Глава 3

Наступил период, который Джон в своём внутреннем, строго структурированном лексиконе обозначил как «Фаза Наблюдения». Его знаменитый аналитический ум, обычно на все сто процентов занятый конструированием будущего и деконструкцией настоящего, теперь часть своих колоссальных ресурсов уделял – обратному проектированию своего телохранителя. Он вёл наблюдение с той же методичной скрупулёзностью, с какой изучал поведение квантовых частиц. Лололошка стал для него живой, дышащей системой, чьи входные и выходные данные были известны (вход - угроза, выход - её нейтрализация), но чья внутренняя архитектура оставалась загадкой. И Джон вознамерился эту архитектуру вычислить. Он заметил, что у Ло есть свои, почти ритуальные, до автоматизма отточенные привычки. Каждое утро, ровно за пятнадцать минут до того, как Джон должен был выйти из своих апартаментов, Ло появлялся на кухне штаб-квартиры. Он не готовил себе сложные завтраки. Он наливал в высокий стакан идеально чистой, отфильтрованной воды комнатной температуры - ни на градус холоднее, ни на градус теплее. Он выпивал её медленными, размеренными глотками, стоя у окна и наблюдая за просыпающимся городом. Не кофе, не энергетик, не чай - вода. Чистый, базовый ресурс для гидратации организма, без каких-либо примесей, влияющих на сознание. Он никогда не ел в присутствии Джона. Его рацион, насколько мог проследить Джон, состоял из чего-то компактного, высокоэнергетического и, судя по всему, безвкусного, что он потреблял молниеносно в те редкие пятиминутные окна, которые выдавал их бешеный график. Джон однажды поймал его на этом - Ло стоял в глухой нише у серверной, заставленной стойками с мигающими огоньками. Он стоят спиной ко входу, но, конечно, почувствовал приближение Джона ещё до того, как тот появился в поле зрения. Его челюсти работали с быстрой, точной, почти механической эффективностью, без намёка на удовольствие, как у хищной рыбы, хватающей и заглатывающей добычу. Увидев Джона, он не смутился, не попытался спрятать еду. Он просто кивнул и моментально, одним движением гортани, проглотил остатки, его лицо вновь стало идеально непроницаемой маской, готовой к работе. — Что это было? – спросил Джон с искренним, неподдельным любопытством, остановившись напротив него. Он не упрекнул его, не съязвил. Это был вопрос исследователя к объекту изучения. — Протеиновый батончик, сэр. – последовал немедленный, чёткий ответ. Без тени смущения или оправдания. Джон, ожидавший услышать название какой-нибудь экзотической еды, помолчал, перерабатывая информацию. — Вкусно? – уточнил он, его мозг пытался найти эмоциональную привязку, точку входа в систему "чёрного ящика" через примитивное чувство удовольствия. Ло посмотрел на него своими тёмными, непроницаемыми глазами, и его ответ поразил Джона своей кристальной, почти пугающей чистотой. — Функционально, сэр. В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь тихим гулом серверов. «Функционально». Это было слово из его собственного, личного словаря. Слово, которое он использовал, описывая идеальный инструмент, безупречный алгоритм, эффективный процесс. Оно не описывало ощущений, вкуса, запаха или эмоций. Оно описывало единственную вещь, имевшую значение - цель. Питание как функция поддержания работоспособности, а не как акт получения удовольствия. В этот момент Джон Дейви Харрис понял, что стоит не просто перед телохранителем. Он стоит перед философией, воплощённой в плоти. Перед живым воплощением принципа максимальной эффективности. И это было... прекрасно. Фаза Наблюдения перешла в активную стадию. Джон начал намеренно и методично проверять реакции своего телохранителя. Для его гиперактивного ума, требовавшего постоянной стимуляции, это стало изощрённой интеллектуальной игрой, своеобразным квестом по составлению исчерпывающей модели поведения Ло. Он внезапно останавливался посреди длинного стерильного коридора штаб-квартиры, делая вид, что его осенила гениальная мысль или он вспомнил о срочном деле. Любой другой охранник наткнулся бы на него, споткнулся или хотя бы проявил мимикой лёгкое недоумение. Но не Ло. Он никогда не натыкался на него, никогда не проявлял нетерпения или раздражения. Он просто замирал на месте, его тело мгновенно переходя из режима движения в режим оценки обстановки. Его взгляд, всегда сканирующий пространство, становился на секунду острее, анализируя причину незапланированной остановки, классифицируя её как «не угрозу, но изменение паттерна», прежде чем снова занять свою идеальную позицию. Джон ронял с грохотом дорогую титановую ручку со стола во время совещания. Ло не бросался её поднимать, его задача была не в этом, он не слуга. Но его взгляд, подобно высокоскоростной камере, на долю секунды фиксировал траекторию падения, идентифицировал объект как "не опасный, не служебный", оценивал рикошет и лишь после этого возвращался к сканированию пространства, игнорируя предмет, как если бы его не существовало. Джон вёл ментальный список этих реакций. И список этот был безупречен, точен и… предсказуем. Это начало даже слегка раздражать его. Он почти смирился с тем, что Ло - это идеально отлаженный механизм, чьи реакции можно просчитать. Но всё изменилось во время визита на новейший завод по опреснению воды в Аравийской пустыне. Этот проект был детищем Харриса, воплощением его веры в технологии, способные изменить мир. Гул мощных турбин, перемалывающих океанскую воду, был для него музыкой. Пока он проверял работу насосов, один из молодых инженеров, нервничая и пытаясь угодить, сделал неловкое резкое движение, пытаясь подать ему планшет с данными, и случайно задел Джона за плечо. Контакт был мимолётным, чисто физическим, но для Джона - невыносимым, почти оскверняющим. Он вздрогнул, как от удара током, и его лицо, обычно застывшее в маске холодного превосходства, исказила гримаса глубочайшего, почти животного отвращения. Он резко отшатнулся, его рука в белой перчатке инстинктивно потянулась к месту, где его коснулись, словно пытаясь стереть невидимое, но жгущее пятно. — Простите, мистер Харрис, я не хотел… я не… – залепетал инженер, его лицо стало землистым от ужаса. Он понимал, что совершил непростительное. Но не успев Джон издать ледяную, уничтожающую тираду, которая наверняка стоила бы инженеру карьеры, произошло нечто, что заставило его замолчать. Ло, всегда находившийся на своей идеальной дистанции в два шага, впервые за всё время нарушил протокол. Он не бросился ставить блок, не встал грубой массой между Джоном и инженером. Он сделал нечто более тонкое и куда более эффективное. Он просто… присутствовал. Он сместился на полшага по диагонали, оказавшись чуть ближе к Джону, не заслоняя ему обзор, но создавая плотный, неоспоримый физический барьер между ним и остальным миром, олицетворяемым перепуганным инженером. Он не смотрел на виноватого с угрозой. Он даже не смотрел на Джона, чтобы не усугублять его дискомфорт прямым зрительным контактом. Его взгляд был прикован к нейтральной точке в пространстве между ними, его тело было расслаблено, но каждая мышца была готова к мгновенному взрывному действию. Всё его существо излучало один простой и абсолютно понятный месседж: «Дальше - ни шага. Территория закрыта». И самое главное - он не прикоснулся к Джону. Он понял это на каком-то глубинном, инстинктивном уровне. Он просто стал живым щитом. Немой, непроницаемой стеной. Джон, всё ещё борясь с волной омерзения, увидел это боковым зрением. Он увидел спину в идеально сидящем чёрном пиджаке, его неподвижную, уверенную стойку, его абсолютную, тотальную концентрацию на защите его пространства, его границ, а не просто его физической персоны. И в его сознании что-то щёлкнуло. Треск лопнувшей схемы. Он выдохнул. Гримаса боли и отвращения спала с его лица, сменившись холодной, отстранённой маской. — Убери его. – тихо, но с убийственной чёткостью произнёс он, обращаясь к Ло, но глядя в пустоту перед собой. Ло кивнул почти незаметно, едва заметным движением головы. Его голос, тихий, ровный и лишённый каких-либо эмоций, прозвучал для инженера: — Пожалуйста, покиньте цех. Сейчас. Не было в его тоне ни угрозы, ни злости, только безразличная констатация факта, не терпящая обсуждения. Инженер, почти плача от облегчения, что избежал куда худшей участи, тут же развернулся и почти побежал к выходу. В лимузине по дороге в отель царила гробовая, давящая тишина, нарушаемая лишь шуршанием шин по раскалённому асфальту. Джон смотрел в тонированное окно на проносящиеся мимо песчаные дюны, его пальцы в перчатках нервно барабанили по колену. Он ждал. Ждал, что скажет Ло. Возможно, извинений за нарушение протокола? Оправданий? Вопросов о том, как Джон себя чувствует? Но Ло молчал. Он просто сидел на своём месте рядом с водителем и сканировал пространство, его поза была расслабленной, но собранной, взгляд направлен в пространство. Он просто выполнял свою работу. Молчание было настолько полным, что, казалось, поглощало даже звук двигателя. — Почему? – наконец, не выдержав, спросил Джон. Его голос звучал не так, как обычно, в нём не было привычного льда, сарказма или раздражения. В нём слышалось лишь искреннее, почти научное, неподдельное любопытство. —Сэр? — Ты нарушил дистанцию. – пояснил Джон, не оборачиваясь от окна. — Ты встал ко мне ближе, чем предписано инструкцией по безопасности. Почему? Это был сбой? Ло на секунду задумался, подбирая точные слова, как если бы составлял устный отчёт. — Угроза была не физической, сэр. – произнёс он чётко. — Она была психологической. Стандартные протоколы неэффективны против нарушения личных границ. Требовалось немедленно визуально и физически переопределить периметр вашей безопасности, не усугубляя контакт и не прикасаясь к вам. Это было оптимальное решение для данной ситуации. Джон медленно кивнул, всё ещё глядя на проплывающие за окном пески. Он снова видел не человека, а идеальный, самообучающийся алгоритм. Машину, способную к нелинейным, ситуативным решениям, к импровизации в рамках своей основной функции. — Оптимальное решение. – повторил он за ним, как эхо. Пауза затянулась — Спасибо. Это слово, «спасибо», повисло в прохладном воздухе как нечто инопланетное, хрупкое и совершенно незнакомое. Оно прозвучало тихо, но его отзвук был оглушительным. Джон Дейви Харрис не благодарил. Он констатировал удовлетворительный результат. Он начислял «плюсики». Он признавал эффективность. Но он никогда не говорил «спасибо». Но сейчас сказал его, единственному человеку. Ло не изменился в лице. Не дрогнул ни один мускул. Он лишь ещё раз коротко, почти машинально кивнул, принимая это как часть данных к сведению. — Всегда к вашим услугам, сэр. Но в тот вечер, когда Джон остался один в своём роскошном, но бездушном номере отеля с видом на ночную пустыню, он долго сидел в кресле, не двигаясь, не работая. Он смотрел на свои руки в белых перчатках, лежащие на коленях, и думал. Он думал не о сделках, не о новых технологиях, не о прибылях. Он думал о спине в чёрном пиджаке, которая встала между ним и враждебным миром, не требуя ничего и не прикасаясь к нему. О живом щите, который понимал его патологическую нетерпимость к чужим прикосновениям лучше, чем любой живой человек, и действовал с безупречной, интуитивной точностью. И впервые за долгие годы его знаменитый внутренний огонь, плавивший сталь и кремний, способный уничтожить карьеру одним взглядом, столкнулся с чем-то, что он не мог расплавить, проанализировать или купить. С чем-то столь же твёрдым, холодным и абсолютно функциональным, как он сам. И это что-то, этот молчаливый, непроницаемый щит, начал тихо, неумолимо менять сложное, выверенное уравнение его абсолютного одиночества. Возвращение в стерильную, выверенную до микронна штаб-квартиру после инцидента в пыльной, жаркой пустыне ознаменовало собой тихий, но ощутимый сдвиг. Не глобальный, не кричащий, но явственный, как изменение атмосферного давления перед бурей. Джон Дейви Харрис, архитектор реальности, привыкший раскладывать мир на составляющие и собирать его заново по своему усмотрению, начал включать Ло в свою картину мира не как статичный объект или полезный инструмент, а как динамическую, сложно предсказуемую и бесконечно интересную переменную.

***

Он стал поручать ему задачи, намеренно выходящие за рамки телохранительских обязанностей. Сначала это были мелкие, почти игрушечные поручения, проверки на прочность его аналитических способностей. — Симпампусик! – раздавался его резкий голос, разрезая тишину кабинета, где единственным звуком был лёгкий гул мощных компьютеров. — Это отчёт отдела кибербезопасности. В третьей секции, на странице сорок семь, не сходятся вероятности угроз. Выглядит как системная ошибка. Принеси мне верные вычисления. Джон знал, что ошибки там не было. Цифры были идеальны. Это был капкан, ловушка, тест на внимательность и аналитическую честность. Он ожидал, что Ло либо вернётся с теми же цифрами, либо, что более вероятно, вежливо доложит об отсутствии ошибки. Ло молча кивнул и удалялся на своё место. Он возвратился ровно через двадцать минут, ни раньше, ни позже. Он не приносил распечатанных вычислений. Он ставил на полированную поверхность стола Джона свой собственный планшет. На экране был открыт тот самый файл, но теперь на полях его собственным, идеально точным и разборчивым почерком были выведены не только верные цифры, но и краткий алгоритм, по которому их можно было независимо проверить. А внизу, под чертой, значилась фамилия младшего аналитика, допустившего малозаметную опечатку в формуле при вводе данных, оплошность, которую не заметил ни его непосредственный начальник, ни система автоматической проверки. — Опечатка в ячейке G-1, сэр, а не ошибка в методологии. – его звонкий голос был ровен, как всегда. — Но она ведёт к неверной интерпретации данных на семнадцать процентов в финальной сводке. Может создать ложное ощущение приоритета второстепенных рисков. Джон взял планшет, его карие глаза за чёрными линзами очков быстро пробегали по написанному. И уголок его рта, обычно поджатый в выражении вечного недовольства, дёргался в едва уловимом, почти что скелетном подобии улыбки. Он был впечатлён. Ло не просто нашёл несуществующую для него, Джона, ошибку. Он диагностировал её истинную причину (человеческий фактор, а не сбой системы), масштаб последствий и точно указал источник. Эффективно. Безупречно. Функционально. Постепенно поручения усложнялись, выходя далеко за рамки проверки отчётов. Они стали касаться той сферы, которую Джон всегда презирал за её иррациональность и непредсказуемость человеческих отношений. — Проверь благонадёжность нового инвестора из сингапурского фонда. – бросал он, не отрываясь от голограммы с финансовыми потоками. — Не официальные рейтинги. Я их уже видел. Найди то, чего нет в отчётах. Слабые места, скрытые связи, ну и всё в таком духе. — Оцени уровень паники в отделе квантовых исследований. – приказывал он накануне объявления о жёстком сокращении бюджета. — Смоделируй, кто уйдёт первым, кто будет саботировать работу, а кто останется и будет эффективен вопреки всему. Ло справлялся со всем с той же безэмоциональной, хирургической точностью, что и с отражением физических угроз. Он не использовал эмоции, он анализировал паттерны: частоту опозданий, тон голоса в корпоративном чате, микровыражения на совещаниях, внезапные запросы на отпуск. Он стал его внешним сенсором, его лидаром, сканирующим не физический, а человеческий ландшафт, переводя хаотичные, иррациональные всплески человеческого поведения в чёткие, структурированные отчёты. Он предоставлял Джону данные, на основе которых тот мог принимать безупречно рациональные решения, не погружаясь в неприятный для него эмоциональный хаос лично. Лололошка уже перестал быть просто телохранителем. Он стал стратегическим активом. И Джон, сам того до конца не осознавая, начал доверять данным с этого "сенсора" больше, чем собственным догадкам о людях.

***

Однажды ночью, давно перешагнувшей за грань, отделяющую поздний вечер от раннего утра, Джон на излёте сил работал над исправлением критической ошибки в новом нейроинтерфейсе. Воздух в его личной лаборатории был густым от напряжения и тихого гула серверов. Его пальцы, обычно такие точные, едва касались клавиатуры, а за чёрными линзами его оранжевых очков горел огонь фанатичной концентрации. Он был на пороге прорыва, мысль висела на волоске. И в этот миг его мощнейший компьютер, шедевр инженерной мысли, собранный по его личным спецификациям, предательски завис! Экран погас, а затем вспыхнул холодным, бездушным синим цветом, усеянным белым текстом кода ошибки. Все несохранённые данные, часы работы, озарения, сложнейшие расчёты, бесследно исчезли в цифровой пустоте. Для обычного человека это было бы досадной неприятностью, поводом выругаться и начать заново. Для Харриса, чей разум был настроен на наносекундную точность и абсолютный контроль, это был акт вопиющего, личного предательства со стороны бездушной техники. Катастрофа! Абсолютный, вопиющий сбой в предсказуемости вселенной! Он не закричал. Не стал швырять вещи, не принялся крушить дорогостоящее оборудование. Он просто… замер. Его пальцы застыли над клавиатурой в неестественной позе, а взгляд, уставленный в ненавистный синий экран, стал абсолютно пустым и ледяным. Это была тишина более страшная, чем любой взрыв ярости – тишина полного, абсолютного краха контроля. Он сидел неподвижно, превратившись в статую глубочайшего, безмолвного шока. Ло, находившийся у выхода, наблюдал за этой сценой со своего поста. Он видел, как спина Джона, обычно прямая и уверенная, напряглась и как будто чуть ссутулилась под невидимым грузом. Он видел, как его дыхание на секунду остановилось, замерло. Он видел, как человек, управляющий миллиардами и вертящий судьбами корпораций, на мгновение оказался побеждён, унижен куском кремниевой платы и строкой ошибочного кода. И тогда Ло совершил нечто немыслимое, выходящее далеко за рамки любых письменных или неписаных инструкций. Он молча, без единого звука, вышел из кабинета. Через пять минут он так же бесшумно вернулся. В его руках была простая фарфоровая чашка без каких-либо узоров. Он не подошёл к столу, не нарушил личное пространство Джона, погружённого в кататонию. Он поставил её на самый край стола, в зоне досягаемости, но не в фокусе его опустевшего взгляда. Это был не крепкий эспрессо, не бодрящий напиток, это был зелёный чай, идеальной температуры - достаточно горячий, чтобы быть приятным, но не обжигающим. Без сахара, без мёда, без лимона. Именно тот, который Джон иногда, в моменты крайнего умственного напряжения, заказывал у своего личного повара, но никогда, никогда не просил Лололошку принести ему его. Джон медленно, будто сквозь вату, перевёл на него взгляд. Его очки были сдвинуты на лоб, и его глаза, обычно скрытые, теперь были видны и полны немого, почти животного вопроса. — И, что это? – его голос скрипел, как ржавая арматура, от долгого молчания и напряжения. — Зелёный чай, сэр. – последовал спокойный, ровный ответ. — Он способствует концентрации и снижает последствия стресса. – Ло сделал микроскопическую паузу, его взгляд скользнул по синему экрану. — Автосохранение в этой системе было настроено на интервал в семь минут. Потеря данных, по моей оценке, минимальна и не является критической. Восстановление займёт не более двадцати минут. Джон посмотрел на чашку, от которой поднимался лёгкий, почти незаметный парок, потом на Ло. В его голове, ещё несколько секунд назад пустой и выжженной, пронеслась буря противоречивых мыслей. Откуда он знает? Кто ему сказал про чай? Это наблюдение? Это шпионаж? Это наглое нарушение границ? Или это… забота? Последняя мысль была настолько чужеродной, что он тут же отбросил её. — Ты что, мой личный дворецкий теперь? – язвительность в его голосе была слабой, почти дежурной, лишённой привычной уничтожающей силы. Он был слишком опустошён для настоящей злости. — Нет, сэр. – ответил Ло, и его голос был чистым, как стекло. — Моя задача - обеспечить вашу безопасность и эффективность. Нервное истощение и потеря контроля над эмоциями - это угроза вашей эффективности. Это - контрмера. Ответ был настолько безупречно логичным, настолько бесстрастным и настолько идеально вписывающимся в их общую, выстроенную на функциональности парадигму, что Джон не нашёл ни единого возражения. Не было ни сантиментальности, ни намёка на личную привязанность. Только холодный, железный расчёт. Контрмера против угрозы эффективности. Он медленно, почти машинально, потянулся к чашке, взял её. Теплота тонкого фарфора проникла в его окоченевшие, ледяные пальцы, согревая их. — Контрмера. – пробормотал он, отпивая небольшой глоток. Терпкий, свежий вкус разлился по рту, проясняя сознание. — Ладно. Он, в этот раз не сказал "спасибо". Но выпил весь чай до дна. И когда компьютер, наконец, перезагрузился, он обнаружил, что большую часть данных действительно удалось восстановить из последней точки автосохранения. А Ло уже стоял на своём посту у двери, его лицо было абсолютно бесстрастным, как будто ничего и не происходило. С той ночи между ними установилось новое, негласное, нигде не прописанное соглашение. Джон перестал называть его «симпампусиком» или «красоткой» в присутствии других сотрудников или партнёров по бизнесу. Теперь эти обращения звучали только наедине, за закрытыми дверями, почти как кодовое слово, знак принадлежности к личному, закрытому пространству Джона. А Ло, в свою очередь, начал проявлять тихую, ненавязчивую инициативу. Не нарушающую границ, но с пугающей, почти телепатической точностью предугадывающую потребности ещё до того, как Джон осознавал их сам. Он стал тем, кого Джон никогда не допускал в своей жизни: предсказуемой, надёжной константой в мире хаоса и человеческой некомпетентности. Не человеком, Джон всё ещё не видел в нём человека со своими чувствами и сложностью. Он видел идеально откалиброванный, самый ценный и многогранный из всех, что у него были, инструмент. Но он начал с удивлением замечать, что этот инструмент, этот безупречный механизм, потихоньку, миллиметр за миллиметром, даже сам того не осознавая, начал менять самого Джона.

***

И когда однажды вечером, в тот час, когда длинные тени от небоскрёбов уже почти полностью поглотили город, снова позвонил Саймон, их разговор приобрёл совершенно иное звучание. — Ну как? – раздался в кабинете жизнерадостный, чуть хриплый голос с громкой связи, — Твой чёрный ящик всё ещё не разгадан? Уже составил его схему, разобрал на винтики и собрал обратно? Джон оторвал взгляд от голографической схемы нового чипа. Его взгляд за чёрными линзами упал на Ло. Тот стоял у противоположной стены, его профиль был освещён холодным синим светом планшета, на котором он бесшумно, с невозмутимой концентрацией сверял и корректировал их расписание на следующий день, внося изменения с точностью штурмана, прокладывающего курс. Раньше Джон ответил бы колкостью. Саркастичным замечанием о "недоработках системы" или "затянувшемся тестировании". Но он не хотел рассказывать Саймону о том чего ещё не до конца понял сам. Возможно, вообще не расскажет. Он ответил совсем иначе, его голос прозвучал непривычно задумчиво и тихо: — Нет. И я начинаю надеяться, что не разгадаю его никогда. В трубке на том конце повисло долгое, ошеломлённое молчание. Саймон явно ждал чего угодно, но только не этого. — Некоторые алгоритмы… слишком совершенны, чтобы их вскрывать. – продолжил Джон, всё так же глядя на Ло, который, казалось, не обращал на разговор ни малейшего внимания. — Риск повредить уникальную архитектуру - слишком велик. Иногда целостность системы важнее понимания каждого её компонента. Снова тишина. Затем Саймон тихо, с ноткой неверия, рассмеялся. — Боже мой, Джон! Похоже, ты окончательно спятил... Это точно ты? Тот, кто разобрал свой первый компьютер в шесть лет, чтобы понять, как он работает? Тебя точно не похитили инопланетяне и не заменили своим идентичным тебе клоном? — Я... вырос, Саймон. – сухо парировал Джон, но без обычной едкости. Тишина после этих слов повисла в кабинете густым, почти осязаемым облаком. Джон положил телефон на стол, его пальцы в белых перчатках на секунду задержались на идеально отполированной, холодной поверхности. «Похоже, ты окончательно спятил». Он не спятил. Он просто впервые в жизни столкнулся с системой, которую не мог декомпилировать до базовых элементов, разложить на составные части и изучить под микроскопом. Ло был идеальным «чёрным ящиком»: абсолютно надёжным, предсказуемым на выходе (нейтрализация угроз, эффективность, безупречное выполнение) и бесконечно сложным, загадочным внутри. И эта загадочность была частью его ценности, его совершенства. Это осознание привело к парадоксальному, немыслимому для Джона Дейви Харриса результату: он начал доверять ему. Не так, как доверяют людям - с оглядкой, с ожиданием потенциального предательства или разочарования, а так, как доверяют фундаментальным законам мироздания. Это была данность. Неизменная и неоспоримая, как сила гравитации или тот факт, что дважды два = четыре. Он стал позволять Ло присутствовать на встречах самого высокого, сверхсекретного уровня, тех, где раньше он оставался за дверью, ожидая в коридоре. Ло не говорил ни слова. Он стоял у стены, сливаясь с интерьером, его присутствие было настолько привычным и ненавязчивым, что присутствующие быстро переставали его замечать, как перестают замечать тиканье дорогих швейцарских часов. Но Джон знал, что он там. И иногда, в середине особенно запутанных и напряжённых переговоров, в разгар финансового торга или технологического спора, он ловил себя на том, что бросает на него быстрый, почти неосознанный взгляд. И он научился считывать ответ. Если взгляд Ло был спокоен и направлен куда-то в пол или в пространство, значит, всё шло по плану, угроз не было. Но если же его глаза, тёмные и неподвижные, как у хищной птицы, были прикованы к кому-то из собеседников, если в его позе появлялась едва уловимая, пружинящая готовность - это был безошибочный знак. Знак лжи, скрытых намерений, исходящий от кого-то в комнате, опасности, которую не улавливали даже самые продвинутые детекторы. Джон научился читать эти микросигналы с точностью аквалангиста, считывающего показания глубиномера, и мгновенно менять тактику, ужесточать условия или просто заканчивать переговоры. Их симбиоз, их слаженность стали настолько отлаженными и почти телепатическими, что превратились в своеобразную корпоративную легенду. О Харрисе и его безмолвной, всевидящей тени, которая "читает мысли" и "видит насквозь". Это лишь усиливало и без того мощную ауру неприступности и предвидения, окружавшую Джона. Люди начинали нервничать ещё до начала встречи, просто зная, что этот молчаливый юноша с бездонными, чёрными глазами будет присутствовать в комнате.