«Сделай вид, что не больно»

После этого тебе становилось хуже с каждым днём, и сначала это ощущалось почти незаметно, как если бы организм просто отказывался сразу признавать произошедшее и выбирал более медленный, более жестокий способ разрушения, начиная с лёгкой слабости, которая появлялась по утрам и держалась весь день, будто ты постоянно находилась на грани болезни, но никогда не могла точно сказать, где именно эта грань проходит. Потом появилась дрожь. Сначала в пальцах, когда ты пыталась держать чашку и неожиданно замечала, что она чуть вибрирует в твоих руках, хотя ты не прилагала усилий, потом в запястьях, потом в предплечьях, и в какой-то момент ты уже просто сидела на кровати и смотрела, как твои руки живут собственной, отдельной жизнью, не спрашивая разрешения у тебя самой. — Ты трясёшься, — однажды сказала Настя, садясь рядом и внимательно глядя на тебя. — Я устала, — ответила ты слишком быстро, почти автоматически. — Это не усталость. Ты повернулась к ней резко: — А что тогда? Настя помолчала, потом тише добавила: — Ты была там. В испытании. Это не может пройти просто так. И ты не ответила, потому что ответ уже был в тебе, но признавать его означало сделать его реальным. Потому что теперь это было ясно. Яд был настоящим. Не угрозой. Не игрой. А медленным процессом, который уже запущен внутри тебя и других участников, просто с разной скоростью. Но хуже всего было не это. Хуже всего было то, что он исчез. Вадим. Сначала ты пыталась убедить себя, что это нормально, что он просто на заданиях, что у него работа, что он не обязан быть рядом, но каждый раз, когда вы всё-таки пересекались, он проходил мимо так, будто между вами ничего никогда не было, будто не существовало ни той ночи, ни взгляда, ни момента, когда он впервые нарушил собственные правила ради тебя. И это было хуже любого открытого конфликта. Потому что молчание не давало за что зацепиться. — Он вообще с тобой не разговаривает, — заметила Настя вечером, когда вы сидели на кровати и делали вид, что обсуждаете что-то неважное, лишь бы не слушать тишину дома. — И что? — спросила ты слишком резко. Настя посмотрела прямо: — Ничего. Просто ты перестала есть нормально с того момента. Ты отвернулась. — Это не связано. — Связано. И на этом разговор закончился, но внутри тебя он не закончился никогда. Потому что каждый раз, когда ты слышала шаги в коридоре, ты почти автоматически ожидала, что он появится. И каждый раз он появлялся. Но не так, как ты ожидала. Он просто проходил мимо. Без взгляда. Без задержки. Без того самого мгновения, которое раньше казалось случайностью, а теперь стало невозможностью. И тогда ты начала делать то, что потом сама не могла объяснить. Ты начала проверять. Сначала это было почти невинно, просто способ отвлечься, просто желание увидеть реакцию, просто попытка вернуть хоть какой-то контроль над ситуацией, в которой у тебя его не осталось вообще. Ты села рядом с другим участником — Димой — который всегда был слишком живым для этого места, слишком разговорчивым, слишком громким, и который почему-то всё ещё верил, что можно сохранить нормальность хотя бы в разговорах. — Ты сегодня молчаливая, — сказал он, усмехнувшись. — Я всегда молчаливая, — ответила ты. — Нет, — он наклонился чуть ближе, — ты просто делаешь вид. Ты посмотрела на него чуть дольше, чем нужно. И улыбнулась. Не потому что было смешно. А потому что ты знала, кто сейчас это увидит. И он увидел. Вадим стоял у стены, как всегда — будто часть фона, но на этот раз фон не был нейтральным, потому что ты почувствовала его взгляд сразу, ещё до того, как успела осознать, что он вообще здесь. Он смотрел. Сначала спокойно. Потом внимательнее. Потом так, будто что-то внутри него начало трескаться. И ты поймала себя на том, что продолжаешь разговор с Димой чуть громче, чуть ближе, чуть увереннее, чем обычно, потому что теперь это было не просто поведение — это стало проверкой. — Ты с ним давно знакома? — спросил Дима, не понимая, почему вокруг вдруг стало холоднее. — Нет, — быстро ответила ты. Слишком быстро. И это была ложь, которая повисла между вами почти физически. Вадим не подошёл. Не остановил. Не вмешался. Но и не ушёл. Он просто стоял и смотрел. И в этом было больше напряжения, чем в любом действии. Позже Настя поймала тебя в коридоре. — Ты специально это делаешь, да? — спросила она прямо. — Что именно? — Ты прекрасно понимаешь. Ты отвела взгляд: — Нет. Настя не отступила: — Тогда почему ты смотришь на него каждый раз, когда проходишь мимо? Тишина. И ты ненавидела её за то, что она была правдой. На следующий день всё повторилось. Дима снова рядом. Слишком уверенный. Слишком спокойный. Как будто он не понимал, что становится частью чего-то, что он не контролирует. — Ты вообще кому-то доверяешь здесь? — спросил он. Ты усмехнулась: — Это плохой вопрос. — Почему? — Потому что ответ тебе не понравится. И именно в этот момент появился Вадим. Он стоял в конце коридора. Один. И смотрел. И ты сделала это снова. Смеялась чуть громче. Наклонялась чуть ближе. Позволяла себе выглядеть так, будто тебе всё равно. И увидела, как он отвернулся. Не ушёл. Не подошёл. Просто отвернулся, как будто это было единственное, что он мог себе позволить, чтобы не сломаться прямо там. — Он странно смотрит, — тихо сказал Дима. — Не смотри на него, — резко ответила ты. И сама не поняла, почему в этом было больше злости, чем ты ожидала. Позже вы снова встретились. В коридоре, где не было никого, кроме вас двоих. Он остановился первым. — Ты плохо выглядишь, — сказал он. — Спасибо, — ответила ты, — ты тоже не как на рекламном плакате. Он не улыбнулся. Пауза затянулась. — Ты это делаешь специально? — наконец спросил он. Ты подняла бровь: — Что именно? — Всё. Тишина. И в этот момент ты почувствовала, как всё внутри сжимается, потому что он наконец сказал это вслух, но всё равно не так, как ты ожидала. — А тебе не всё равно? — спросила ты тихо. Он не ответил сразу. И это молчание ударило сильнее любых слов. — Мне нельзя, чтобы было не всё равно, — наконец сказал он. И ты поняла, что это не отказ. Это ограничение. Он развернулся, но перед тем как уйти, добавил: — Ты не понимаешь, во что здесь превращаются люди. И ушёл. А ты осталась стоять в коридоре и впервые ясно поняла, что самое страшное в этом месте — не яд, не испытания и не смерть, а то, как легко здесь становится чувствовать слишком много и одновременно ничего не иметь права на это.