Глава 12

      Рейла последние дни, недели была в разных заботах и уроках. Время летело быстро — слишком быстро для того, кто носит под сердцем новую жизнь и пытается успеть всё: выучить историю своего дома, запомнить советы матери, не забыть о подругах, не потерять себя в этой круговерти обязанностей, ожиданий и тревог. Джоанна всячески поддерживала принцессу: они пили чай в саду, когда позволяла погода, сидели у камина, когда шли дожди, и обе тосковали по Ларе, которая уехала в Дорн на свою свадьбу. Изредка девочки воображали, каким окажется её муж: юным и красивым, с тёмными глазами и дерзкой улыбкой, или старым, с сединой в волосах и холодным, оценивающим взглядом. Они спорили, смеялись, строили догадки, и обе ждали возвращения подруги, без которой всё стало чуть тише, чуть скучнее, чуть преснее.       Эйрис относился к своей сестре-жене хорошо. По-своему. Так, как умел. Он заботился о ней: следил, чтобы она не переутомлялась, чтобы ела вовремя, чтобы слуги не беспокоили по пустякам. Вечера они всегда проводили вместе. В их покоях, у камина, в тишине, которую нарушало только потрескивание дров да шелест страниц. Иногда брат читал ей вслух — письма, отчёты, старые валирийские тексты, которые принцесса любила слушать, потому что его голос звучал низко и успокаивающе. Иногда они просто молчали — она с книгой на коленях, он с бумагами на столе, — и в этом молчании было что-то уютное, семейное, почти нормальное.       Рейла задумывалась: чем старше будет становиться брат, тем больше у него будет забот и ответственности. Корона ещё не легла на его голову, но уже отбрасывала тень — длинную, тяжёлую, неумолимую. Поэтому иногда принцесса веселила и дурачилась с ним. По мере своих возможностей. Чтобы брат помнил: она не просто жена, не просто будущая мать его наследника. Она — его сестра, его девочка, его Рейла, которая умеет смешить его так, как не умеет никто.       Один раз сестра устроила танец.       Это был не тот танец, которому учили на уроках — выверенный, строгий, с прямой спиной и точными па. Это был её собственный танец: дикий, нелепый, прекрасный в своей нелепости. Принцесса взяла длинный шёлковый алый шарф и начала кружиться по комнате. Шарф взлетал и опадал, обвивался вокруг её плеч, вокруг талии, вокруг поднятых рук. Девушка то накидывала его на голову, как вуаль, то размахивала им, как знаменем, то роняла на пол и подхватывала в последний момент.       Эйрис сидел на стуле перед рабочим столом, но давно уже повернул его, чтобы смотреть на сестру. Бумаги были забыты. Его фиолетовые глаза, чуть прищуренные, следили за каждым её движением с той смесью снисходительности и восхищения, которую она знала слишком хорошо. Ему нравились такие спектакли. Они отвлекали его от дел, от мыслей, от той тяжести, которую принц носил в себе и ни с кем не делил.       Рейла встала близко спиной к нему. И решила повторить свой «фирменный захват». Не глядя. Девушка крутила бёдрами — медленно, плавно, как танцевали дорнийские танцовщицы, которых она однажды видела на пиру. Её руки скользили по собственному телу: по бёдрам, по талии, по груди, по шее. Принцесса двигалась, как будто соблазняла невидимого зрителя, и ей казалось, что это был шедевр. Абсолютный. Непревзойдённый.       Шарф упал за шею Эйриса. Она почувствовала, как ткань натянулась — значит, за что-то зацепился. И тут Рейла подумала: что-то не так. Шарф лёг не туда, куда ей хотелось. Может, зацепился за спинку стула? Или за его плечо? Повернуться и проверить девушка не хотела — это испортило бы весь эффект. Поэтому она просто дёрнула шарф на себя. Сопротивление. Принцесса повторила. Раз. Два. Сильнее.       — Интересно, — раздался за спиной ехидный голос, — если бы я стоял к тебе спиной, ты бы додумалась, что душишь меня?       Рейла не оборачивалась. Вместо ответа девушка со всей силы потянула шарф на себя. Резко, без предупреждения. Видимо, в этот самый момент Эйрис решил встать. Или наклониться. Или сделать что-то, что лишило его равновесия. Было уже поздно. Брат полетел вперёд.       Всё случилось очень быстро — быстрее, чем сестра успела испугаться, быстрее, чем успела вскрикнуть. Его тело навалилось на неё сзади, и в тот же миг его рука обхватила её под грудью — крепко, надёжно, прижимая к себе и не давая упасть. Вторая рука вылетела вперёд и упёрлась в стену, принимая на себя весь вес, удар, всю инерцию падения. Принц держал её. Закрывал собой. Не дай бог повредить плод. Не дай бог навредить ей. Его дыхание было горячим и частым у её уха.       — Скажи мне, — прошептал парень, и в его голосе звенело раздражение пополам с чем-то ещё, — ты дурная? Может, перепила?       Рейла покраснела. Сразу. Густо, жарко, от корней волос до самой шеи. От испуга — сердце колотилось где-то в горле. От стыда — она чуть не уронила их обоих. И от близости — брат прижимался к ней всем телом, и девушка чувствовала каждый его вдох, каждый удар сердца, каждое движение.       — Не дурная я! — буркнула она, поворачивая к нему голову. — Сам виноват!       Эйрис посмотрел на неё и замер. Принцесса снова сделала это лицо: обиженное, с надутыми губами, сдвинутыми бровями и влажными глазами, которые смотрели на него снизу вверх с беззащитностью, от которой у него внутри всё переворачивалось. Глаза, готовые заплакать. Глаза, которые он не мог выносить и не мог отвести. Принц тяжело выдохнул. Закрыл глаза на мгновение. А когда открыл — в них уже горело что-то другое. Не раздражение. Не усталость. Парень прижался плотно пахом к её попе, намеренно, давая почувствовать, насколько сестра «сама виновата».       — Сама напросилась, — выдохнул принц, почти рыча, и его губы коснулись её уха.       Рейла всхлипнула, то ли от смеха, то ли от чего-то ещё, и попыталась вывернуться, но брат держал крепко. Его рука под её грудью не ослабла, а вторая, упиравшаяся в стену, медленно скользнула вниз, легла на её бедро, прижимая ещё ближе.       — Куда? — выдохнул он ей в шею. — Ты начала этот танец. Теперь танцуй до конца.       Её тело откликнулось раньше, чем разум успел возразить. Принцесса почувствовала, как по спине пробежала дрожь от его дыхания, голоса, от того, как его пальцы сжались на её бедре. Жар разлился внизу живота, смешиваясь с тем самым теплом, которое она уже научилась узнавать.       — Эйрис… — выдохнула девушка, и её голос прозвучал тоньше, чем она хотела.       — Тш-ш-ш, — прошептал парень, и его губы коснулись её шеи. — Ты сама напросилась.       Его рука с её бедра двинулась вверх, задирая подол сорочки, медленно, дразняще. Рейла закрыла глаза и откинула голову ему на плечо. Шарф всё ещё висел на его шее, алый, как кровь, как пламя, как их общая судьба.       Остаток вечера прошёл в полумраке, в шёпоте, в прерывистом дыхании и осторожных, бережных движениях. Он был нежен — настолько, насколько умел, — и она принимала его нежность, как принимала всё, что брат давал ей. А потом они лежали, сплетённые, уставшие, и огонь в камине догорал, отбрасывая на стены последние, умирающие тени.              

***

      Солнце стояло высоко, но жара ещё не наступила — то особенное утреннее время, когда воздух свеж, а тени деревьев длинны и прохладны. Рейла сидела с Джоанной в саду, на каменной скамье, спрятанной в тени старого дуба. Ветви нависали над ними, как зелёный шатёр, и сквозь листву пробивались солнечные зайчики, рисуя на платьях золотые узоры.       — Я так не хочу уезжать, — сказала Джоанна.       Голос её был тихим, грустным, совсем не похожим на обычную спокойную уверенность Ланнистеров. В руках она крутила маленький платочек — скручивала и раскручивала, и кружевные края уже начали трепаться.       — Но мама говорит, что надо вернуться в Ланниспорт, а потом в Утёс Кастерли.       Рейла поджала губы. Девушка знала, что этот день настанет. Знала, что подруги не могут остаться с ней навсегда — у каждой свой дом, своя семья, своя судьба. Но от этого не становилось легче. Принцесса протянула руку и погладила Джоанну по спине — медленно, успокаивающе, как гладила саму себя, когда было тревожно.       — Я буду тебе писать, — сказала принцесса. — И ты мне пиши. Думай о том, что скоро ты вернёшься. Ты же не навсегда уезжаешь.       Джоанна подняла глаза. В них стояли слёзы — не пролитые, но близкие, дрожащие на краю ресниц. Она кивнула и попыталась улыбнуться. И тут они услышали шаги. Нет, не шаги. Бег. Кто-то бежал к ним по гравийной дорожке, и камушки разлетались из-под ног, и шёлк шуршал, и дыхание сбивалось. Девочки подняли головы.       Лара Мартелл летела к ним. Она почти летела, раскрасневшаяся, запыхавшаяся, с выбившимися из причёски тёмными локонами и таким довольным, сияющим лицом, что Рейла и Джоанна, не сговариваясь, засмеялись и встали. Лара остановилась перед ними, тяжело дыша, упёрла руки в бока — на мгновение, только чтобы отдышаться, — а потом сделала шутливый, преувеличенно глубокий реверанс и бросилась обнимать подруг. Сразу обеих.       — Принцесса! — выдохнула Ммартелл, отстраняясь и оглядывая Рейлу с головы до ног. Её взгляд остановился на животе, и она хихикнула. — Ваш живот стал больше с последней нашей встречи.       Рейла не обиделась. Это было правдой. С каждой неделей живот рос — медленно, но неумолимо, — и вместе с ним рос ребёнок. Она только улыбнулась и села обратно на скамейку.       — А ты всё такая же весёлая и резвая, — ответила принцесса.       Две девушки, сопровождавшие Лару — высокие, смуглые, с гордыми дорнийскими лицами, — наконец подошли к ним. В руках они несли большую плетёную корзину, и поставили её прямо перед принцессой и Джоанной. Лара вскинула нос, упёрла руки в бока и заявила с таким видом, будто завоевала все Семь Королевств:       — Я вернулась не с пустыми руками. Сначала подарки!       Девушка принялась доставать из корзины сокровища. Шёлковые шарфы, расшитые солнцами и копьями. Серебряные браслеты с бирюзой. Тонкие цепочки с подвесками в виде змей. Флакончики с маслами, пахнущими апельсиновым цветом и жасмином. Сушёные фрукты в меду. Маленький кинжал в ножнах, украшенных змеиной чешуёй — для Рейлы, «на всякий случай». Джоанна принимала подарки, но её глаза то и дело возвращались к лицу подруги. Она больше не могла ждать.       — Ты, конечно, очень заботлива, — сказала подруга, и в её голосе звенело нетерпение. — Но, может, уже расскажешь? Какой твой жених?       Она слегка толкнула Лару в плечо. Рейла тоже подалась вперёд. Подарки лежали у неё на коленях — шарфы, браслеты, флакончики, — но она почти не смотрела на них. Всё её внимание было приковано к подруге. Лара в письмах не обмолвилась ни словом о муже. Ни единого намёка. И это было не похоже на неё. Лара выдержала паузу. Долгую, театральную. Потом улыбнулась — широко, счастливо, — и начала:       — Ладно. Он молод. Красив. Вежлив.       Она сделала жест руками, показывая на себе мышцы — слишком большие, явно преувеличенные, как у героя древних легенд. Девочки прыснули, но промолчали.       — Свадьба была красивой, — продолжила Лара, и её голос стал мягче. — Всё было очень красиво. И так волнительно. Цветы, музыка, танцы до утра… И наша первая брачная ночь…       Она вдруг закрыла лицо руками. Покраснела — густо, по-настоящему, от корней волос до самой шеи. Джоанна ахнула, обхватила её за плечи и усадила на скамейку рядом с принцессой.       — Мы хотим знать всё, — зашептала подруга, наклоняясь ближе. — Рассказывай.       Рейла молчала, но её глаза горели любопытством. Она положила руку на живот — привычным, успокаивающим жестом — и слушала. Ей тоже хотелось знать.       Девочки делились всеми событиями, которые произошли в замке за время её отсутствия. Лара рассказывала о Дорне — о том, как прошла свадьба, как её муж, оказавшийся и правда молодым и красивым, смущался в первую ночь, как она сама волновалась, но всё прошло хорошо, «почти как ты и говорила, принцесса». Джоанна рассказывала о своих тревогах — о скором отъезде в Ланниспорт, о том, что не хочет покидать подруг, о том, что боится: вдруг её там выдадут замуж за кого-то, кого она даже не знает. Рейла слушала, кивала, смеялась, гладила живот и иногда вставляла свои истории — о том, как Эйрис вчера чуть не упал на неё из-за шарфа, о том, как мейстер сказал, что ребёнок растёт крепким, о том, как она теперь не может есть творог по утрам, зато готова поглощать виноград вёдрами.       Они, наверное, потратили часа два точно. А может, и больше. Время в саду текло иначе — медленно, лениво, как мёд, стекающий с ложки. Солнце сместилось, тени стали короче, потом снова удлинились, а они всё сидели, болтали, смеялись и не замечали никого вокруг. Ни стражников, застывших у дорожек. Ни слуг, снующих мимо с корзинами и кувшинами. Ни даже того, как воздух начал остывать, обещая скорый вечер.       Эйрис появился на тропинке внезапно. Он шёл не спеша. Его светлые волосы были убраны назад, камзол тёмно-синий, почти чёрный, с серебряной вышивкой по вороту. Принц выглядел спокойным, отдохнувшим.       — Миледи, — сказал он, останавливаясь перед скамьёй. Голос его был вежливым, ровным, тем самым придворным тоном, который принц использовал при посторонних. Потом перевёл взгляд на Рейлу. — Сестра.       Лара и Джоанна встали мгновенно, как подброшенные пружиной. Платья взметнулись, руки легли на юбки, головы склонились в безупречных реверансах. Эйрис посмотрел на каждую. Отметил их лица — раскрасневшиеся от смеха и долгого сидения на солнце. Отметил платья: у Лары яркое, с золотым шитьём, у Джоанны сдержанное, в цветах Ланнистеров. Потом его взгляд упал на сестру. Она тепло улыбалась ему. Брат протянул ей руку.       — Матушка ждёт нас. Пойдём.       Голос его был спокойным, но в нём не было приказа. Элинор, стоявшая в отдалении, у старого дуба, тут же двинулась к ним. Она подошла к Рейле и, не проронив ни слова, собрала все подарки, разложенные на скамье: шарфы, браслеты, флакончики, кинжал. Всё аккуратно, бережно, как умела только она. Рейла встала. Опираясь на спинку скамьи — осторожно, помня о своём теле, — и повернулась к подругам.       — Увидимся завтра? — спросила девушка, и в её голосе была надежда.       — Конечно, принцесса, — хором ответили Лара и Джоанна, и их глаза сияли.       Рейла взяла брата под руку, привычным жестом, и они медленно пошли по гравийной дорожке в сторону замка. Их шаги звучали в унисон: его — твёрдые, уверенные, её — более осторожные, плывущие. Солнце клонилось к закату, и тени от деревьев вытянулись, как пальцы, тянущиеся к ним.       — Дедушка сообщил, что хочет отметить рождение правнука, — сказал Эйрис.       Рейла повернула к нему голову. Он смотрел вперёд, на башни Красного замка, и лицо его было спокойным.       — Поэтому скоро отбудем в Летний замок. В Саммерхолл.       Рейла нахмурилась. Её рука на его локте чуть сжалась.       — Но я ещё не рожаю, — сказала сестра, и в её голосе прозвучало искреннее удивление.       Эйрис слегка улыбнулся — уголком губ, почти незаметно.       — Не сейчас, — ответил принц. — Через две недели мы поедем. Большая часть приготовлений уже сделана. Поедут многие придворные, и дядя с тётей тоже.       Они вышли из сада и двинулись по каменной дорожке, ведущей к боковому входу в замок. Здесь было прохладнее — стены отбрасывали тень, и ветер, гуляющий по коридорам, касался лица приятной свежестью. Рейла кивнула, переваривая услышанное. В голове её уже складывалась картина: огромная процессия, кареты, всадники, знамёна, пыль на тракте, долгие дни в пути. И всё это с её животом, с её усталостью, с её вечным желанием просто лечь и закрыть глаза.       Они подошли к малой трапезной. Дверь была приоткрыта, и изнутри доносился запах жареной рыбы, свежего хлеба и трав. За столом уже сидели отец и мать. Джейхейрис — прямой, серьёзный, с лицом, которое редко выражало что-то, кроме сосредоточенности. Шейра — спокойная, красивая, в тёмно-синем платье. Эйрис и Рейла подошли к столу и сели. Слуги тут же начали расставлять блюда, но Джейхейрис поднял руку, останавливая их. Отец хотел говорить.       — Король хочет отметить рождение ребёнка, — сказал он. Голос его был ровным, но в нём чувствовалась тяжесть. — Это версия для всех. Для двора, лордов, слуг.       Джейхейрис помолчал, обводя взглядом сына и дочь.       — Но главное, — продолжил он, и его голос стал тише, — Эйгон хочет провести ритуал, чтобы вылупить яйца драконов.       Рейла слушала. Её рука, лежавшая на колене, замерла. Принцесса кивала, но в голове её слова отца раскладывались по полочкам, как свитки в библиотеке мейстера. Уже много лет яйца не вылуплялись. Она знала это из книг и рассказов матери. Яйца были крепкими, будто сделаны из камня. Большая часть наследства Таргариенов — драконьи яйца, древние, бесценные, — хранилась на Драконьем Камне, в подземельях, пропитанных вулканическим жаром. Но ни одно не подавало признаков жизни уже много лет.       — А что за ритуал? — спросила Рейла.       Голос её был тихим, почти шёпотом. Она не знала, почему спросила так. Может быть, потому что чувствовала: это не то, о чём говорят громко. Отец не ответил. Его лицо осталось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то — тень, промельк, — и исчезло. Вместо него заговорил Эйрис. Его рука легла на плечо сестры.       — Древний, — сказал принц. — И важный для короля. Мы все будем поддерживать его.       Рейла повернула голову и посмотрела на брата. Его лицо было спокойным, но она знала это спокойствие. Знала, что за ним может скрываться что угодно: тревога, сомнение, страх. Или просто усталость от того, что приходится говорить то, что нужно, а не то, что хочется. Девушка слегка прищурила глаза — тот самый взгляд, который появлялся у неё, когда она пыталась понять больше, чем ей говорили. Но спорить не стала. Только кивнула.       — Хорошо, — сказала принцесса.       И взяла с тарелки кусок хлеба. Дальше разговоры шли плавно, как вода в спокойной реке — без порогов, без водоворотов. О том, сколько провизии нужно взять в дорогу. О том, какие кареты лучше подойдут для долгого пути — те, что полегче, или те, что покрепче, с усиленными осями. О том, кто из лордов поедет со своими семьями, а кто останется в Королевской Гавани присматривать за замком. О погоде — мейстеры обещали сухой сезон, но кто верит мейстерам, когда речь идёт о небе?       В трапезной были только доверенные слуги. Те, кто служил Таргариенам много лет, кто знал их привычки, их слабости, их тайны. Томмас Уотерс стоял у двери, сложив руки за спиной, и его мягкие, внимательные глаза следили за тем, чтобы кубок принца никогда не пустовал. Служанка Шейры — немолодая женщина с седыми висками и бесшумными движениями — меняла блюда, не проронив ни слова. Элинор была младше других, но Шейра давно заметила, как та преданна, как старательна, как искренне заботится о принцессе. И не прогоняла.       Рейла отпила глоток воды, настоянной на мяте, и посмотрела на мать.       — Мама, — сказала девушка, и её голос прозвучал мягко, но с той настойчивостью, которая появлялась у неё, когда она чего-то хотела по-настоящему. — Лара Мартелл вернулась сегодня. А Джоанна Ланнистер уезжает на днях. Можно в Саммерхолл взять Лару?       Шейра подняла бровь, но ничего не сказала. Ждала.       — Она нужна мне, — добавила Рейла чуть быстрее, словно боялась, что её перебьют. — Ты и Эйрис будете не всегда рядом, а Лара — моя фрейлина. Она будет помогать мне.       Шейра кивнула. Медленно, обдуманно, как делала всё в жизни.       — Это разумно, — сказала она. И уголки её губ дрогнули в лёгкой, почти незаметной улыбке. — Сообщи ей потом сама.       Рейла выдохнула с облегчением. Джейхейрис, всё это время молча резавший мясо на своей тарелке, поднял голову.       — Поедут также мейстеры, повитухи, служанки и септы, — сказал он, и его голос был ровным, деловым, как будто мужчина зачитывал список. — Те, кто будут помогать тебе, когда ты будешь рожать. Срок уже подходит.       Он сделал паузу, отпил вина.       — Лорд-командующий Дункан выделит стражу для тебя. Они будут сопровождать тебя везде.       Рейла тяжело выдохнула. Плечи её опустились, голова склонилась, и девушка уставилась в свою тарелку, где лежал нетронутый кусок рыбы. Срок уже подходит. Рожать. В Саммерхолле, вдали от Красного замка, вдали от привычных покоев, от знакомых стен, от всего, что давало ей чувство — пусть ложное и хрупкое, — но чувство безопасности. Шейра посмотрела на дочь. Её глаза видели больше, чем слова. Она протянула руку и мягко коснулась ладони мужа.       — Дочка волнуется, — сказала Шейра. Голос её был ласковым, но в нём звенела сталь. — Это её первые роды. Чуть мягче будь, пожалуйста.       Джейхейрис выдохнул. Не раздражённо — скорее, как человек, который только сейчас понял, что говорил не с советником, а с дочерью. Его лицо смягчилось, и он посмотрел на Рейлу тепло. Эйрис, сидевший рядом с сестрой, ничего не сказал. Он просто приобнял её одной рукой за плечи, притягивая к себе, и начал гладить. Медленно, ритмично, вдоль позвоночника. Его ладонь была тёплой, тяжёлой, уверенной. Брат не говорил «всё будет хорошо». Не обещал того, чего не мог знать. Рейла прижалась к его боку, чувствуя, как его тепло проникает сквозь ткань платья, как его рука успокаивает, как его присутствие даёт ей то, чего не могли дать никакие слова. Сестра закрыла глаза. Только чтобы вдохнуть. Только чтобы запомнить: она не одна. У неё есть мать, которая понимает без слов. Отец, который старается, даже если у него не всегда получается. И брат. Её муж. Её Эйрис. Который всегда был рядом — с самого детства, с тех самых пор, как она себя помнила.       Слуги бесшумно двигались по трапезной, меняя блюда, подливая вино, убирая пустые тарелки. Томмас поймал взгляд Эйриса и чуть кивнул — понял без слов, что принцу больше ничего не нужно. Элинор стояла у стены, и её глаза были прикованы к принцессе, готовая в любой миг подойти, помочь. За окнами трапезной сгущались сумерки. День уходил, унося с собой тревоги, разговоры, планы.              

***

      Время в ожидании отбытия в Летний замок тянулось для Рейлы безумно долго. Дни ползли, как сонные мухи по стеклу, — медленно, вязко, почти невыносимо. Сборы шли своим чередом — слуги паковали сундуки, портные дошивали дорожные платья, мейстеры готовили снадобья на случай любой хвори, — но для неё всё это было лишь фоном, шумом, суетой, которая не имела значения.       Вдобавок, чем ближе были роды, тем более волнительной и нервной становилась Рейла. Она сама не всегда понимала, что с ней происходит. То ей хотелось смеяться без причины, то плакать из-за пустяка — из-за того, что чай остыл, что Лара опоздала на пять минут, что Эйрис посмотрел не так. Гормоны, говорила мать. Но Рейле от этого не становилось легче. Принцесса чувствовала себя чужой в собственном теле — огромной, неповоротливой, наполненной жизнью, которая росла внутри и с каждым днём занимала всё больше места.       Шейра и Лара чаще проводили время вместе с ней. Они сидели в саду, когда позволяла погода, или в гостиной у камина, когда шли дожди. Шейра рассказывала о родах — не так, как рассказывают септы, умалчивая о боли и страхе, а честно, по-женски, без прикрас. О том, что будет больно. О том, что тело будет делать то, что должно, даже если разум будет кричать «остановись». О том, что после — когда ребёнка положат на грудь, тёплого, мокрого, живого, — всё остальное перестанет иметь значение. Лара слушала, раскрыв рот, и иногда вставляла свои истории — о том, как рожают женщины в Дорне, под открытым небом, с песнями и травами, и как её собственная мать говорила, что роды — это битва, которую женщина должна выиграть.       По словам матери, с Эйрисом Шейра тоже беседовала. Отдельно. Без Рейлы. Она рассказывала ему, что такое роды на самом деле. Что его жена будет кричать. Что ей будет больно. Что он должен быть рядом — не просто стоять за дверью, а держать её за руку, говорить с ней, не давать ей утонуть в страхе. Рейла не знала, что именно ответил Эйрис. Но после тех разговоров он стал другим. Тише. Внимательнее. Как будто что-то понял, чего не понимал раньше.       Наконец наступил день отбытия.       Огромная процессия двинулась из Красного замка на рассвете, когда солнце только начинало золотить шпили башен и крики чаек смешивались с ржанием лошадей и скрипом колёс. Впереди шли знаменосцы с трёхглавыми драконами, чёрные полотнища на ветру. За ними рыцари Королевской гвардии в белых плащах, сверкающих в утреннем свете. Кареты — королевская, обитая чёрным бархатом с рубинами, кареты принцев и принцесс, кареты для фрейлин. Повозки с провизией, с шатрами, с сундуками одежды и драгоценностей. Замыкающие — снова рыцари, следящие, чтобы никто не отстал, чтобы никто не напал сзади.       Рейла сидела в карете с Эйрисом. Вокруг неё были подушки — со всех сторон, мягкие, пуховые, обшитые тёмно-красным бархатом. Они поддерживали спину, бока, даже ноги. Карета была обита изнутри мягкой тканью, и каждую кочку, каждый камень на дороге поглощали рессоры и подушки, так что тряска почти не ощущалась. Почти. Но всё равно после нескольких часов пути тело начинало ныть, и Рейла меняла положение с боку на бок, пока не находила то единственное, в котором было терпимо.       Летний замок — Саммерхолл — располагался в Штормовых землях, на стыке границ Простора и Дорна. Путь лежал через плодородные земли и предгорья, и дорога была относительно лёгкой по сравнению с путешествием на Север — если только не мешали сезонные дожди. Но небо было чистым, и погода выдалась сухой, как и обещали мейстеры.       Природа вокруг была прекрасна. Они ехали мимо золотых полей, где колосья клонились под ветром, как волны на море. Мимо виноградников, где лозы были тяжёлыми от гроздьев, и воздух пах сладостью и солнцем. Мимо рощ, где деревья уже начали желтеть и краснеть, и листья кружились в воздухе, как живые, ложась на дорогу шуршащим ковром. Мимо рек — широких, медленных, с водой цвета тёмного серебра, в которой отражались облака и пролетающие птицы.       В предгорьях дорога стала извилистой. Карета карабкалась вверх, и за каждым поворотом открывался новый вид: зелёные холмы, убегающие к горизонту, скалы, поросшие мхом. Воздух здесь был другим — чище, прохладнее, с привкусом горных трав и влажной земли. Рейла открывала окно и вдыхала его полной грудью, и на мгновение ей становилось легче.       Дорога занимала три недели. Три долгих недели в карете, на остановках, в шатрах, которые разбивали каждый вечер. Но Рейла, к собственному удивлению, чувствовала себя более или менее нормально. Утренняя тошнота почти прошла, уступив место постоянному голоду и желанию спать в любое время суток. Во время остановок она часто прогуливалась медленно, под руку с Ларой, иногда с Шейрой. Они ходили вдоль лагеря, дышали свежим воздухом, разминали затёкшие ноги. К ним часто присоединялись другие Таргариены: Дункан рассказывал истории из своей молодости, Рейэль показывала, какие цветы можно найти даже на обочине.       Во время всего путешествия Рейле казалось, что всё должно пройти хорошо. О ней заботились. Её веселили. Её отвлекали историями, песнями, глупыми играми в угадайку, которые Лара придумывала на ходу. Всячески старались сделать так, чтобы принцесса забыла, что беременна, что скоро роды, что впереди — боль, страх и неизвестность. Рейла старалась в это верить. Старалась верить, что всё будет хорошо. Что ребёнок родится здоровым, что она справится, что Эйрис будет рядом, что мать не обманула, когда говорила: «Ты сильнее, чем думаешь».       Эйрис в свою очередь стал очень мягким и нежным рядом со своей сестрой-женой. Брат не говорил лишних слов — он вообще редко говорил о чувствах, — но его действия были громче любых речей. Принц поправлял подушки у неё за спиной, не дожидаясь, пока сестра попросит. Следил, чтобы у неё всегда была вода с мятой. Выходил из кареты первым и подавал ей руку, помогая спуститься, и его ладонь была тёплой и надёжной. Спал рядом с ней в шатре, и его рука всегда лежала на её животе — не собственнически, как раньше, а бережно, как будто охранял их обоих.       Однажды, во время остановки, когда процессия растянулась вдоль реки и слуги разбивали лагерь на ночь, Рейла и Эйрис отошли чуть в сторону. Девушка стояла, опираясь на его руку, и смотрела, как солнце садится за холмы, окрашивая небо в розовое и золотое. Вокруг не было никого — только деревья, трава и далёкий шум лагеря. Она повернулась к нему и вдруг улыбнулась.       — Ты сегодня как котёнок, — сказала сестра.       Эйрис замер. Поднял бровь. Она ждала, что он обидится — или сделает вид, что обиделся, — но парень только поднял глаза к небу, как будто просил у богов терпения, а потом снова прильнул к ней ближе. Его щека коснулась её волос.       — Котёнок, — повторил он тихо, и в его голосе не было ни злости, ни насмешки. Только смирение. И что-то ещё, похожее на нежность.       Они стояли так, пока солнце не скрылось за горизонтом, и небо стало тёмно-синим, и первые звёзды зажглись над Штормовыми землями. А где-то впереди, за холмами и предгорьями, их ждал Летний замок. Саммерхолл.