Глава 11

      Месяцы летели быстро, как вода сквозь пальцы — не удержать, не остановить, только смотреть, как утекает. Уроки и занятия в Красном замке продолжались своим чередом. Мейстер диктовал историю Семи Королевств, септа Меллия учила вышивать золотых драконов на красном бархате, учитель танцев — теперь уже другой, помягче, понимающий, — показывал плавные, медленные движения, которые не утомляли и не вредили. Рейла училась. Но по-другому. Медленнее, вдумчивее, глубже. Она стала больше слушать, чем говорить. Больше наблюдать, чем действовать. Словно внутри неё что-то перестраивалось — не только тело, но и душа, и разум, и само восприятие мира.       Живот рос. Сначала незаметно — лёгкая округлость, которую легко было спрятать под свободными платьями и умело уложенными складками. Швеи, те самые, что когда-то ворчали на «растущий организм», теперь работали молча и сосредоточенно, перешивая лифы, расширяя юбки, добавляя ткани там, где её не хватало. Рейла смотрела на себя в зеркало и видела, как меняется её тело. Грудь налилась, стала тяжелее. Бёдра округлились. Кожа светилась тем самым особенным светом, о котором говорила мать. И живот уже не просто намёк, а настоящий, живой, тёплый холмик, в котором росла новая жизнь.       С каждой неделей Шейра рассказывала больше. Не всё сразу — понемногу, дозированно, как дают лекарство, которое может быть горьким, но необходимым. Она говорила о том, как будет проходить день родов. О том, что боль — это не наказание, а работа, труд, через который проходят все женщины их рода. О том, что после рождения ребёнка тело будет другим и это нормально, это правильно, это жизнь. О том, как кормить, как пеленать, как узнавать по крику, чего хочет младенец — есть, спать или просто чувствовать тепло материнских рук. Рейла слушала, кивала, запоминала. И с каждым разом страх отступал на шаг. Не исчезал, но становился меньше.       Наступил шестой месяц.       Живот уже был виден. Не огромный — до родов оставалось ещё время, — но заметный. Платья теперь шили с завышенной талией, и ткань мягко облегала округлость, не пряча, но и не выставляя напоказ. Рейла привыкла к новому телу. Привыкла к тому, как оно двигается — медленнее, осторожнее, с оглядкой. Привыкла к тому, что любое занятие, любая пауза, любое мгновение тишины сопровождалось одним и тем же жестом: её рука ложилась на живот и гладила круговыми движениями. Мягко, почти невесомо. Она разговаривала с ребёнком — не вслух, а мысленно, одними прикосновениями. «Я здесь. Я жду тебя. Всё будет хорошо». Принцесса чаще просила музыкантов играть ей. Во время чайных посиделок с подругами — в саду, в беседке, увитой плющом, или в гостиной, у камина, — обязательно звучала лютня или арфа. Мягкие, плавные мелодии, которые успокаивали и её, и того, кто рос внутри. Рейла сидела, откинувшись на подушки, гладила живот и слушала. Иногда ей казалось, что ребёнок тоже слушает. Затихает, перестаёт толкаться, замирает и внимает музыке вместе с ней.       Лара и Джоанна, конечно же, интересовались. Они были её подругами, её тенями, её единственным окном в мир, где не было политики, долга и пророчеств. Они задавали наивные, смешные и трогательные вопросы. Каково это чувствовать, как внутри тебя растёт человек? Больно ли, когда он толкается? Страшно ли? Хочется ли чего-то необычного — мела, земли, глины с мёдом? Рейла отвечала честно, но без лишних подробностей. Она училась быть старшей. Училась быть той, кто знает чуть больше и может поделиться.       На одной из таких посиделок — в саду, под яблонями, с которых уже начали падать первые плоды, — Лара вдруг стала серьёзной. Это было на неё не похоже. Обычно она смеялась, шутила, подкалывала Стеффона, даже когда его не было рядом. А тут замолчала, опустила глаза, покрутила в пальцах край салфетки.       — Мои родители говорят, что скоро я должна вернуться в Дорн, — сказала девушка. Голос её был тихим, почти виноватым. — Для своей свадьбы.       Рейла перестала гладить живот. Джоанна отложила пирожное, которое только что поднесла ко рту. Обе уставились на подругу.       — Принцесса, — Лара подняла глаза на Рейлу, и в них было то, чего Рейла никогда раньше не видела у своей дерзкой, бесстрашной дорнийской подруги. Волнение. — Как это было? Первый раз.       Рейла тепло улыбнулась. Она помнила свой первый раз. Помнила кровать, полумрак, его руки и свой страх и своё тело, которое откликалось помимо воли. Принцесса не могла рассказать всего. Не должна была. Но кое-что могла.       — Если твой муж будет нежен и ласков, — сказала девушка, и её голос был мягким, как та музыка, которую она теперь слушала каждый день, — всё пройдёт хорошо.       Принцесса помолчала, и в её глазах мелькнула искорка.       — В Дорне мужчины же знают, что в первый раз нельзя торопиться.       И подмигнула. Лара поджала губы, то ли от смущения, то ли от благодарности, и слегка улыбнулась.       — Ну да, — протянула Мартелл, и в её голосе уже слышалась прежняя Лара. — Но я всё равно волнуюсь.       Она вздохнула и откинулась на спинку стула.       — В Дорне надо будет побыть недолго, и потом снова вернусь. Родители говорят, что я официально ваша фрейлина и должна быть в столице. Но и время мужу уделять. — Лара фыркнула. — Пф. Если ему надо, пусть сам приезжает ко мне.       Джоанна тихо посмеялась, прикрывая рот рукой.       — Ты неисправима, Лара. Характер не меняется.       Ланнистер помолчала, потом наклонилась вперёд, и её зелёные глаза заблестели любопытством.       — Но я слышала, что женщины из Дорна искусно владеют оружием. Лара, что насчёт тебя?       Рейла снова принялась гладить живот круговыми движениями и внимательно слушала. Лара пожала плечами с таким видом, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном.       — Да, у нас есть такие. Когда я в Дорне, меня обучают. Здесь матушка не позволяет этого делать.       Мартелл сказала это скучающим тоном, как говорят о погоде или о том, что на ужин снова подали рыбу. Но эффект был как от удара грома. Джоанна и Рейла расширили глаза и уставились на подругу, будто видели её впервые.       — Чего?! — выдохнула Джоанна. — Ты? Ты, которая яблоком не попадала по кукле, когда в прошлом месяце играла в саду?       Лара ничего не ответила. Она встала — медленно, с достоинством, — и взяла со стола яблоко. Взвесила в руке. Потом размахнулась и кинула его в глубь сада — не сильно, но достаточно далеко, чтобы оно упало на траву, красное на зелёном, хорошо заметное. Потом взяла столовый нож, не очень острый, с закруглённым кончиком, которым только масло на хлеб мазать. Взвесила в руке. Прищурилась.       Стража и слуги, стоявшие поодаль, напряглись. Один из гвардейцев даже сделал шаг вперёд, инстинктивно прикрывая рукой лицо — видимо, подумал, что благородная леди либо промахнётся, либо «случайно» зарядит ножом в кого-то из них.       Лара метнула. Нож описал короткую, точную дугу и вошёл в яблоко с глухим, сочным звуком. Яблоко дёрнулось и замерло, пронзённое насквозь. Рейла и Джоанна раскрыли рты.       — Да ладно? — выдохнули они одновременно и уставились на Лару так, будто она только что отрастила драконьи крылья и взлетела.       Лара повернулась к ним. На её лице была та самая победная улыбка — широкая и открытая. Она села на своё место, как победительница, и взяла с тарелки виноградину.       — Я с тобой больше не буду играть или спорить, — выпалила Джоанна, но тут же рассмеялась, не в силах сдержать восхищения. — Себе дороже.       — Это было потрясающе, — выдохнула Рейла, и в её голосе звучало неподдельное восхищение.       Лара вдруг стала серьёзной. Она повернулась к Рейле и слегка опустила голову — жест, который при дворе означал почтение, но у Лары он выглядел искренним.       — Прошу простить, принцесса, если вас напугала.       Рейла протянула руку и погладила её по руке.       — Ты крутая, — сказала принцесса. — Самая крутая.       И тут, не успев подумать, выпалила:       — А ты сможешь приехать с двумя девушками-воительницами? Под видом благородных дам? Может, кто согласится побыть в Королевской Гавани или будут твоими спутницами.       Принцесса замолчала. До неё дошло, что она сказала. Не подумав. Девушка слегка поморщилась, прикусила губу. Лара посмотрела на подругу. В её тёмных глазах мелькнуло понимание и она улыбнулась.       — У меня есть хорошие люди, — сказала она вежливо, но в голосе её слышалось обещание. — Я поговорю с родителями. Может, кого и удастся взять с собой.       Рейла выдохнула с облегчением. Она и не заметила, что задержала дыхание.       — Это просто вырвалось само, — сказала она, отмахиваясь, и сделала вид, что смущается.       Но в глазах её уже горел огонёк. Принцесса не знала, зачем ей воительницы в Красном замке. Просто почувствовала: могут пригодиться. Мать учила её искать союзников.       Девочки ещё какое-то время болтали между собой — о платьях, о том, какие ткани нынче в моде в Королевской Гавани, а какие носят в Дорне, о том, что золотое шитьё постепенно уступает место серебряному, а высокие воротники сменяются открытыми плечами. Лара обещала привезти подругам подарки из Дорна — настоящие, с южным характером: тонкие шёлковые шарфы, расшитые солнцами, браслеты из чеканного серебра с бирюзой, и, может быть, маленький кинжал с рукоятью, украшенной змеиной чешуёй. Джоанна загорелась, Рейла улыбалась, но к концу разговора почувствовала, как усталость наваливается на плечи.       — Я, пожалуй, пойду к себе, — сказала принцесса, вздыхая. — Попью чаю у себя. Спасибо за беседу.       Она встала, придерживаясь за подлокотник стула. Движение вышло медленным. Живот тянул вперёд, и спина отзывалась ноющей болью. Девочки тут же поднялись и поклонились.       — Конечно, принцесса, — ответили Джоанна и Лара почти хором.       — Вас проводить? — уточнила Джоанна, и в её голосе прозвучала искренняя забота.       Рейла покачала головой и улыбнулась тепло, но с той усталой мягкостью, которая теперь часто появлялась в её лице.       — Нет. Меня и так достаточно людей сопровождает. Отдыхайте.       Она двинулась к выходу из беседки — медленно, плавно, как корабль в тихой гавани. Служанка, Элинор, тут же пристроилась следом, держась на расстоянии вытянутой руки — достаточно близко, чтобы успеть подхватить под локоть, если принцесса оступится. Стражники в белых плащах двинулись за ними, их тяжёлые шаги отдавались от каменных плит.       Они вошли в замок. Здесь было прохладнее — камень тянул тепло из воздуха, и Рейла поёжилась, но не остановилась. Они шли по первому этажу, мимо высоких окон, сквозь которые лился полуденный свет, мимо гобеленов с драконами, мимо редких слуг, которые прижимались к стенам и опускали глаза. У поворота Рейла остановилась. Прислонилась плечом к холодной стене и вытянула ногу вперёд.       — У меня что-то застряло в туфле, — сказала принцесса. — Проверь, пожалуйста.       Элинор без единого вопроса опустилась на колено и принялась снимать туфлю. Пальцы служанки двигались ловко, привычно. Внутри действительно оказался маленький камушек — крошечный, почти незаметный глазу, но острый, колючий, успевший натереть кожу. Элинор вытряхнула его в ладонь и уже хотела обуть принцессу обратно, когда из-за поворота донеслись голоса.       Мужские. Глухие, низкие, с тяжёлыми интонациями людей, привыкших говорить о власти. Рейла подняла руку и приложила палец к губам. Элинор замерла. Стражники, стоявшие чуть поодаль, тоже остановились. Рейла стояла, прижавшись к стене, и слушала.       — ...не потерпим, — донёсся первый голос, резкий, с акцентом Западных земель. — Король забывает, кто держит эти земли. Кто собирает налоги, кто выставляет людей в войско, кто кормит эту столицу. А он хочет отнять у нас право суда? Право, которое наши отцы имели испокон веков?       — Тише, — оборвал его второй, пониже, с хрипотцой. — Стены имеют уши.       — Пусть слушают, — огрызнулся первый, но голос всё же сбавил. — Я говорю то, о чём молчат все. Его реформы — это посягательство. Он даёт права черни, а нас ставит на одну доску с торгашами и землепашцами. Ограничение «ямы и виселицы»? Налоговые послабления для деревень? Это не справедливость. Это тирания. Тирания против своего же сословия.       — Лорд Хайтауэр тоже недоволен, — добавил третий, моложе, но с той же злостью в голосе. — Но он молчит. Пока. Ходят слухи, король снова хочет возродить драконов. Тратит казну на колдунов и алхимиков, пока мы...       — Тихо, — снова оборвал второй. — Кто-то идёт.       Шаги. Тяжёлые, размеренные — видимо, ещё один лорд или стражник. Голоса стихли, потом послышалось приглушённое приветствие, и вся группа двинулась дальше по коридору, удаляясь, затихая, пока не растворилась в гуле замка.       Элинор, всё ещё стоявшая на колене, подняла глаза на госпожу. Рейла едва заметно кивнула. Служанка быстро и бесшумно обула туфлю обратно и выпрямилась. Рейла стояла, прижавшись спиной к стене, и смотрела в пустой коридор. Её лицо было спокойным. Но глаза слегка прищурились, и в них появилась мысль. Тяжёлая, медленная, ещё не оформившаяся в слова.       «Тирания. Посягательство. Драконы.»       Она не знала, что с этим делать, не знала, важно ли это. Но запомнила. Каждое слово. Каждую интонацию. Каждую злую, неосторожную ноту в голосе того лорда. Мать учила: «Женщины в нашем мире редко правят мечом. Но мы видим то, что мужчины не замечают. И когда приходит время — мы действуем.»       Рейла оттолкнулась от стены и двинулась дальше медленно. Её рука снова легла на живот в привычном, успокаивающем жесте. Мысли кружились в голове, как осенние листья на ветру, ещё не укладываясь в узор, ещё не становясь решением. Стражники со служанкой двинулись следом.       Рейла вернулась в свои покои. Тяжёлая дверь из тёмного дуба закрылась за ней с глухим, окончательным звуком, отсекая шум коридора, голоса слуг, далёкий лязг металла с тренировочного двора. Стража осталась снаружи. Внутри было тихо. Только потрескивали дрова в камине да ветер шуршал за высокими окнами.       Элинор уже хлопотала в умывальной. Слышно было, как льётся вода, как звякают медные кувшины, как служанка добавляет в ванну капли лавандового масла. Рейла подошла к окну. Положила ладонь на холодное стекло и замерла. Внизу, во внутреннем дворе, суетились слуги, куда-то спешили рыцари, мелькали цветные плащи и знамёна. А она стояла над всем этим и лениво, почти машинально гладила свой живот. Тепло. Мягко. Ребёнок внутри то ли спал, то ли просто затих, прислушиваясь к её прикосновениям.       — Готово, Ваше Высочество, — раздался голос Элинор.       Рейла отвернулась от окна и позволила служанке помочь ей раздеться. Платье упало на пол мягкой грудой ткани, за ним нижняя юбка. Она шагнула к ванне, и вода приняла её — горячая, почти обжигающая, пахнущая лавандой и чем-то сладким. Рейла опустилась в неё медленно, с тихим вздохом облегчения, и откинула голову на деревянный подголовник.       Элинор принялась за работу. Её руки — сильные, умелые, знающие каждую мышцу, каждый узелок напряжения в теле принцессы — скользили по плечам, по шее, по спине. Она разминала, давила, растирала, и Рейла чувствовала, как усталость уходит по капле.       — Элинор, ступни… — пробормотала принцесса, не открывая глаз.       Пальцы служанки переместились ниже, нашли свод стопы, надавили — точно в ту точку, где копилась боль после долгого дня на ногах. Рейла застонала тихо и откинула голову ещё дальше.       — Да… отлично…       Она провела в воде около часа. Вода давно остыла, но Рейла всё равно нежилась, оттягивая момент, когда придётся вылезать в прохладный воздух умывальной. Наконец Элинор помогла ей подняться, закутала в большое льняное полотенце, вытерла тщательно и надела на неё платье для сна: простое, из мягкого светлого льна, свободное, нигде не давящее. Сверху тёплая накидка из тонкой шерсти, подбитая мехом.       Рейла пересела в мягкое кресло у камина. Огонь горел ровно, жарко, и тени от него плясали на стенах. Она взяла со столика книгу: толстый том в кожаном переплёте, пахнущий старыми страницами и пылью. «История дома Таргариенов». Первое издание. Тот самый подарок лорда Хайтауэра, который она приняла на свадебном пиру.       Элинор расчесала ей волосы потом принесла лёгкий перекус: несколько ломтиков сыра, тёплый хлеб, виноград и кувшин с водой, настоянной на мяте. Поклонилась и бесшумно вышла. Рейла осталась одна.       Она читала. Не так, как читала в детстве — по принуждению, с тоской поглядывая в окно. Принцесса искала. Перелистывала страницы, пробегала глазами по строкам, останавливалась на именах и датах. Эйгон Завоеватель. Мейгор Жестокий. Джейхейрис Миротворец. Эйгон Погибель Драконов. Эйгон Недостойный. Дейрон Юный Дракон. Бейлор Благословенный. Дейрон Добрый. Эйгон V — её дед, который сейчас сидел на Железном троне.       Она искала не просто историю. Она искала ответ. Что такого делал дедушка? Почему лорды шептались за углами о «тирании» и «посягательстве»? Почему его реформы — защита простолюдинов, ограничение власти знати — вызывали такую ярость? И ещё. Что будет после него?       После отца на престол взойдёт Эйрис. Он — единственный наследник. На его плечи ляжет правление всем Вестеросом. Семью Королевствами, вечно грызущимися, вечно плетущими интриги, вечно помнящими старые обиды. Королевы тоже разделяют тяготы и ношу королей. Так говорила мать. Так было написано в книгах. Но не все. Многие жёны служили просто детородным органом — рожали наследников, улыбались на пирах, вышивали гобелены и исчезали со страниц истории, не оставив следа. Рейле такая роль не подходила. Поэтому принцесса решила изучить чуть глубже. Пусть пока остались крупицы её беззаботного детства — чаепития с подругами, смех, глупые игры в саду, — и она будет проживать их на полную. Но одним глазом уже можно смотреть дальше. Запоминать больше. Видеть то, что другие не замечают. Так девушка провела время до ужина.       Дверь открылась. Эйрис медленно вошёл. Его плечи были опущены, голова чуть наклонена, и он массировал шею пальцами, разминая застывшие мышцы. Рейла подняла голову от книги. Брат выглядел уставшим.       — Привет, — бросил он, устало махнув рукой, и прошёл к окну.       За ним следом, почти бесшумно, скользнул Томмас Уотерс. Старый слуга двигался, как тень, — невысокий, худой, с редкими седыми волосами и мягкими, внимательными глазами, которые видели больше, чем показывали. Его руки, слегка дрожащие от возраста, держали кувшин с горячей водой, и он, не проронив ни слова, скрылся в умывальной — наполнять ванну для принца.       Рейла знала Томмаса. Он служил при дворе с юности, был помощником камердинера ещё у её отца, а когда родился Эйрис, стал его личным слугой. Он будил принца по утрам, помогал одеваться, следил за покоями, приносил письма. Он знал привычки Эйриса лучше, чем кто-либо, — и Эйрис, сам того не замечая, привык к нему, как привыкают к воздуху. Раздражался, если старика заменяли, но почти не замечал его присутствия, когда тот был рядом. Томмас был мягок и осторожен, старался не попадать под вспышки гнева, но искренне переживал за принца. Он был одним из немногих, кто видел Эйриса ребёнком, и относился к нему с тихой, почти отеческой привязанностью.       Рейла встала. Положила книгу на стол и медленно подошла к брату. Она двигалась осторожно, не потому что живот мешал, а потому что пыталась понять. Заглядывала в его лицо. Слегка щурилась, изучая каждую чёрточку: сжатые губы, нахмуренные брови, усталые глаза, в которых что-то пряталось. Она пыталась прочитать его настроение — раздражён? опечален? просто вымотан? Шпион из неё был никудышный.       Эйрис заметил её боковым зрением. Повернул голову — медленно, лениво, — и поднял бровь. Один короткий, красноречивый жест: «Чего?» Рейла ничего не ответила. Она подходила ближе — шаг, ещё шаг, — пока их не разделяло лишь расстояние вытянутой руки. Из умывальной доносился плеск воды: Томмас наполнял ванну, не глядя на принца и принцессу, занятый своей работой.       — Я могу тебя помыть, — сказала Рейла. Голос её прозвучал неуверенно, медленно, как будто сестра сама не до конца понимала, зачем это предлагает. — И подготовить чистую одежду.       Эйрис посмотрел на неё долго. Потом кивнул коротко. Рейла отошла к сундукам. Открыла один, потом другой, перебирая ткани: лёгкий лён для рубашки, мягкую шерсть для штанов, ничего тесного, ничего, что могло бы раздражать уставшее тело. Принцесса выбирала тщательно, почти любовно, как делала всё, что касалось его.       Когда Томмас закончил приготовления, он вышел из умывальной, поклонился — сначала принцу, потом принцессе, — и тихо, почти бесшумно удалился. Дверь за ним закрылась. Рейла пошла первой. В умывальной было тепло и влажно. Пар поднимался от ванны, запотевая на каменных стенах. Она аккуратно сложила чистые вещи на низкую табуретку рядом с водой, расправила складки, проверила, всё ли на месте. Потом обернулась. Эйрис не дошёл до умывальной. Принц стоял в спальне — там, где она его оставила, — у окна. Не двигался. Смотрел на город внизу, на огни, загорающиеся в сгущающихся сумерках, на море, которое темнело у горизонта.       Рейла подошла к нему медленно. Встала перед ним так близко, что пришлось задрать голову, чтобы видеть его лицо. Брат не смотрел на неё, а куда-то сквозь, в свои мысли, в свою усталость, в то, о чём не говорил. Сестра подняла руки и начала расстёгивать его камзол. Пуговицы поддавались туго, её пальцы, боролись с каждой. Но девушка не торопилась. Расстегнула одну. Вторую. Третью. Ткань разошлась, открывая рубашку под ней — тонкий лён, прилипший к телу. Эйрис стоял неподвижно. Парень не помогал ей, но и не мешал. Просто стоял и смотрел куда-то поверх её головы, пока сестра раздевала его. Рейла полностью раздела Эйриса. Она расстегнула оставшиеся пуговицы рубашки, стянула её с плеч, помогла ему освободиться от штанов. Он стоял перед ней обнажённый — уставший, с опущенными плечами, с потухшим взглядом, — и не говорил ни слова. Принцесса взяла его за руку и повела в умывальную.       Эйрис залез в воду сам. Опустился медленно, с глухим выдохом, и откинул голову на бортик. Глаза его закрылись. Рейла сняла тёплую накидку, повесила её на крючок у двери и закатала рукава сорочки до локтей. Взяла губку, намылила её и начала мыть его. Принцесса провела губкой по его плечам, по предплечьям, по запястьям, по каждому пальцу — отдельно, тщательно, как будто смывала не только пот и пыль долгого дня, но и что-то ещё. Что-то, что брат принёс с собой из-за дверей Малого совета, из разговоров с лордами, из взглядов, которые ловил на себе весь день. Потом грудь. Широкими, медленными кругами, обходя соски, которые напряглись от прохладного воздуха. Дальше спина. Девушка наклонилась, насколько позволял живот, стараясь не прижиматься к горячему бортику ванны, и провела губкой вдоль его позвоночника, от шеи до поясницы. Мышцы под её рукой были каменными — тугие узлы напряжения, которые не разминались даже в горячей воде. Далее ноги. Сестра мыла их долго, тщательно, от бёдер до ступней, и парень не шевелился, только иногда вздыхал глубоко, как будто с каждым выдохом из него уходила частица усталости. Когда она вернулась к его лицу, он всё ещё сидел с закрытыми глазами. Вода стекала по его щекам, по шее, по груди, и в свете свечей его кожа казалась золотистой.       Рейла отложила губку. Наклонилась — осторожно, чтобы не потерять равновесие, — и поцеловала его в щёку. Потом в губы. Чувственно. Медленно. Девушка вложила в этот поцелуй всё, что не могла сказать словами: «я здесь», «я с тобой», «я вижу, как тебе тяжело». Её губы были тёплыми, мягкими, и сестра ждала ответа. Эйрис прикрыл глаза, но не ответил. Его губы остались неподвижными — не оттолкнули, но и не приняли. Он будто стал куклой. Восковой фигурой, которая дышала, моргала, но не жила. Рейла отстранилась. Посмотрела на его закрытые глаза, на расслабленное, почти безжизненное лицо. Ничего не сказала. Домыла его — быстро, без лишних прикосновений. Подала полотенце и вышла.       В спальне было тепло. Камин горел, и огонь отбрасывал на стены пляшущие тени. Рейла не вернулась в кресло. Она села на диван — ближе к огню, — укуталась в тёплую накидку, поджала под себя ноги, насколько позволял живот, и раскрыла книгу. Страницы шуршали под пальцами, но она не читала. Просто смотрела на строки и ждала. Эйрис пришёл через несколько минут. Сам. Вытертый, одетый в чистую рубашку и мягкие штаны — те самые, что она выбрала для него. Брат ничего не сказал. Подошёл к дивану, лёг и положил голову ей на колени. Рейла опустила руку и начала гладить его по волосам. Медленно, ритмично, пропуская серебристые пряди сквозь пальцы. Эйрис закрыл глаза. Его дыхание стало глубже, ровнее — не сон, но что-то близкое к забытью.       — Эйрис, — позвала сестра тихо.       Парень только промычал в ответ — низко, невнятно. Одна его рука обнимала её за бёдра, прижимаясь к ней. Вторая просто лежала рядом с головой, на её коленях, расслабленная, открытая ладонью вверх. Рейла посмотрела на эту руку, на длинные пальцы, на тонкие вены под бледной кожей, и взяла её медленно. Положила себе на живот. Ребёнок не пинался. Может быть, спал. Может быть, просто затих, чувствуя тепло чужой ладони. Но в этом жесте — в том, как её рука накрыла его руку, как их пальцы переплелись на округлой тверди её живота, — было столько интимного, столько личного, что слова были не нужны. Эйрис машинально начал двигать пальцами. Сначала просто поглаживал — легко, почти неощутимо. Потом стал слегка постукивать: раз, два, три, пауза, снова. Ритмично, как будто отбивал какой-то одному ему слышный ритм. Минут десять он так продолжал — лежал с закрытыми глазами, прижавшись щекой к её коленям, и постукивал пальцами по её животу. А потом вдруг замер. Что-то упёрлось в его ладонь. Эйрис приподнял голову. Медленно, как будто не верил. Его глаза — мутные, затуманенные усталостью, — смотрели на неё. Рейла слегка раздвинула края накидки. Под тонкой льняной сорочкой было видно: маленький бугорок, твёрдый, упрямый, упирался точно в центр его ладони. Нога или рука. Принцесса чувствовала давление изнутри. Она хихикнула тихо.       — Видимо, ему не нравится, что ты стучал так долго по животу, — предположила сестра, и в её голосе дрожал смех.       Эйрис посмотрел на неё. Его взгляд был затуманенным, но в нём уже просыпалась собственническая искра, которую она знала слишком хорошо.       — Он временный житель в твоём животе, — сказал парень. Голос его был низким, с ленцой, но в нём звенела сталь. — Твоё тело принадлежит мне. Я хочу им пользоваться так, как захочу.       Рейла подняла бровь. Медленно, с той самой ехидцей, которую брат знал с детства.       — А меня спросить не хочешь?       Эйрис слегка приподнялся. Его лицо оказалось близко. Принц смотрел на неё, и в его глазах плясали отблески каминного огня.       — Что-то ни разу не заметил, чтобы ты была против, — промурлыкал он. Ласково почти нежно. И в этой ласковости было что-то опасное.       Рейла закрыла глаза. Выдохнула.       — Дурак, — вырвалось у неё.       Но губы её дрогнули, и она не смогла сдержать улыбку.