Знойные вечера

Человек может привыкнуть к насилию, может предпочитать его как эффективный способ решения проблем, может находить в нем эстетику и даже в каком-то роде наслаждаться им, но не способен относиться к нему нейтрально. По крайней мере, за все десять янтарных эр его жизни это не получилось у Эшвейла, как он ни пытался. В его руке было заключено олицетворение насилия — сам он называл черную демоническую массу «тенями». Каждый раз, выпуская их, он ощущал одно и то же: сначала копошение, похожее на ползание червяков под кожей. Затем холодок. Часть теней вырывалась, тянулась вперед, стремясь освободить оставшуюся часть. Становилось больно. Тени атаковали. Слышалось низкое шипение. Оно сменялось коротким урчанием. От серийного убийцы, подославшего девушке труп в качестве угрозы, осталось несколько кровавых пятен — девушка обратилась в сыскное бюро Эшвейла, а у клиентов лучшего детектива Двумернии не бывает проблем. Тени слизали кровь с асфальта. Они не наелись, потому потянулись вправо — должно быть, почувствовали в той стороне людей. Но Эшвейл не намеревался вредить невинным. Он вытащил из запястья штырь, поддел им тени, дернул их к себе и запихал обратно в руку. Тени уже почувствовали свободу и больше не желали сидеть тихо. Они бились друг с другом, ползали, дергались. Они успокоятся к вечеру. Или не успокоятся, и Эшвейлу придется выпустить их на пару минут в безопасном месте и дать побеситься. Они разнесут его каморку, а он снова откажется убираться, и будет ворчать Рассказчик. Через двадцать минут у Эшвейла была назначена встреча с заказчицей, поэтому теперь, придерживая шляпу, он спешил в район Академии Графии. Странно было смотреть на людей вокруг после совершенного убийства. Сначала Эшвейл не понял, что ощутил, когда мимо него прошла кучка смеющихся детей, потом перебрал все известные эмоции и остановился на скуке. Он скучал и вечером, когда катался из стороны в сторону по комнатушке и слушал, как жужжит вентилятор. Тот изначально был закреплен слишком высоко, и охлаждал разве что потолок, но Эшвейл ленился его перевешивать, тем более теперь, двадцатого июля, когда в Плоском стояла жара. — Вы пойдете на прогулку? — вдруг спросил Рассказчик. Тот висел, зацепившись хвостом о кронштейн вентилятора, и болтался из стороны в сторону. До этого он держал глаза закрытыми и, казалось, спал. — Ты очень хочешь от меня избавиться? — вместо ответа поинтересовался Эшвейл. До вопроса никуда идти он, если честно, не собирался. — Я забочусь о вашем здоровье, — обиженно произнес Рассказчик, — между прочим, довольно успешно. А вы этого не цените. Отвернулся, и спустя паузу прибавил: — Вот раньше вы сами бежали на улицу, а теперь вас снова нужно выталкивать. — Конечно-конечно. Делать мне больше нечего, кроме как бежать, — покачал головой Эшвейл и нехотя поднялся со стула. Он и сам заметил, насколько в последнее время ему осточертел Сидзука-но-Нива. Вчера он не ходил на прогулку вообще, сегодня, бродя по дорожкам, каждые несколько минут поглядывал на часы, надеясь, что поскорее наступит время уйти. Он прошел по мостику через пруд, в котором еще недавно плавали утки. Теперь тот пустовал, а на лавочке у самого схода с моста устроилась незнакомка. Девушка сидела по-турецки и, сгорбившись, рисовала. Она с интересом глянула на Эшвейла, он глянул на нее. Прошел мимо и решил, что завтра не пойдет ни в какой парк. Легко сказать «не пойду», гораздо труднее найти в Двумернии место для какого-никакого отдыха. Эшвейл понял это, когда по привычке дошел до Безымянного моста и остановился в толпе туристов, не зная, куда податься дальше. Вечер был неприятный. Слоисто-дождевые облака скучились в серую массу, от этого небо казалось плоским. Эшвейл взял с собой зонт и теперь использовал его в качестве трости. На Безымянном мосту было слишком громко и людно: все проходили мимо, толкались, говорили, фотографировались, вещал экскурсовод. Не стоило появляться здесь в воскресенье — наверное, так думали многие, кто находился на Безымянном мосту теперь. Не получалось даже подобраться к перилам. Зато издалека можно было рассмотреть воду: она блестела, как масло, и в ней отражалось около сотни рекламных объявлений. Эшвейл выбрался с моста и направился вдоль набережной ближе к центру. Здесь было заметно меньше людей, но все равно редко попадалась незанятая лавочка. Люди стояли, сидели, сновали, бегали. С билбордов виднелось и слышалось: «Развлечения сегодня», «Сияй», «Делись моментом», «Здесь начинается твой лучший день». На набережной не хотелось оставаться. Эшвейл подумал, и отыскал на карте города ближайший сквер. Тот оказался в трех кварталах от набережной. В сквере действительно почти никого не было, но здешняя атмосфера все равно не нравилась Эшвейлу. Досюда доносились голоса из соседнего кафе и музыка. На одной лавочке перешептывалась пара, на другой спал бездомный, третью занимали грязные стаканчики и рассыпанные салфетки, на четвертую сел Эшвейл. Не прошло и минуты, как к нему подкатился робот. На экранчике появилось пиксельное изображение улыбающегося лица. Из его динамика послышалось: — Добрый вечер! Вы выглядите уставшим! Рекомендую освежиться в чайной «Белая лилия»! Премиальное качество, доступные цены! Каждая фраза звучала как радостное восклицание, этим обесценивая все сказанное. — Почувствуйте умиротворение в Белой лилии! Час обойдется вам всего в тысячу кредитов! — Меня это не интересует, — отметил Эшвейл и отвернулся. — Зеленый чай, черный чай, белый чай, красный чай! Поставщики доставляют сорта с самого Вонвака! — Меня это не интересует, — повторил Эшвейл. Но робот продолжил, и с лавочки пришлось уйти. Вслед слышалось: — Ваш уровень стресса выше нормы! Позаботьтесь о здоровье! Эшвейл было подумал, что робот поедет за ним. Но тот отстал и с тем же «добрый вечер» пристал к парочке. Парень и девушка решили игнорировать его. Эшвейл снова шел по улице и снова искал место, в котором получится провести время с удовольствием. На секунду он даже подумал, не вернуться ли в Сидзука-но-Нива, но начался дождь. Сначала пара капель намочила его макушку. Затем затарабанило по крышам. Образовались лужи. Эшвейл открыл зонт. Постепенно дождь усилился и превратился в ливень. Улица стала огромной лужей и опустела. Эшвейл промочил ноги по щиколотку. Люди попрятались по кафе, барам, магазинам и торговым рядам. Кому-то повезло меньше: он оказался под навесом и либо оставался там и заговаривал с незнакомцами, либо под дождем бежал в более надежное укрытие. Эшвейл смотрел на это из окна кофейни. Ему повезло сильнее большинства, он успел занять столик. Кучка же людей, зашедших позже, ворчала и толпилась у входа. Кто-то стоял, кто-то сидел на корточках, кто-то сидел на полу. — Ваш латте, — произнес кудрявый бариста. Он осторожно поставил кофе «с собой, но здесь» на столик. Эшвейл поблагодарил его. Бариста ушел. Эшвейл читал книгу с телефона, но никак не мог сосредоточиться на тексте — его отвлекал телевизор. Экран висел прямо над его столиком, громкость, казалось, была выкручена на максимум. И вместо того, чтобы узнавать, из-за каких таких слухов король прогневался на рыцаря, он слушал, что погода ожидается засушливая, упали акции производителей телефонов, поженилась пара знаменитостей, а еще прошла закрытая презентация какой-то КММовской технологии. — Это восхитительно! — заметил юноша, подписанный как «известный художник». — Устройство просканировало всего пять моих картин и безошибочно отличило мои работы от чужих, даже в разных жанрах. В том числе правильно классифицировало мой детский рисунок. — Безусловно, мы совершаем революцию на рынке искусства, — послышался голос Жемчуг. Эшвейл поднял голову и всмотрелся в телевизор. Не было ничего удивительного, что у нее брали интервью журналисты КММовского телеканала, но Эшвейл удивился. — На данный момент от сорока до восьмидесяти процентов произведений на арт-рынке являются копиями или искусными подделками, — продолжала она. Жемчуг начала рассказывать про пользу устройства для выявления подделок. Она говорила четко и медленно, совсем не так, как в реальности. На ней был синий пиджак, который шел ей к лицу. Потом голос репортера стал рассказывать про ее командировку. Эшвейл слушал. Экран телефона, неиспользуемый, сначала потемнел, а затем погас. В новостях сменился сюжет. Тот же репортер рассказывал уже о том, как КММ оприходовала еще одну планету, а Эшвейл все не включал телефон. «Как будто известие о командировке что-то меняет», — заключил он и вновь взялся за книгу. Телевизор же продолжал отвлекать его. До того, как окончился ливень и из кофейни исчезла толпа, Эшвейл не прочитал и главы. Кто бы мог подумать: сон в холодильнике — смертельно опасная затея. Эшвейл был крепче и живучее большинства людей, потому переохлаждение влияло на него чуть менее критично. Но об остальных недостатках такого типа отдыха он знал, как никто другой. Например, при температуре в пять градусов в целом проблематично заснуть. Этой ночью Эшвейл вновь ворочался. Не помогали ни дыхательные упражнения, ни счет до тысячи — спать просто не хотелось. Он повернулся на левый бок, затем на правый, затем снова на левый. Уложил поудобнее руку и распахнул глаза. Последние несколько минут его занимал один вопрос, и он решил отыскать на него ответ. В конце концов, любопытство казалось ему благородным качеством. Чтобы не задохнуться, Эшвейл прикрывал холодильник не до конца, всегда оставляя щель. Поэтому теперь он с легкостью снял крышку и положил ее на пол. Прокрался к столу и взял телефон. Включил экран. Яркость на секунду ослепила глаза, Эшвейл отвернулся и убавил ее до минимума. Он сполз по стенке на пол и открыл браузер. Палец задержался над клавиатурой — Эшвейл не знал, как сформулировать запрос. В итоге напечатал: «Жемчуг КММ командировка», и поиск выдал бесконечный список однообразных заголовков. Эшвейл тыкнул на первый попавшийся. Его встретила короткая новостная заметка на две фотографии и пять абзацев. Под следующим заголовком речь шла вообще не о Жемчуг, а вот за третьим скрывалась интересная статья. До рассвета Эшвейл просидел у стены перед телефоном. К четырем утра он выучил всех стратегических партнеров Жемчужного блеска, понял принцип работы устройства для выявления подделок, изучил расписание Жемчуг, вероятно, лучше многих ее подчиненных, узнал, что на Двумернию Жемчуг возвращается двадцать второго июля, следовательно, сегодня, и прочитал несколько эссе на тему «КММ снова прибирает к своим рукам все сферы жизни». Авторы писали по делу, называли факты, указывали источники, и это казалось несправедливым, даже раздражало. «Проблема ведь совсем не в том, что устройство ищет подделки, это, наоборот, вполне благородно. Проблема начнется, когда после запуска все, что не прошло через КММ, будет выглядеть как подделка», — высказывание было обоснованным. «99,8% звучит безупречно, пока в оставшиеся 0,2% не попадает работа всей вашей жизни», — звучало реалистично. «А такая ли точная граница между подделкой и оригиналом, чтобы машина с недоказанной эффективностью диктовала истину?» — и правда, дискуссионный вопрос. «Уже интересно посмотреть на ценники за проверку. И сколько еще миллиардов КММ надеется содрать?» — Эшвейл представлял. Наконец он пролистал до конца страницы и выключил телефон. КММ усложняла жизнь и ему самому. А теперь он благородно искал причины защищать корпорацию, хоть и не находил их. Эшвейл усмехнулся сам себе. Он слишком крепко влип там, где влипать не следовало. К этому времени глаза Эшвейла прикрывались сами собой, он моргал медленнее обычного и в целом плохо соображал. Он повалился в раскрытый холодильник и моментально заснул. — Господин Эшвейл, господин Эшвейл, — послышался хриплый голос Рассказчика будто бы откуда-то издалека. Он сидел на бортике холодильника и взывал к спящему сыщику. Тот невнятно промычал «не мешай спать» и смахнул обезьянку на пол. Рассказчик вернулся в следующую же секунду. — Господин Эшвейл, во-первых, одиннадцать утра, а вы все еще спите, — заговорил он, уже уверенный, что его слушают. — Во-вторых, нам написал клиент. Эшвейл заставил себя раскрыть глаза и сесть. Болела голова. Казалось, она вот-вот взорвется. Рассказчик перепрыгнул на стол и тыкнул на пробел. Загорелся экран компьютера, на нем была открыта электронная почта. Эшвейл смотрел вперед, и все никак не мог разобрать мелкий шрифт письма, зато прекрасно видел рекламу новой линейки мехатронов Жемчужного блеска, занимающую половину экрана. — Ну что? — поторопил его Рассказчик. — Дай хотя бы минуту продрать глаза, — возмутился Эшвейл. Сначала Рассказчик ничего не ответил и отвернулся. Зато спустя паузу вдруг пробормотал: — Потому что не надо было сидеть читать неизвестно что до утра. Эшвейл сглотнул. Он сделал вид, что ничего не услышал, и спешно вылез из холодильника. Ему на почту написал мужчина, у которого убили дочь. Он просил, чтобы сыскное бюро раскрыло преступление. В четырех увесистых абзацах господин описывал обстоятельства дела. Рассказчик попросил показать, где в Плоском находится место, в котором нашли изрезанный труп девушки. Эшвейл открыл новую вкладку, нажал на строку поиска, желая написать «карты», и история запросов показалась во весь экран. Ряд за рядом располагались «Жемчуг КММ командировка», «Жемчуг КММ работа», «Жемчуг КММ проекты», «Жемчуг Технологии КММ-2158» и подобные им словосочетания. Эшвейл замер. В полпятого он слишком хотел спать и не подумал об истории поиска, а сейчас он забыл, что в браузере и на телефоне, и на компьютере пользовался одним и тем же аккаунтом. Рассказчик промолчал. Эшвейл выдохнул. По крайней мере, у его помощника имелось чувство такта. Однако тот притих. Это значило: стоило надеяться на худшее. — Господин Эшвейл, у вас все в порядке? — все-таки спросил Рассказчик спустя час. К тому времени Эшвейл уже переписывался с отцом убитой. Он объяснял клиенту юридические тонкости, и у него не было времени отвлекаться. — Ты о чем? — незаинтересованно произнес он. Эшвейл сделал вид, что не понимает, о чем речь. — О вашей истории поиска, о рекламе на вашем компьютере. И еще, если честно, много о чем, — сказал Рассказчик. Он говорил тихо, будто о чем-то опасном. Воцарилась тишина. Эшвейл решил не отвечать. — Давайте я ей напишу, — продолжил Рассказчик. Успокаивающая интонация в его голосе давала понять: он настроен действовать. И стоит оставить телефон без присмотра, его тут же разблокируют и залезут в переписку. — Не надо, — покачал головой Эшвейл. Он искал в сохраненных сообщениях свой прайс-лист, и его раздражало, что он должен был параллельно вести разговор на неприятную тему. — Нет, давайте я напишу, — настаивал тот. Эшвейл вздохнул. — Только попробуй, я тебя в цирк продам, ей-богу, — отрезал он и смерил Рассказчика самым грозным взглядом, на который только был способен. — У меня и так каждый день как в цирке, — вздохнул тот и отвернулся, обиженный. «Хотя бы так. Пусть дуется сколько хочет, только не творит ерунды», — заключил Эшвейл. К тому моменту он наконец отыскал прайс-лист и переслал его клиенту. Эшвейла забавляло попаясничать время от времени, но страдать глупостью он, как правило, ненавидел. Так выходило, что, по его мнению, с недавних пор он именно что начал страдать глупостью. Причем настолько, что втянул в дело Рассказчика, и тот теперь неизвестно что думал о своем сыщике. Ближе к вечеру, закончив с рабочими обязанностями, Эшвейл сидел на лавочке. Он стремился остаться один, но не хотел далеко отходить от каморки, поэтому расположился неподалеку оттуда, на набережной Голубиного ручья. Из-за его выражения лица прохожие могли подумать, что он читал что-то увлекательное, но противное ему. На деле Эшвейл проверял пятую версию сообщения для Жемчуг. Все у него выходило не так, как нужно: слишком навязчиво или слишком отстраненно, фамильярно или формалистично, коряво в конце концов. Эшвейл поймал себя на мысли: он определенно снова страдал глупостью. «Да к черту», — пронеслось в голове, и он нажал «отправить». «Я слышал, вы сегодня возвращаетесь на Двумернию. Вы будете вечером в Сидзука-но-Нива?» — такое сообщение ушло Жемчуг. Эшвейл отложил телефон и выпрямил ноги. Вздохнул. Странное дело: он думал, что будет переживать, а теперь не ощущал ничего. Думалось: «Да и что такого она в самом деле может ответить». Телефон пиликнул почти сразу. Эшвейл посмотрел на экран. Жемчуг ответила. «Как-то слишком быстро», — подумал он с подозрением. Он нажал на уведомление, и открылся чат с ней. «Завтра. В связи с внеплановым удлинением маршрута я задерживаюсь на день», — написала Жемчуг. В конце сообщения стоял улыбающийся смайлик. Он казался забавным. Эшвейл улыбнулся ему в ответ. Жемчуг что-то долго-долго печатала, и наконец, спустя две минуты, отправила еще и «Благодарю за беспокойство».

***

Двадцать третьего июля Жемчуг недолго побродила по Сидзука-но-Нива, потом разместилась на лавочке у пруда. Ее система терморегуляции не справлялась с жарой, а неподалеку от водоема было хотя бы немного свежее. Практически каждый день Жемчуг выбирала новую скамейку. Ей нравилось находить новые сюжеты для зарисовок среди, казалось бы, одинаковых пейзажей. Сегодня она тоже присмотрела интересный ракурс на заросли кувшинок и на мост, но не рисовала. С момента установки ограничивающего браслета на руку прошло всего двадцать шесть часов, и она все еще не могла толком управлять ей. На всякий случай Жемчуг захватила с собой и карандаш, и блокнот, и ластик, и даже канцелярский нож. Но все это множество валялось в сумочке, неиспользуемое, а она сама на телефоне просматривала и редактировала свое расписание на ближайший месяц. На самом деле Жемчуг пришла в парк совсем не ради рисования и даже не ради отдыха. Она признавала: она не понимала, что происходило между ней и Эшвейлом. Сначала Жемчуг классифицировала их связь как неблизкое знакомство. А потом он написал ей два предложения, она на половине слова вышла из переписки с бортовым управляющим, ответила Эшвейлу, и после этого ощущала, что социальные взаимодействия требовали от нее улыбки на сорок процентов чаще обычного. Жемчуг улыбнулась и теперь, когда Эшвейл подошел к ее лавочке. — Добрый вечер, госпожа Жемчуг, — как и всегда, сказал он. — Добрый вечер, господин Эшвейл, — как и всегда, ответила она. До этого Жемчуг и так сидела ближе к краю лавочки. Теперь же она отодвинулась еще правее, приглашая Эшвейла присесть. Тот считал ее намерение и устроился максимально близко к левому краю. — Хорошее место вы отыскали сегодня, — озвучил он, оглядываясь, — в тени и рядом с прудом. — Мне тоже здесь нравится, — сказала Жемчуг и отложила телефон. Эшвейл повернулся к ней полубоком. Он непринужденно улыбался и был настроен на разговор. Это ощущалось непривычно, но не неправильно. — Вы сегодня без блокнота, — отметил тот с явным интересом. — Не угадали, — усмехнулась Жемчуг. Она приподняла блокнот из сумочки, так что стал виден его угол. Она орудовала только левой рукой, потому и поставила, и раскрыла, и закрыла сумку неуклюже, помогая себе удерживать ее на одном месте локтем. Эшвейл смотрел на нее нахмурившись. — Вам помочь? — уточнил он и наклонился вперед, слегка, не вторгаясь в личное пространство. Жемчуг коротким взглядом обозначила: помощь не требуется. Эшвейл отодвинулся обратно, но продолжил внимательно следить за ее движениями. Спросил: — Что-то произошло с вашей рукой? Вы не можете ей двигать? — Ничего серьезного. Можете не волноваться. Незначительная неисправность, — объяснила Жемчуг. — А подвижность ограничена из-за специального устройства. Оно блокирует мелкую моторику. Его во избежание преждевременного перенапряжения установил сервисный инженер. Она не сказала, да и в жизни не скажет, что инженер полчаса уговаривал ее пойти на полную замену конечности, а после заявил, что не даст ни дня гарантии на выполненную работу. Понемногу хмурость на лице Эшвейла смягчилась. — Хорошо, если так, — кивнул он. — И долго вам так ходить? — Еще двое суток. — Ужас. — Вероятно, — отметила она. Жемчуг посчитала ответ уместным и исчерпывающим, и все равно зачем-то прибавила: — Знаете, я в последнее время только и думаю о том, чтобы порисовать. Хотя до этого я, бывало, неделями не бралась за карандаш, и мне было все равно. Эшвейл выслушал ее внимательно, но с таким лицом, будто она сказала нечто обыкновенное. Задумался, затем подытожил: — Потому что раньше вы в теории могли порисовать, а теперь у вас физически отняли эту возможность. Так всегда происходит. — Думаю, вы правы, — согласилась Жемчуг. После завершения особенно тяжелых математических расчетов и решения особенно тяжелых задач, Жемчуг неизменно чувствовала короткий укол удовлетворения. Теперь она анализировала разве что направление разговора и лицо собеседника, но то же самое ощущение вдруг настигло ее. Она отвернулась. Эшвейл спросил, как прошла поездка Жемчуг. Она рассказала про форум, про презентации, про восемь перелетов за день, про проект устройства, которое выявляет подделки. Эшвейл признался, что, когда сидел в кафе, увидел новости о командировке Жемчуг, заинтересовался и прочитал пару статей о проекте, над которым она работает. — И что вы о нем думаете? — спросила она. — Чрезвычайно амбициозно. Есть как плюсы, так и минусы. Искать подделки нужно, тем более если вас это трогает лично, но КММ умеет превратить полезные вещи в удавку. — Это правда. Жемчуг покачала головой. Они обсудили проект, дела, которые Эшвейл раскрыл, книжки, которыми он, как оказалось, увлекался. Он говорил о комиксах со смущением, но с интересом. Ближе к ночи они шли вдоль Голубиного ручья. Был июль, потому только-только начинало темнеть. — И все-таки я не понимаю, почему все резко так возненавидели растворимый кофе, — подытожил Эшвейл. — Большинство в жизни не отличит его вкус от молотого, да и хуже он со временем не стал. — Мало у чего есть одна объективная причина, — покачала головой Жемчуг. — Тут дело и в моде, и в культурном стандарте, и в стоимости. Словом, ваши изыскания бесполезны. Они остановились у Безымянного моста. В здание Жемчужного блеска нужно было идти вперед по набережной, а к каморке Эшвейла — свернуть налево и пройти по мосту. Эшвейл и Жемчуг стояли посреди улицы. Люди обходили их, изредка задевая и как бы отделяя от остального пространства. — Спасибо, что написали мне вчера, — произнесла Жемчуг. — Знаете, если бы не это, сегодня я бы не пришла в парк. Эшвейл задумался. Потом сказал: — Я до последнего думал, что вы неправильно воспримете мое сообщение. — Как именно? — Не знаю, неправильно. Он рассмеялся. Жемчуг не видела ничего смешного в их разговоре, но его реакция заставила ее улыбнуться. — Я изначально тоже хотела написать вам, но подумала, что это неуместно, — созналась она. — Забавная ситуация, — сказал Эшвейл уже с серьезным видом. — И правда. Жемчуг кивнула. Воцарилось молчание, означающее: самое время расходиться. Но они продолжали стоять, люди продолжали обходить их, как бы огораживая. Эшвейл смотрел куда-то вбок и вверх. — На что вы смотрите? — спросила Жемчуг. — Там изображены вы. Эшвейл кивнул влево. Жемчуг посмотрела. И правда, на рекламном щите Жемчужного блеска виднелась ее фотография. Странно, как со временем она перестала обращать на подобные мелочи внимания, хотя поначалу они казались ей удивительными. Она была одета в синий корпоративный костюм, и как же темный цвет обесцвечивал ее внешность. Еще и для той фотосессии ей сделали неудачный макияж, потому лицо смотрелось круглее, чем обычно. — Вы красивая, — как бы между делом заметил Эшвейл. Жемчуг знала. Она самостоятельно прорабатывала каждую деталь в своей внешности и одежде в соответствии с общепризнанным идеалом эстетической привлекательности. И все-таки признание этого факта в личной обстановке льстило чуть больше, чем в остальных случаях. — Спасибо, — сказала она. Снова повисло молчание. Теперь они оба смотрели на рекламу Жемчужного блеска. Им обоим не хотелось расходиться, вот они и не расходились. — До завтра, госпожа Жемчуг, — также как бы между делом все-таки произнес Эшвейл и кивнул на прощание. — До завтра, господин Эшвейл, — произнесла Жемчуг и тоже кивнула.