Часть 1. Зов

Господи, дай мне целомудрие и воздержание, но не сейчас.

— Святой Августин

      Тишина аббатства Святой Маргариты была густой, сотканной из камня, молитв и серых рассветов. Она оседала на грубых стенах келий, на деревянных четках, перебираемых мозолистыми пальцами, на тяжелых занавесях, отделяющих мирскую суету от священной обители.       Сестра Хелен, мирское имя которой осталось забытым в тот момент, когда она переступила порог ордена, знала эту тишину как саму себя. Два года послушания, ещё один — в белом покрывале новициата, и вот на прояжении трёх лет она носила чёрную монашескую рясу. Сестра любила каждый угол этого места: трещены на каменных плитах, ведущих к часовне, каждую букву в псалмах, которые она переписывала в скриптории, выводя их ровным, четким почерком.       В свои двадцать три года сестра Хелен считалась образцом добродетели. Мать-настоятельница, суровая женщина с морщинистым лицом, напоминающим смятый пергамент, часто ставила её в пример молодым послушницам: «Смотрите на сестру Хелен, стремитесь к спокойствию, которое постигла она. Её сердце — пустой сосуд, не знающий суету и готовый принять лишь благодать».       И это было правдой. Юная монахиня искренне верила, что смогла обуздать свои главные пороки. Гордость ума, которой она грешила в юности, была принесена в жертву смиренному переписыванию текстов, а желание быть лучшей растворилось в общей молитве. Тело, как слабое вместилище греха, она укрощала постом и холодной водой по утрам. Ей казалось, что она достигла дна той чаши, где остается лишь свет, но Бог, как известно, посещает не тех, кто уже смирился, а тех, кто считает себя готовым к испытанию.       Все началось со снов. Самый первый пришел в ночь на праздник Вознесения. Тогда послушница молилась дольше обычного, истомленная весенним постом, и уснула на жесткой постели, едва коснувшись головой подушки. Ей привиделось золотое свечение. Оно пульсировало, переливалось, словно перламутр на внутренней стороне раковины. В центре этого сияния она разглядела силуэт — высокий, очень высокий, с плечами, которые, казалось, касались неба. Сначала она подумала — архангел Михаил, которого она видела на фреске в трапезной: грозный воитель с мечом. Но когда фигура шагнула ближе, сестра Хелен поняла, что ошиблась.       Он не был войном. Это было существо такой ослепительной, почти болезненной красоты, что монахиня инстинктивно захотела закрыть лицо руками, как учили Святые Отцы, ибо лик ангела невыносим для грешного зрения, но руки не слушались. У него были волосы цвета расплавленного золота, которые струились к плечам, словно жидкое пламя свечей. Резкие черты лица отличались точеными скулами и тонкими губами, которые не улыбались, а были сложены в выражение вечной, угрюмой печали. Его серые, как зимнее небо над аббатством, они смотрели на нее с высоты, и в их глубине она увидела не божественное всепрощение, а что-то другое, более личное и земное. Ангел смотрел на неё, будто видел не духовный облик послушницы монастыря, а обычную девушку в грубой рясе, с выбившимся из-под покрывала каштановым локоном. — Кто ты? — хотела спросить сестра Хелен, но не смогла вымолвить и слово.       Небесный юноша наклонил голову, услышав её мысли. Он медленно поднес длинный палец к своим губам — жест, призывающий к молчанию. Белый, сияющий, совершенный. А затем он улыбнулся, после чего сон прервался.       Сестра Хелен резко села на постели, прижимая ладонь к шее — казалось, сердце колотилось где-то в горле. В келье было темно и холодно. Она перекрестилась, сложив онемевшие пальцы, до предела сжимавшие край одеяла, и прошептала спасительную молитву, прогоняя наваждение. Странное тепло, разлившееся в груди, не уходило, наоборот, оно вызывало желание рассмеяться — этакая порочная радость. Она списала это на дьявольские козни, на то, что лукавый принял облик светлого посланника, чтобы смутить ее.       Сны повторялись. С каждым разом они становились все отчетливее, все ощутимее. Если в первый раз он был просто силуэтом в свете, то на пятую ночь она могла разглядеть складки его одеяния, которое не было похоже на обычные одежды. Оно словно струилось, сотканное из лунного света и утреннего тумана. На пятую ночь он заговорил. — Ты молишься громко, — сказал он. Голос у него был низкий и вкрадчивый. — Я слышу тебя даже отсюда. — Откуда? — смогла выдохнуть она. В ответ он лишь усмехнулся, сверкнув белизной зубов.       На двенадцатую ночь сестра Хелен проснулась от того, что кто-то шептал её имя. То самое, которое она оставила за стенами монастыря, которое уже успело забыться за пять лет. — Гермиона…       Казалось, шепот шёл отовсюду: из-за стены, из-под пола или из самой тьмы, что сгустилась в углу кельи. Пришёл день, когда ангел явился к ней наяву.       Девушка натянула одеяло до подбородка, впервые за долгие годы чувствуя себя маленькой и испуганной девочкой, а не строгой монахиней. Она читала молитвы до хрипоты, пока небо за окном не начало светлеть, окрашиваясь в лиловый. На следующее утро мать-настоятельница заметила круги под ее глазами. — Ты не спала, дитя? — спросила она, когда Гермиона замешкалась, перебирая четки во время утренней службы. — Лукавый искушает меня во снах, матушка, — призналась Гермиона, склонив голову. Ей было стыдно произносить это вслух, стыдно за то тепло, которое до сих пор вспыхивало в груди при воспоминании о лице ангела.       Настоятельница нахмурилась, но в ее глазах мелькнуло нечто похожее на удовлетворение. Страдания души были для нее таким же привычным делом, как уход за огородом. — Молись, дитя. Молись усерднее и не бойся. Бог не дает испытаний выше сил.       Гермиона кивнула и ушла в скрипторий, но пергамент сегодня не слушался. Буквы плясали перед глазами, а вместо латинских строк псалмов она снова и снова выводила в уме черты его лица. Острый подбородок, насмешливый изгиб бровей. Светлые волосы, которые хотелось… ей было стыдно даже думать об этом… хотелось потрогать.       Прошло еще три дня. Днём, будучи исправной послушницей, она молилась так неистово, что колени под рясой покрылись синяками, постилась, позволяя себе только воду. Однако мысли об ангеле не уходили, будто они въелись под кожу, пустили корни в самые потаенные уголки её сознания, куда Гермиона, которой девушка позволила себе быть по ночам, боялась заглядывать туда.       В ночь на четвертый день шепот вернулся, и на этот раз он был громче. — Иди за мной. Иди. Я здесь.       Гермиона сидела на постели, вцепившись пальцами в деревянное распятие, которое всегда висело над изголовьем. Костяшки побелели. Разум кричал ей, что это бес, что это морок, что нужно оставаться на месте и молиться до рассвета. Но тело — предательское, слабое, уставшее от борьбы тело — поднялось само. Как же ей было стыдно за то, что она так слаба: многолетний труд и воздержание в одно мгновение сломались одержимостью тайной. Она не помнила, как накинула поверх ночной рубашки грубую шерстяную рясу. Не помнила, как отворила тяжелую дубовую дверь кельи или как босые ступили на ледяной каменный пол коридора.       Босые ноги оставляли едва заметные влажные следы на камнях. Луна, полная и бледная, заливала галерею серебряным светом, превращая тени колонн в клетки. Шепот вел к часовне.       Главный неф был погружен во тьму, лишь дарохранительница — золотая, с вкраплениями рубинов — слабо мерцала в алтаре, как живое сердце, бьющееся в груди храма. Пахло ладаном, воском и старой пылью. — Здесь, — раздалось откуда-то сверху.       Гермиона подняла голову и замерла. Там, в одном из арочных окон, расположенных под самым сводом, там, где обычно играли солнечные зайчики во время дневных служб, не было витражей, лишь чернота ночного неба. В этой тьме, залитый лунным светом, стоял он, чья фигура занимала всю арочную нишу. Светлые волосы обрамляли голову нимбом, большие крылья были сложены за спиной, но их контуры угадывались: мощные, перламутрово-белые, они касались каменных стен, словно часовня была слишком мала, чтобы вместить его целиком.       Он не был сном. Он был реален. Он был здесь, в её часовне, в святая святых. — Не бойся, — сказал юноша, и его голос разлился под сводами, заставив пламя лампад тревожно заметаться. — Я долго искал тебя. — Кто ты? — выдохнула Гермиона, а голос прозвучал жалко и тонко.       Светловолосый легко, без всякого усилия, спрыгнул с подоконника, плавно спустился вниз, замерцав в воздухе, как мираж. Когда его ноги коснулись каменного пола, Гермиона услышала звук, похожий на тихий звон колокольчика.       Он сделал шаг к ней. Потом еще один. С каждым шагом воздух в часовне становился плотнее, словно сгущался, наполняясь электричеством перед грозой. Гермиона видела каждую деталь создания, остановившегося в трех шагах от неё: легкие морщинки у глаз, серебряные нити, прядями вплетенную в волосы, и, самое главное, тень. У него была тень.       Ангелы, как учили святые книги, не отбрасывают тени, ибо они сами суть свет. Но его тень лежала на каменных плитах черная, густая, с рваными краями, словно от крыльев, которые не были сложены так аккуратно, как казалось на первый взгляд. — Меня зовут Драко, — произнес он, и в его голосе, в том, как он произнес свое имя — не святое, не из Писания, — было столько земной, почти греховной гордости, что Гермиона инстинктивно отшатнулась. —Я наблюдал за тобой так долго, и понял одну вещь, — он наклонил голову к плечу, и в его серых глазах загорелся хищный, голодный огонек, — ты молишься не так громко, как тебе хотелось бы. Именно поэтому я всё ещё здесь, наша встреча была неизбежной.       Драко протянул руку. Пальцы у него были длинные, изящные. Совершенные. — Не бойся, — повторил он.       Гермиона сделала то, что делала всегда, когда мир начинал рушиться: она вцепилась в распятие на своей груди и зашептала молитву, самую сильную из всех, что знала. Молитву, изгоняющую тьму. — Exorcizamus te, omnis immunde spiritus…       Она не успела договорить. Тихий, низкий, рокочущий смех, от которого своды часовни, казалось, содрогнулись, а лампады замигали, готовые погаснуть. — Молитвами меня не прогонишь, маленькая святая, — сказал Драко, и в его голосе не было злобы. Было лишь восхищение — опасное, всепоглощающее. — Я не бес, и я не собираюсь причинять тебе зло.       Он шагнул еще раз, и теперь их разделяло лишь одно дыхание. Гермиона уловила тонкий аромат, напоминающий разреженный воздух цветущего липового сада во время грозы. Он поднял руку и коснулся её щеки прохладной ладонью.       Прикосновение было подобно удару молнии. Мир взорвался красками. Все, что было серым и тяжелым: стены, ряса, молитвы — на миг стало невесомым. Гермиона забыла, как дышать. Она смотрела в его глаза с крапинками стали и серебра и видела в них отражение себя. Не сестры Хелен, облаченную в тяжёлые черные одежды, а девушки с длинными вьюшимися волосами, рассыпавшимися по плечам, с губами, приоткрытыми от изумления, с глазами, в которых полыхал пожар. Она видела ту, кого похоронила пять лет назад. — Ты чувствуешь это? — прошептал Драко, и его палец скользнул по скуле Гермионы, по краю губ, остановившись на подбородке, приподнимая его вверх. — Это не грех – чувствовать себя живой.       Она должна была отшатнуться. Должна была закричать, позвать сестер, упасть ниц перед алтарем и молить о прощении. Должна была. Вместо этого девушка прикрыла глаза и замерла, чувствуя прохладные пальцы на своей коже, как под веками пульсирует запретный, мучительный, сладкий свет. — Ты придешь сюда завтра, — сказал он, и это никогда не было вопросом.       Гермиона открыла глаза. Его лицо было так близко, что она могла разглядеть каждую ресницу — светлую, почти белую, обрамляющую серые глаза. — Да, — прошептала она, и в этом «да» было все: и грех, и падение, и странное, невыносимое чувство свободы, которое она не испытывала никогда в своей благочестивой жизни.       Драко улыбнулся. В этот раз его улыбка была мягче, почти нежная. Он убрал руку, и вместе с исчезновением его прикосновения мир снова стал серым и тяжелым. — До завтра, — сказал он и, развернувшись, пошел к алтарю. С каждым его шагом воздух вокруг сгущался, искрил, и когда он достиг ступеней, ведущих к дарохранительнице, его фигура начала растворяться, таять, словно он был соткан из тумана и лунного света. — Постой! — вырвалось у нее. — Кто ты на самом деле? Ангел или… – ей так не хотелось отдаться в руки дьявола.       Он обернулся. В последний раз серые глаза блеснули в полумраке, и Гермиона увидела в них древнюю усталость существа, которое слишком долго смотрит на мир с высоты, не имея права прикоснуться к нему. — Я тот, кто падет из-за тебя, — эта фраза была последней. Он исчез, и часовня снова погрузилась в тишину. Лампады перестали мигать и зажглись ровным золотым светом. В воздухе все еще витал тонкий аромат липы и озона, таящий на языке сладкий, греховный привкус.       Гермиона стояла посреди нефа, босая, в накинутой на ночную рубашку рясе, с распятием в руке, и смотрела на пустой алтарь. Её колени подогнулись. Она упала на холодный каменный пол, и слезы — первые за много лет слезы, которые она не могла остановить, — хлынули из ее глаз. Она плакала от страха, от стыда, от того огня, который он зажег в ее груди одним лишь прикосновением. Она плакала от того, что знала: она придет снова. — Прости меня, Господи, — прошептала она в темноту, сжимая распятие так, что дерево впивалось в ладонь. — Прости меня, ибо я знаю, что согрешу.       Небо молчало, и только лунный свет, холодный и равнодушный, лился сквозь арочное окно, ложась на каменные плиты ровно там, где еще минуту назад лежала тень ангела.