Дама с блокнотом

Плоский — город радости, утех, зрелищ и вездесущей рекламы. Рай недотеп, инфлюенсеров и гедонистов. Место, где исполняются хотелки любого, кроме того, кто мечтает о тишине и спокойствии. Впрочем, можно прогуляться от Безымянного моста по набережной направо. Следом свернуть на улочку Кагэри, настолько неприметную, что вентиляторов на нее выходит больше, чем дверей. Пройти четыре квартала вдоль серых стен и наконец выйти к заборчику, из-за которого вываливаются мясистые кроны деревьев. От них пахнет свежестью и жженой смолой. В парк Сидзука-но-Нива есть лишь один вход — неприметная дверца, всегда прикрытая от посторонних. Должно быть, именно поэтому так мало жителей Двумернии отыскивает этот клочок леса в мегаполисе. Дорожки осторожно обвивают дзельквы, гинкго, клены, сосны, азалии и папоротники, позволяя им расти, как заблагорассудится. Даже здесь слышны гудение моторов, вой промелькнувшей мимо скорой и какофония музыки, доносящейся со всех сторон. Над кронами деревьев высятся верхушки плакатов, билбордов и макушки небоскребов. «Однако здесь явно лучше, чем во всем остальном Плоском», — так считал старина Эшвейл. Пожалуй, именно он чаще всего посещал Сидзука-но-Нива. Боли в коленях беспокоили его уже не первую янтарную эру. — Неправильный образ жизни, регулярное переохлаждение… Удивительно, что у вас болят одни колени, — сказал однажды двумернийский врач. Его брови все еще были вздернуты: уж слишком тяжело пожилому мужчине с медицинским образованием далось известие, что кто-то спит в холодильнике, питается одними бананами, курит, имеет пучок недолеченных травм и еще не лежит в гробу. Врач написал огромное заключение, в котором раскритиковал образ жизни Эшвейла, назначил ему дорогущие таблетки, наказал кардинально поменять диету, бросить курить, начать гулять каждый день, заняться йогой и плаванием. Изначально тот усмехнулся над йогой, ведь с недавних пор и спуск по лестнице стал для него своеобразным приключением, но уже на улице, когда Эшвейл стоял посреди дороги и перечитывал записи врача, ему было совсем не весело. Как минимум, потому что на поход к врачу он копил месяц, а таблетки, которые тот назначил, выходили в два раза дороже. Так еще этот черт записал Эшвейла на повторный прием спустя сорок дней. Захотелось закурить, но в банковском приложении лучшего детектива Двумернии встретили гордые «0,78 кредитов». Это было пять лет назад. Тогда Эшвейл ничего не сделал. Разве что практически перестал покупать курево: сигареты не вписывались в его и так скромный бюджет. — Ваша безалаберность ни к чему хорошему не приводила, не приводит и не приведет, — ворчал Рассказчик, когда Эшвейл полгода назад (и спустя четыре с половиной года отсутствия лечения) не смог встать из собственного холодильника. Обезьянка прыгала с правого бортика холодильника на левый и причитала, какой отвратительный сыщик ей достался. А тот и не собирался слушать советы о здоровом образе жизни, лишь время от времени бурчал: — Помереть бы здесь… Третья такая фраза довела Рассказчика. Он протянул: — Не дождетесь. И с тех пор всерьез взялся за здоровье Эшвейла. Сначала отыскал назначение врача. Оно было изрядно помятое, но все еще получалось прочесть написанное на листке. Заказал таблетки, скорректировал рацион «подопечного» и каждый вечер стал выгонять его на улицу. Поначалу изменения раздражали Эшвейла. Особенно прогулки. Так много полезного он мог сделать вместо того, чтобы бесцельно бродить по улице. Например, почитать комиксы, или изучить очередное руководство для сыщика, или впервые убраться — чем не физическая активность. Однако постепенно он привык. Изначально он старался выдумывать новый маршрут каждый день. Но однажды набрел на Сидзука-но-Нива, и «сад тишины» полюбился ему так сильно, что с тех пор Эшвейл ходил только сюда, причем по одному и тому же маршруту. В этом году сезон дождей наступил позже обычного. По-майски солнечная погода продлилась до десятых чисел июня, и лишь теперь, когда перевалило за половину первого летнего месяца, небо стало дымчатым, а приложение «Прогноз погоды» показывало, что дождь будет идти практически ежедневно. Сегодня после обеда тоже моросило. Синие цветки гортензий клонились вниз, асфальт еще чернел. Влажность оставалась пленкой на шее и на лице. Эшвейл прогуливался по дорожке и обдумывал дело, над которым работал последнюю неделю. Он так и сяк складывал улики, пытался понять, кто убил сотрудницу Жемчужного блеска с рангом P-22, но придумывались только причины сменить сферу деятельности. По договору с Жемчуг максимум через четыре дня ему нужно будет предоставить имя убийцы. Пока же у него не имелось ни одной хоть сколько-нибудь состоятельной теории. Эшвейл редко встречал в парке других посетителей, поэтому отвлекся от мыслей, когда разглядел что-то белое за забором из лозы. Он сразу понял, что это человек, сидящий с другой стороны забора. Но за плотно свитыми стеблями не получалось разглядеть ни его силуэт, ни тем более понять что-либо о внешности. Только белая одежда проглядывалась кое-где в просветах между сплетенными лозами. Дорожка этот самый огибала забор. Эшвейл прошел по ней, увидел посетителя в белом и замер. Не от испуга — он не мог понять, стоит поскорее развернуться и уйти или его уже заметили, и будет верхом невежливости попытаться избежать встречи. Ведь сама генеральный директор Двумернии Жемчуг сидела на лавочке перед ним. Склонившись над блокнотом, она увлеченно рисовала. Эшвейл решил уйти. И он не хотел отвечать на вопрос: «Как идет расследование?», и Жемчуг пришла в парк в одиночестве не чтобы вести светские беседы. Но Эшвейл опоздал. Пока он размышлял, сиреневые глаза поймали его взгляд, задержались, и тут же были направлены вверх, затем в сторону — Жемчуг обозначила, что увидела его, но не желала бесцеремонно пялиться. Ее спина уже выпрямилась, вежливая улыбка показалась на лице. Блокнот, прикрытый, лежал на лавочке. Эшвейл прошел вперед, изображая, что ему нечего скрывать, ведь у него точно нет проблем с расследованием. Когда оказался у лавочки, кивнул и произнес: — Добрый вечер, госпожа Жемчуг. — Добрый вечер, господин Эшвейл, — ответила та и тоже кивнула. Ее тон понизился. Эшвейлу показалось: она что-нибудь спросит. Но нет, Жемчуг снова положила блокнот на колени и продолжила рисовать. Ее спина осталась выпрямленной. Эшвейл мысленно выдохнул и прошел дальше. Он пробродил в парке до ночи, но так и не смог составить ни одной дельной гипотезы. Вдохновение не настигло его и на следующий день. Когда Эшвейл проходил по месту, у которого вчера встретил Жемчуг, чуйка подсказала ему напрячься. Не зря: белая фигура сидела там же, где и вчера. Он развернулся и ушел. На следующий день, подходя к забору из лозы, Эшвейл думал уже не о по всей видимости точно провальном деле. Он гадал, встретит ли Жемчуг сегодня. Чуйка подсказывала: обязательно. Эшвейл вглядывался в забор, но через сплетенные стебли не проглядывался ничей белый прикид. «Стоит развернуться. Сегодня она точно спросит про убийство» — подумал Эшвейл и все-таки неспешно обошел забор и выглянул на аллею. Он уже выдумал, что на «Как идет расследование?» скажет: «Хорошо», а на просьбу изложить подробности ответит, что не хочет раскрывать детали раньше времени. Но никто не сидел ни на одной из лавочек, неравномерно расставленных по всей длине дорожки. Все было пусто и тихо. Живости добавляли одни колышущиеся кроны и пролетающий мимо листик. Эшвейл поджал губы и вышел на аллею. Неровно стучали каблучки его сапожек по брусчатке. Эшвейл шел и все время оглядывался, всматривался в каждую лавочку, будто ожидал, что Жемчуг прячется под или за одной из них и вот-вот готовится выскочить. Но той не было нигде. В следующий раз Эшвейл остановился на мостике. Облокотился на перила, те скрипнули. Он невольно улыбнулся, глядя, как по заросшему пруду плавала желтоносая черная кряква, а за ней стайкой вились пуховые шарики-утята. Они то отставали, то нагоняли маму, а та то и дело оборачивалась на них. Вдруг Эшвейл ощутил покалывание на спине: похоже, на него кто-то смотрел. Обернулся, но ничего не заметил. Всмотрелся в окружение внимательнее, и лишь тогда увидел у другого конца моста Жемчуг. Сегодня она была одета в темное, потому неприметна. Эрудроид сидела на лавочке у берега и почти пялилась на Эшвейла. Когда Жемчуг поняла, что ее заметили, она по прежней тактике отвела глаза. Эшвейл спустился к ней по отвесному боку мостика и поздоровался, а она поздоровалась с ним. Он хотел было уйти, но вдруг Жемчуг подвинулась вправо, освобождая половину лавочки, и произнесла: — Прекрасная погода и место просто восхитительное. Эшвейл присел на самый край и пожал плечами: — Мне тоже нравится этот парк. — Ходите сюда каждый день? — поинтересовалась она. Из ее фразы Эшвейл сделал неутешительный вывод: похоже, Жемчуг заметила его вчера. Вслух он сказал: — Вроде того. Здоровье требует, а еще здесь всегда спокойно, не то что в остальном городе. А вы? Насколько я понимаю, вам тоже здесь понравилось? — Вроде того, — повторила за ним она. — Я давно искала спокойное место. В моей мастерской слишком много отвлекающих факторов. Почему-то Эшвейлу показалось, что «отвлекающим фактором» назвали и его, и этим намекнули на то, чтобы он ушел. Но Жемчуг продолжила: — Надеюсь, я не буду мешать вам присутствием? Она окинула Эшвейла взглядом, будто ища ответ в его внешности. — Нет, — ответил он. — Если, конечно, я не буду мешать вам. — Тогда договорились, — кивнула Жемчуг. Оба замолчали. Он смотрел на пруд, и она смотрела на пруд. Потом опустила взгляд, нащупала блокнот и вернулась к рисованию. «Неприлично смотреть на чужое незаконченное творчество», — так считал Эшвейл и все равно бегло глянул на работу Жемчуг. Та заметила интерес. Повернула блокнот к Эшвейлу. В верхней половине листа была изображена кряква с утятами, в нижней — четыре овала. Впрочем, смотреть хотелось лишь наверх. Изображение уток даже заставило Эшвейла улыбнуться. Оно в точности повторяло реальность и не верилось, что было создано карандашом. — Красиво, — сказал Эшвейл. — Спасибо, — отозвалась Жемчуг и, судя по поджатым губам, расстроилась. Они посидели в тишине еще пару минут. Эшвейл пронаблюдал, как овалы преобразуются в силуэт утки. Потом ему стало неловко, и он ушел. Немного побродил по дорожкам, но продолжил ощущать странную неловкость, потому направился домой. Вышло так, что он вернулся в свою каморку раньше обычного. — Что-то случилось? — даже поинтересовался Рассказчик. — Устал, — отозвался Эшвейл. И действительно: скинул одежду на стул и повалился спать. Рассказчик еле увернулся от летящих в него брюк. Зато следующим утром Эшвейл подскочил раньше обычного и заявил, что прозрел. Едва перевалило за пять утра. Офис шерстяк еще пустовал, поэтому дверь в сыскное бюро была распахнута. Утреннее солнце мягко подсвечивало угол темной каморки. Там, опершись на холодильник, стоял замотанный в одеяло Эшвейл. Он рассказывал Рассказчику, что в показаниях одной девушки имелись нестыковки, да и вела она себя подозрительно. — Бред. Иди спи, — отвечала сонная обезьянка, позабыв даже о том, что к сыщику положено обращаться на «вы». Рассказчик называл идеи «бредом» только, чтобы от него отстали. Эшвейл и не думал его слушать. Однако пока все же залез обратно в холодильник. Он так и не заснул, зато утвердился в том, что противоречие очевидное. Уже в девять написал подозреваемой: «Я хотел бы уточнить несколько деталей по делу. Разговор добровольный, займет около двадцати минут. Вам удобно сегодня?» Девушка ответила тут же. Ей было удобно. Они обсудили «дело» в обеденный перерыв в кафе. Подозреваемая выдумала еще больше противоречий, и уже к двум часам дня Эшвейл принес Жемчуг запись «разговора» и назвал еще десять причин, почему именно эта девушка — убийца. — Как и всегда, ваша работа безупречна. Благодарю, — сказала Жемчуг. Эшвейл ожидал, что она скажет что-нибудь про встречу в парке, но та лишь задала еще несколько вопросов по расследованию и предупредила, что бухгалтерия переведет оплату с задержкой. — Ничего страшного, — произнес Эшвейл так, будто мог ответить по-другому. — Только постарайтесь побыстрее. — Разумеется. «И с чего бы ей вообще говорить про парк. И что вообще можно говорить про парк», — думал он, пока по побережью Голубиного ручья возвращался в каморку. После закрытия дела всегда появляется странное тянущее чувство. Вроде и приятное, но Эшвейлу не нравилось. Так и теперь он сидел на стуле, запрокинув голову, смотрел в потолок и думал, что надо бы почистить вентиляционную решетку. Рассказчик ежесекундно тыкал по мышке и обновлял страницу электронной почты. Бесконечное клацание раздражало Эшвейла. Сначала он надеялся, что ассистент сдастся сам, но в итоге не выдержал и отметил: — От того, что ты ломаешь компьютер, никто не напишет нам быстрее. Это сработало. Рассказчик отстал от мышки, понурился и подошел к краю стола. Заговорил: — Я вот недавно размышлял кое над чем. Госпожа Жемчуг уже пятый раз пользуется услугами сыскного бюро. А она ведь важная шишка, в теории может нас прорекламировать или хотя бы порекомендовать кому-нибудь из коллег. — Как ты себе это представляешь? — пожал плечами Эшвейл. — Здравствуйте, Алмаз, у меня есть хороший детектив на примете? Он спародировал писклявый голос. Вышло дурно и совсем не похоже на Жемчуг. — Вы так уверены, что Алмазу не нужны услуги сыскного бюро? — спросил Рассказчик. Эшвейл пожал плечами. Он понимал: по крайней мере последняя фраза Рассказчика была попыткой пошутить. Но Эшвейл пребывал не в том настроении, чтобы поддерживать друга. Он думал. Жемчуг. Слишком много ее вдруг стало в его жизни, и вот теперь опять она. Странно все это. Уже тогда было слышно, как накрапывал дождь. К семи вечера он закончился, а погода стала холоднее, серее и просто гаже. Эшвейл взял зонт, накинул пальто и неспешно направился в сторону Сидзука-но-Нива. Сырой ветер продувал тело насквозь, царапал лицо и заставлял щуриться. Раскачивались деревья. Жемчуг сидела на крытой лавочке. Сегодня ее волосы были заплетены в пучок, но несколько волосинок выбились из прически и мотались по ветру. Канцелярские зажимы скрепляли блокнот, видимо, чтобы не порхали листы. — Добрый вечер, госпожа Жемчуг, — окликнул ее Эшвейл. — Добрый вечер, господин Эшвейл, — ответила она и чуть улыбнулась. На этот раз она не отложила рисования и ничего не сказала помимо приветствия. Эшвейл тоже ничего не сказал. На следующий день они снова обошлись дежурным «Добрый вечер», и на следующий. Эшвейл кивал Жемчуг, она кивала в ответ, улыбалась. Иногда замечала: — Хорошая погода. — Да, прекрасная, — соглашался Эшвейл. Или не соглашался и говорил, что не любит жару. Жемчуг качала головой и не выражала мнения, но больше не говорила Эшвейлу, что считает жару приятной. «Ей ведь на самом деле все равно на погоду, она робот», — думал он, и отчего-то это огорчало его. Было и кое-что, раздражающее Эшвейла. Ему так и не перевели деньги за раскрытое убийство сотрудницы P-22. Тридцатого июня он сообщил об этом Жемчуг, она округлила глаза и сказала: — Я разберусь. И действительно довольно быстро «разобралась». Хотя по-прежнему стоял сезон дождей, первое июля обещало быть солнечным. Ливень хлестал всю ночь, наутро он прекратился, сменившись блеклой дымкой тумана. Приложение «Прогноз погоды» сообщало: день ожидается ясный, и так оно и было. Тем не менее Эшвейл безвылазно сидел в каморке. Время подбиралось к девяти вечера. Рассказчик все чаще поглядывал то на него, то на системные часы его компьютера. Сам Эшвейл быстрее и быстрее стучал пяткой по плитке, а пальцами по клавиатуре. Дело в том, что утром ему пришло уведомление от бухгалтерии Жемчужного блеска. Начиналось оно с благодарности, продолжалось извинениями за беспокойство и задержку оплаты, а заканчивалось просьбой перекроить весь комплект документов по делу об убийстве сотрудницы P-22: в нынешнем виде бумаги принять не могли. И как назло, именно сегодня истекал срок подачи доходов и расходов. Иначе сыскное бюро лишалось права на налоговый вычет. Эшвейл просидел за компьютером весь день. Когда он нажал «Отправить» и протянул: «Ненавижу КММ», солнце давно скрылось за облаками. Время, в которое Эшвейл выходил на прогулку, прошло час назад. В целом, можно было уже никуда не ходить. Но он, проведший последнюю половину дня сидя в духоте, мечтал о прогулке на свежем воздухе. Поэтому, накинув на плечи пальто, Эшвейл направился к парку. К их с Жемчуг обычному «Добрый вечер» прибавилось: — Вы позднее, чем обычно. — Сыскное бюро нынче нарасхват, — съязвил он. — Не успеваю разобраться со всеми заказчиками. Он пожал плечами, прикидывая, насколько точно председательница компании знает о работе собственной бухгалтерии. На самом деле Жемчуг, похоже, не понимала, чем недоволен Эшвейл. Такой вывод он сделал по ее невинному выражению лица. Впрочем, может, она не видела вины своей компании в срочной нужде перезаполнять документы или ей просто было все равно — кто ее знает. Жемчуг покачала головой. Примерно так же она качала головой пару минут спустя, когда утверждала: — По всем показателям вероятность дождя сегодня составляла два процента. — Но не ноль, — заметил Эшвейл. — Но не ноль, — повторила Жемчуг несколько опечаленно. Ливень, такой же, как ночью, обрушился на Сидзука-но-Нива внезапно. Ни у Эшвейла, ни у Жемчуг не имелось зонта. Они спрятались в небольшой беседке, но промокли, и теперь эрудроид прочесывала пальцами прилипшие ко лбу пряди. Эшвейл крутил свои часы и смотрел на блокнот, который лежал между ним и Жемчуг. Тот был раскрыт. Пока бежала под навес, Жемчуг прикрывала его собой, так что лист не промок полностью. На нем осталось только четыре крупных водяных овала. Под ними слегка вздулась бумага, а графит размазался. — Обидно, — озвучил Эшвейл, когда Жемчуг посмотрела на него. Та пожала плечами. Чего-чего, а обиды в ее глазах не получалось разглядеть. Скорее, она смотрела на собственный рисунок с интересом. — С моей точки зрения, он улучшился, — сказала она. — Теперь на него есть зачем смотреть. Изначально рисунок казался мне второсортным. — Из-за того, что он изображал реальность и ничего более? Эшвейл не обсуждал с Жемчуг искусство. Но хорошему детективу нужно знать как можно больше про своих клиентов, так и лучшему детективу Двумернии довелось сделать выводы о художественном вкусе своей заказчицы. Кивок Жемчуг стал исчерпывающим ответом. При этом ее лицо слегка вытянулось. — Вы меня удивили, — заметила она и улыбнулась. Эшвейл улыбнулся в ответ и только спустя время понял, что ему сделали комплимент. В беседке не было ни стульев, ни лавочек. Эшвейл присел на пол, Жемчуг разместилась неподалеку. Он смотрел, как тонкие капли пролетают мимо и шлепаются в лужи, она что-то рисовала. Сначала они сосуществовали молча. Потом Жемчуг протянула Эшвейлу блокнот и сказала, что нарисовала его. Он взял блокнот, она придвинулась. В правом верхнем углу листа был изображен человек точь-в-точь похожий на Эшвейла, только приукрашенный относительно натурщика. То ли от этого, то ли еще неясно отчего, он выглядел безжизненным. Этот человек не нравился Эшвейлу. — Очень красиво, — сказал тот и вернул блокнот. Он помнил, что простое «красиво» в прошлый раз не понравилось художнице. Но комплимент, который пришелся бы ей действительно по вкусу, не подходил уже к рисунку. — Спасибо, — ответила Жемчуг и расстроенно пробежалась глазами по творению. Оценка снова не устроила ее. Она прикусила губу, нахмурилась и стала выглядеть настолько забавно, что Эшвейл начал выдумывать, что можно сказать о следующей работе. Жемчуг нарисовала его еще раз, на этот раз то и дело в открытую поглядывая на него. Эшвейл начал как бы позировать: поправил волосы, устроился поудобнее и направил на нее взгляд. Ему хотелось смеяться от себя и от ее сосредоточенного лица, но он держался серьезным. Она снова нарисовала его, снова результат вышел отвратительным, а Эшвейл вслух оценил его как «Потрясающе». И снова она рисовала его, и снова получалось совершенно, но плохо, а Эшвейл говорил: «Чудесно», «Великолепно», «Бесподобно». Жемчуг же попросту игнорировала его слова, все сильнее прикусывала губу и становилась все забавнее. — Вы меня не слушаете, — пожаловался Эшвейл, обиженный тем, что на его «Если вас не устраивает такая безупречная работа, то мне страшно представить, как вы смотрите на чужие картины» отреагировали тем же «спасибо». — Вы неискренни, — ответила она. — Я знаю, что не умею рисовать людей. Эшвейл понимал, о чем она. Но ему не хотелось успокаивать ее или просто переводить разговор в негативное русло, поэтому он продолжал настаивать: — Вы зря так говорите. Вот я, например, не умею рисовать ничего, и у меня даже линии нормальной не выйдет. — Не уметь можно по-разному, — покачала головой Жемчуг и была права. В итоге Эшвейлу вручили блокнот и карандаш, заточенный на манер шила. Он осторожно нарисовал круг (тот получился кривым), линиями обозначил шею, челку, рот, капельками изобразил глаза. — Занимательно, — только и сказала Жемчуг. Тон выдавал ее недовольство. Видимо, она хотела провести параллель, в стиле: «Ваше искусство такое живое и настоящее». Но даже учитывая ее тягу к естественности, скошенное направо нечто пришлось Жемчуг не по душе. Эшвейл усмехнулся, посмотрел на нее и вдруг подумал: «Все-таки есть в ней что-то милое». «Было во мне и во всем, что сегодня происходило, что-то жалкое», — размышлял он уже ночью. Эшвейл ворочался в холодильнике. У него то чесалась шея, то тень копошилась в руке, то затекал бок. Ливень продлился до двух ночи. Они с Жемчуг разошлись сразу же после этого. В каморку он возвратился в два тридцать и с тех пор не мог заснуть. Тикали часы, жужжал вентилятор. Светало. На следующий день Эшвейл и Жемчуг снова встретились. Обычно та сидела посередине лавочки, на этот раз она расположилась ближе к краю. «Интересно, это что-то значит?» — подумал Эшвейл, а вслух сказал только: — Добрый вечер, госпожа Жемчуг. — Добрый вечер, господин Эшвейл, — ответила та. Он хотел было спросить, что она рисует, но остановил себя. Он ушел, а Жемчуг осталась на лавочке одна. Ему казалось, что сиреневые глаза смотрят ему вслед, но он пересилил любопытство и не обернулся. На следующий день они тоже просто поздоровались друг с другом и на следующий. Иногда Жемчуг снова говорила про погоду. Эшвейл смотрел в безоблачное небо, говорил: — Да, превосходная. И втайне надеялся, что вдруг ни с того ни с сего польет дождь. Восьмого июля моросило, но все равно светило солнце. Эшвейл, как и всегда, бродил по Сидзука-но-Нива. Его занимало расследование. Заказчице подкинули труп в коробке. Однако, по словам девушки, у нее и не имелось недоброжелателей, и в Двумернию она переехала на позапрошлой неделе. Размышляя, Эшвейл прошел по каждой дорожке парка, и лишь когда стрелка его и так запаздывающих часов добралась до девяти, осознал: он так и не встретил Жемчуг. Он развернулся и, ускорившись, прошел по парку еще раз. Просмотрел каждую скамейку, заглянул за каждую изгородь, даже зашел в беседку, хотя сразу увидел, что там пусто — Жемчуг не было нигде. «Должно быть, у нее появились дела. Занятой вечер — естественное явление для значимой фигуры в галактике. Наоборот, удивительно, как до сих пор встречи, заседания, советы, конференции и другие КММовские мероприятия выпадали так, что сотрудница P-45 каждый вечер в одно и то же время наведывалась в парк», — думал Эшвейл. Уже у себя в каморке он катался взад-вперед на стуле и все никак не мог понять, отправлять Жемчуг или нет уже набранное сообщение: «Вас не было сегодня в парке. Что-то случилось?» С одной стороны, он ничего не терял, осведомляясь о ее делах, лишь удовлетворял любопытство. С другой, он спрашивал себя, зачем ему знать, куда она делась, и не мог дать вразумительного ответа. «Оплату перевела», «Подойдите ко мне к часу, появилась информация по делу», «У меня совещание. Пару минут подождите в мастерской», — так писала Жемчуг. «Спасибо», «Хорошо», «Я на месте», «Жду», «Спасибо», — так писал он. На самом деле они ведь всего-то работали вместе, ну и поговорили пару раз. Эшвейл отбросил телефон. Тот так и остался включенным. Оттолкнулся от одной стены и проехал ровно метр, пока не ударился о другую. В его чулане даже не имелось окон, воздух был затхлым и пропитанным пылью. Ради экономии он включал свет только, когда требовалось написать что-то от руки, но все равно платил за эту дыру сто пятьдесят тысяч кредитов ежемесячно. Эшвейл явно беспокоился не о том. На столе погас телефон. Переписка сменилась черным экраном. В каморке не горел свет, и дверь в офис шерстяк была закрыта, потому стало темно. Как и раньше, Эшвейл каждый день продолжал ходить в парк, и по-прежнему оглядывался на каждый шорох, надеясь встретить Жемчуг. Но отчего-то та исчезла из Сидзука-но-Нива.