычка. Своеобразное, закодированное признание. Единственный человек, который не пытался до него достучаться, не ждал одобрения, не дрожал от страха и не искал выгоды, оказался тем, кто вызывал у него нечто сложноопределимое, отдалённо напоминающее уважение. И это было новой, неучтённой переменной в безупречном, предсказуемом уравнении его жизни. Прошло ещё несколько недель. Напряжённый, бешеный ритм работы не ослабевал ни на йоту. Встречи, перелёты, ночные бдения в лабораториях. Но Джон начал замечать за собой странную, новую особенность: он стал ощущать фоновое присутствие Ло не как необходимое зло или вынужденную меру безопасности, а как… данность. Такую же неотъемлемую и ожидаемую, как стерильный воздух его помещений или бесшумный ход лифта. Как стабильную, неизменную константу в хаотическом и постоянно меняющемся уравнении его мира. Эта константа не требовала внимания, не генерировала проблем, не совершала ошибок и функционировала с тихой, почти нечеловеческой эффективностью. И впервые за долгое время Джон смог по-настоящему расслабиться. Не физически, а ментально. В обществе другого человека. Он мог погружаться в свои мысли, зная, что его тылы надёжно прикрыты существом, которое было тише и надёжнее любой созданной им технологии.

***

Задолго до вылета, в стерильной прохладе частного терминала, витало знакомое напряжение. Джон Дейви Харрис, закованный в свой безупречный белый костюм, был похож на сжатую пружину. Он ненавидел перелёты лютой, рациональной ненавистью. Эти вырванные из жизни часы, это заключение в металлической трубе на высоте десяти километров, даже с роскошью на борту, были для него воплощением бессмысленной потери времени. Он чувствовал себя загнанным в клетку, отрезанным от своих лабораторий, от реальной работы. Его пальцы в белых перчатках лихорадочно листали голографические отчёты на планшете, будто он пытался в последнюю секунду впитать всю информацию вселенной. Резким, отрывистым движением он обернулся к Ло. Тот стоял чуть поодаль, фигура в идеально отутюженном чёрном костюме и строгом фиолетовом галстуке, проверяя связь с пилотом через миниатюрный комм-устройство. Его спокойствие в этот момент действовало на Джона как красная тряпка на быка. — Симпампусик! – голос Джона прозвучал звонко и резко, заставляя вздрогнуть даже неподкупно вежливого сотрудника терминала. — Моё терпение исчерпано ещё до того, как мы поднялись на борт. Если во время этого полёта ко мне подойдёт хоть кто-то... – он сделал акцент на слове. — Кто угодно, включая этих вечно улыбающихся стюардесс с их дурацкими канапешками, без моего прямого и чётко выраженного вызова, я буду считать это твоим личным и тотальным провалом. Твоя задача - сделать этот летающий кокон из стали и кожи максимально стерильным. Я не хочу видеть, слышать или хоть как-то ощущать присутствие других людей. Понятно? Его чёрные линзы в ярко-оранжевой оправе были устремлены на Ло, выжидая увидеть в нём малейший признак неуверенности. — Понятно, сэр. – последовал немедленный, лаконичный и абсолютно ровный ответ. Ни тени возражения или напряжения. Просто констатация. На борту самолёта, который был воплощением роскоши и технологий, Ло проделал почти магическую работу. Он не угрожал, не повышал голос, не читал никому лекций. Он просто занимал пространство. Его молчаливая, неподвижная фигура, замершая у входа в салон, была красноречивее любой таблички «Не беспокоить» и грознее вооружённого охранника. Он излучал такое плотное, сконцентрированное поле абсолютного запрета, что даже самые опытные стюардессы, видавшие самые разные капризы миллиардеров и звёзд, замирали на пороге. Они, если их вызывал Харрис, передавали напитки, еду и документы в руки Лололошки. Их профессиональные улыбки на мгновение застывали, и они спешно ретировались, не смея даже мельком взглянуть вглубь салона, где уставился в экран Джон. Самолёт превратился в идеальный изолятор. Царила гробовая тишина, нарушаемая лишь приглушённым, монотонным гулом двигателей и отрывистыми, точными щелчками клавиатуры под пальцами Харриса. И именно в этой вымученной, стерильной тишине, Джон позволил себе нечто из ряда вон выходящее. Его пальцы замерли над клавишами. Он оторвался от бесконечных потоков данных, и его взгляд, непроизвольно, ускользнул к иллюминатору. За стеклом проплывали бескрайние поля облаков, подёрнутые золотом заходящего солнца. Его мозг, всегда занятый решением сложнейших задач, на мгновение, буквально на несколько секунд - отключился. Он не анализировал, не вычислял, не планировал. Он просто смотрел. Он просто был. Это состояние длилось не больше трёх минут. Затем щелчок, и его сознание, как сверхчувствительный радар, снова включилось. Он повернул голову, и взгляд его упал на Ло. Тот стоял, слегка прислонившись к перегородке, его глаза были закрыты. На лице застыло выражение полнейшего, почти безжизненного спокойствия. Первая, мгновенная реакция Джона - ядовитое, едкое замечание: "Ну что, дрёма всё же тебя настигла? Решил вздремнуть на мои миллиарды?" Но он не сказал этого. Вместо этого его аналитический ум, уже настроенный на наблюдение за этим невероятным существом, сфокусировался. Он присмотрелся. Веки Ло не дёргались в фазе быстрого сна. Его дыхание было ровным, глубоким и контролируемым, а не тяжёлым и сонным. Мышцы шеи и плеч оставались в лёгком тонусе. Он не спал. Он медитировал. Или, что было более вероятно для его профессии, находился в состоянии глубокого восстановительного покоя - техники, отработанной до автоматизма в элитных подразделениях, когда тело отдыхает, а слух и периферийное внимание остаются на пике активности, готовые к мгновенной реакции. Джон не стал его тревожить. Он просто наблюдал, испытывая не раздражение, а холодный, научный интерес. Его ум, всегда оценивающий и критикующий, сканировал всю ситуацию и не нашёл к чему придраться. Не было слабости. Не было халатности. Был лишь максимально эффективный метод сохранения ресурсов. Констатация факта: эффективность. Когда самолёт начал снижение, плавно уходя на посадку, Ло открыл глаза. Это произошло ровно за минуту до того, как прозвучало вежливое объявление командира экипажа. Его взгляд был ясным, свежим, абсолютно сфокусированным и лишённым каких-либо следов дремоты. Он мгновенно встретился с взглядом Джона, оценивающе скользнул по салону и без слов коротко кивнул, подтверждая, что всё в полном порядке. После безупречного подписания контракта они возвращались в отель. В стерильной кабине лифта, окружённые со всех сторон зеркалами, умножавшими их молчаливые фигуры - белоснежную и чёрную, Джон неожиданно нарушил тишину. Его голос прозвучал резко, без предисловий. — Тот метод восстановления. Глубокий покой без потери бдительности. Где тебя этому учили? Ло не выразил ни малейшего удивления. Он не стал делать вид, что не понимает, о чём речь. Его тёмные глаза в отражении зеркала встретились со взглядом Джона. — Это одна из многих практик, сэр. Место обучения является строго конфиденциальной информацией. – он ответил ровно, без вызова и без извинений, просто констатируя факт, как заученную инструкцию. Джон кивнул, его губы чуть сжались. Он ненавидел секреты, но в данном случае это не вызвало привычного раздражения. Это была не уловка, не попытка что-то скрыть лично от него, а часть профессионального кодекса, внутренних правил игры. Ещё один интригующий слой в загадке по имени Лололошка. — Ладно, красотка. – буркнул он, когда лифт с лёгким толчком остановился на его этаже. — Сегодня ты не подвёл. На твой счёт зачислен плюсик. Для Джона это была высшая, сухая, безэмоциональная форма похвалы - признание удовлетворительного результата, эквивалентное "тест пройден" или "система функционирует в рамках допустимых параметров". Он не ожидал и не получил ответа. Ло просто вышел из лифта первым, его взгляд мгновенно просканировал пустой коридор, и он жестом, отточенным до автоматизма, пригласил Джона следовать за собой. Ничто не выдавало в нём человека, только что получившего от величайшего гения мира свой заветный "плюсик". Казалось, сами стерильные стены главного офиса впитывали ледяную ауру Харриса, становясь ещё более бездушными и отчуждёнными под его пристальным, оценивающим взглядом. Воздух гудел от скрытого напряжения, а стеклянные поверхности отражали не лица, а функции, KPI и цифры. Обычно Джон, проходя по этим коридорам, видел лишь это: эффективность или её отсутствие, рентабельность или затраты, живое воплощение своих алгоритмов в действии. Но на сей раз его восприятие, отточенное недавними наблюдениями, уловило нечто иное. Он отмечал про себя не только цифры на экранах и безупречные отчёты, которые ему немедленно подносили с почтительным поклоном. Его чёрные линзы, скрытые за оранжевой оправой, фиксировали реакцию людей на его новую, неотъемлемую тень. Он видел, как взгляды вице-президентов и рядовых аналитиков скользили по нему с привычным, животным страхом, мгновенно опускаясь вниз. А затем эти же взгляды натыкались на фигуру Ло, неотступно следующую в трёх шагах позади, и в них вспыхивало самое настоящее, неподдельное недоумение. Этот контраст был настолько разительным, что даже самые занятые сотрудники не могли его не заметить. Безупречная, ледяная мощь Джона Дейви Харриса в его ослепительно-белом костюме, несущаяся по коридору как торпеда и его миловидный, почти невесомый юноша в чёрном костюме и фиолетовом галстуке, чьё лицо дышало какой-то обманчивой беззащитностью. Он не выглядел как угроза. Он выглядел как… парадокс. Аномалия. Сбой в матрице вселенной. И это всеобщее недоумение, эта тихая растерянность, которую Джон читал в широких глазах и слегка приоткрытых ртах, ему начала нравиться. Это было не то раздражение, которое вызывали неуклюжие громилы-охранники. Это было нечто новое. Он понял, что эта реакция, этот когнитивный диссонанс, работала на него. Она была ещё одним барьером, ещё одним невидимым, но прочным слоем изоляции, который создавал вокруг него непроницаемую ауру. Люди, сбитые с толку этим несоответствием, замирали на ещё большем расстоянии, их мозг, пытаясь обработать противоречивую информацию, просто отключал попытки какого-либо взаимодействия. Они не знали, как реагировать, а потому предпочитали не реагировать вовсе. И этот барьер работал абсолютно без его усилий. Он был побочным продуктом присутствия Ло, его молчаливым, непреднамеренным вкладом в создание идеальной, стерильной среды обитания Джона. Это было гениально! И Джон, ценящий гениальность в любом её проявлении, не мог этого не оценить. Он не сказал ни слова, не изменил выражения лица. Но внутри его сознания, где всё раскладывалось по полочкам, для этого феномена была выделена отдельная ячейка с пометкой «Полезный побочный эффект». И его шаг по безупречно отполированному полу стал чуть более уверенным, чуть более властным. Он нёс с собой не просто страх, а полную, тотальную неопределённость. И это было даже мощнее. Он начал использовать Лололошку более… креативно. Его гениальный, вечно скучающий ум, всегда искавший новые стимулы, обнаружил в своём телохранителе неиссякаемый источник для своеобразных социальных экспериментов. Например, во время совещаний в стерильной белизне главного зала заседаний, когда какой-нибудь напыщенный вице-президент по глобальным продажам слишком долго и витиевато пытался оправдать катастрофический провал квартальных показателей, размахивая красочными, но бесполезными графиками, Джон не сразу обрушивал на него шквал леденящего сарказма. Вместо этого он делал театральную паузу. Его пальцы в белых перчатках переставали барабанить по столу. Он медленно поворачивался в своём кресле, его чёрные линзы в оранжевой оправе скользили по потухшим лицам совещающихся и останавливались на Ло. Тот всегда стоял у стены, его фигура в чёрном костюме и фиолетовом галстуке буквально сливалась с тёмным матовым стеклом, становясь частью интерьера. — Что думаешь на этот счёт, симпампусик? – голос Джона звучал с притворной, почти зловещей задумчивостью, разрывая гнетущую тишину. — Стоит ли дать им ещё один шанс перекрасить эти провальные графики в более жизнеутверждающий цвет? Или сразу отправить всю команду в отдел кадров на утилизацию? Сэкономить время. Ресурсы. В зале воцарялась мёртвая, абсолютная тишина, которую можно было резать лазером. Все замирали, в ужасе глядя то на бесстрастное лицо Харриса, то на его телохранителя. Взгляды, полные недоумения и страха, скользили по миловидному, невозмутимому лицу Ло, пытаясь найти в нём хоть какой-то намёк, подсказку. Ло не моргал. Его лицо не выдавало ни малейшей мысли. Он не смотрел на вице-президента, который сейчас покрывался липким потом. Его тёмные глаза были прикованы к Джону, но словно смотрели сквозь него, на какую-то точку в пространстве. Его ответ всегда был идеально откалиброванным, лишённым каких-либо намёков на эмоции или личное мнение, отточенным до механического совершенства. — Ваше решение будет единственнооптимальным, сэр. – раздавался его звонкий, мелодичный голос, неестественно громкий в этой тишине. — Моя задача - обеспечить вашу безопасность, а не давать стратегические рекомендации. Это вне моей компетенции. Этот ответ, произнесённый с невозмутимостью озвучивающего погоду одного из гаджетов Джона, одновременно и разряжал невыносимое напряжение, и снова его нагнетал. С одной стороны, все понимали, что это просто жест, циничная и жестокая игра Харриса, унижающая провинившегося менеджера. С другой - сам факт того, что Джон Дейви Харрис удостаивал кого-то такого внимания - даже в таком извращённом, унизительном формате, заставлял нервничать ещё сильнее. В головах у присутствующих метались вопросы: «Почему он? Что в нём такого особенного? Он что, тайный советник? Его мнение что-то значит?» Джон Дейви Харрис наслаждался этим смятением, этим витающим в воздухе когнитивным диссонансом. Для него это был своего рода изощрённый социальный эксперимент. Он наблюдал, как меняется атмосфера в комнате, как рушатся привычные шаблоны поведения, и чувствовал себя настоящим демиургом, дразнящим их сознания. Лололошка был идеальным инструментом для этого – абсолютно предсказуемый в своих реакциях и совершенно непредсказуемый в глазах окружающих. Он был живой загадкой, которую Джон с удовольствием выставлял на показ своей перепуганной аудитории.

***

Лаборатория кибернетических имплантов погрузилась в ночную тишину, нарушаемую лишь низким гудением серверных стоек и едва слышным шипением оборудования, поддерживающего жизнедеятельность прототипов. Воздух пахнет озоном и стерильной холодностью. Джон, сняв перчатки, тонкими, почти хирургическими пальцами водил по голограмме нового нейроинтерфейса, представлявшего собой изящное кружево из света и данных. Его очки с чёрными линзами отбрасывали блики на сосредоточенное лицо. Внезапно тишину разрезал вибрационный гудок личного коммуникатора – зарезервированного для одного человека. Джон редко брал трубку лично, предпочитая текстовые сообщения, но для Саймона делал исключение. Он лениво ткнул в экран, активируя громкую связь, не отрывая взгляда от голограммы. — Говори, Саймон. — Здравствуй, Джон. Как поживает твой новый "элемент"? Не сбежал ещё, сломленный твоим невероятно невыносимым обаянием? – раздался жизнерадостный, слегка хрипловатый голос, наполняя стерильное пространство лёгкостью и иронией, чуждыми этому месту. Джон на секунду отвлёкся, его взгляд за чёрными линзами скользнул к Ло. Тот стоял в своём обычном месте, у блока питания, его лицо было освещено голубым светом планшета, на котором он проверял логи безопасности. Услышав вопрос, он не дрогнул и не подал вида, что вообще что-то слышит. — Он здесь. – сухо ответил Джон, возвращаясь к изучению нейроинтерфейса. — Выполняет свою функцию. Адекватно. — «Адекватно» от тебя - это как восторженная ода от другого человека! – рассмеялся Саймон. — Рад, что он прижился. У него… уникальный набор навыков. — Навыки - это не то слово, что я бы использовал. – парировал Джон, его пальцы замерли в воздухе. — Он больше похож на призрака. Тихий, незаметный и до неприличия эффективный. Скажи, вот где ты его откопал? В монастыре шаолиньских монахов, посвятивших себя искусству быть невидимками? Саймон рассмеялся, и в его смехе слышался оттенок тайны. — Что-то вроде того. Доволен и ладно. Не пытайся разобрать его на запчасти, Джон. Некоторые механизмы лучше работают, пока остаются чёрными ящиками. Разговор перешёл на обсуждение новой партии артефактов, которые Саймон приобрёл на закрытом аукционе, но семечко тайны уже было брошено. «Не пытайся разобрать на запчасти». Для ума Джона, устроенного иначе, это звучало не как дружеское предупреждение, а как самое прямое и заманчивое приглашение. Как вызов! Как самая интересная головоломка, которую ему бросили за последние годы! После звонка он долго, не скрывая своего интереса, смотрел на Ло. Тот всё так же изучал данные с камер наблюдения, его лицо было спокойным и отрешённым. — Ты слышал? – резко спросил Джон, нарушая тишину. — Я не обращаю внимания на личные разговоры, сэр. – последовал немедленный, отработанный ответ. — Лжёшь. – беззлобно, с лёгкой усмешкой констатировал Харрис. — Ты обращаешь внимание на всё. Это и есть твоя работа. Каждая деталь, каждое слово. Итак, что скажешь? Ты - чёрный ящик? Ло на мгновение поднял глаза от планшета. Его тёмные глаза встретились со взглядом за чёрными линзами. В них не было ни смущения, ни вызова, ни страха. Лишь абсолютная, глубокая непроницаемость. — С точки зрения кибернетики и системного анализа, сэр. – его звонкий голос прозвучал чётко, как лекция. — Чёрный ящик - это система, в которой наблюдателю доступны лишь входные и выходные данные, но не внутреннее устройство. Вам важны входные данные - потенциальные угрозы. И выходные - их нейтрализация. Всё остальное не имеет значения для выполнения моих обязанностей. Целостность системы при этом не нарушается. Джон медленно улыбнулся. Это была не та язвительная, колкая ухмылка, которую видели его сотрудники, а нечто иное: холодный, живой, неподдельный интерес учёного, нашедшего по-настоящему уникальный, не поддающийся первоначальному анализу экземпляр. Улыбка человека, который только что получил ключ к самой сложной и интригующей задаче. — Блестящий ответ, красотка! – произнёс он, и в его обычно металлическом голосе прозвучали ноты почти что восхищения. — Абсолютно блестящий! Ты не имеешь ни малейшего понятия, насколько ты… интересен. В его интонации проскользнула та самая опасная нота, которая обычно появлялась перед грандиозным научным прорывом, перед тем как он погружался в новый проект с головой, отбрасывая всё остальное. Но на этот раз проектом был не алгоритм, не биотехнология и не что-либо ещё. Проектом был один единственный человек. Его телохранитель. Лололошка Уильям Дейвисон. Ло ничего не ответил. Он просто снова опустил глаза на планшет, его пальцы продолжили скользить по экрану. Но на долю секунды - возможно, это была всего лишь игра света от голограммы, его движения замедлились, а кончики пальцев едва заметно дрогнули. Единственная видимая реакция на то, что Джон Дейви Харрис впервые признал в нём нечто бесконечно большее, чем просто функцию. Просто телохранителя. Он признал в нём загадку, которую вознамерился разгадать.