Часть 2. В тени

Тьма не скроет от Тебя, и ночь светла, как день.

— Псалом 138

      Следующие дни стали для Гермионы испытанием, какого она не знала за все годы своего послушания. Она существовала в двух мирах, и грань между ними становилась тоньше с каждым часом.       Днем она по-прежнему была сестрой Хелен, образцовой монахиней, приходившей к заутрене, когда небо было ещё чёрным, и занимала свое место во втором ряду слева, рядом с пожилой сестрой Элизабет, часто покашливающей и всегда узнаваемой по шаркающей походке. Они клали поклоны, перебирали четки, шевелили губами в молитве, но слова псалмов проходили Гермиону будто проходили насквозь: не задевая и не оставляя следа, ведь её мысли были заняты другим.       Она прокручивала в памяти каждую деталь той ночи: холод камней под босыми ногами, запах озона и липы, его пальцы на щеке. Слова обжигали не хуже прикосновения: «Я тот, кто падет из-за тебя».       Что это значило? Как она, простая монахиня, может влиять на судьбу небесного существа? Поверить в свою силу и принять её было бы кощунством — гордыней, грехом, который она должна была исповедовать со всей страстностью.       Однако же что-то мешало, будто просило подождать, не торопиться с решениями. Гермиона. В этом имени жила её лёгкость и смех, любовь к жизни и маленькая слабость в виде тяготению к шоколаду. В нём было что-то, что придавало желания жить гораздо больше, чем послушание.       Впервые в жизни сестра Хелен скрыла от исповеди то, что жгло её изнутри. Когда она опускалась на колени перед решеткой исповедальни, где сидел старый отец Антуан, чей голос всегда был ровным и убаюкивающим, она говорила о мелких прегрешениях: о невнимательности во время молитвы, о раздражении на сестру Марту, которая излишне шумела кастрюлями в трапезной, о суетных мыслях. О главном она не сказала ни слова, и это молчание было тяжелее любых вериг.       Гермиона стала замечать странности: во время дневных работ в скриптории, когда она переписывала очередной манускрипт, ее рука иногда замирала сама собой, и перо выводило на полях не буквы псалмов, а странные узоры, похожие на перья, и если быть точнее, очень уж они напоминали изгиб крыла. Она зачеркивала их, затирала пемзой, но они появлялись снова, словно кто-то водил её рукой помимо её воли.       По ночам она почти не спала, потому, образ ангела преследовал и во сне. С каждым разом он становилось всё отчетливее, всё реальнее. Почти осязаемым. Послушница уже могла представить его не только в полумраке часовни, но и при свете дня: как он стоит у окна скриптория, прислонившись плечом к косяку, как его волосы светятся в лучах солнца, как губы Драко кривятся в той самой греховной усмешке, от которой у неё перехватывало дыхание.       Она молилась. О, как она молилась! Все хвалили сестру Хелен за то, как она простаивала на коленях часами, вымаливая у Бога сил, прося избавить её от этого наваждения, но Всевышний хранил молчание или, быть может, он отвечали ей, но голос был подобен ветру, который Гермиона не умела больше слышать.       На пятый день, когда дева почти смогла себя убедить в том, что видение было лишь искушением, посланным ей на пределе сил, и что оно отступит, если она будет достаточно тверда, Драко вернулся.       Гермиона уже засыпала, обессиленная долгой молитвой, когда услышала легкий шелест, словно кто-то перебирает страницы огромной книги. А может, расправляет крылья.       Она распахнула глаза. Луна заливала келью серебряным светом, и в этом свете на подоконнике её узкого окна сидел светловолосый ангел, проникнув в самое сердце её уединения. Его огромные крылья были сложены, но всё равно тянулись почти всю оконную раму, переливаясь перламутром в лунном сиянии. — Ты ждала меня, — сказал он тихо.       Гермиона села на постели, инстинктивно натягивая одеяло до подбородка. Её сердце колотилось так сильно, что, казалось, стук слышен в соседних кельях. — Ты не должен здесь быть, — прошептала она в неверии. Сердце колотилось в предательской радости.— Это святое место. Ты оскверняешь его своим присутствием. — Святое? — ангел склонил голову, и в его голосе прозвучала легкая насмешка. — Эти стены видели столько лицемерия, столько молитв, бездумно произнесенных холодными губами, что они давно уже ничего не помнят о святости. Но ты… — он спрыгнул с подоконника, словно бесшумная тень, и сделал шаг к кровати, — ты другая. Твоя вера… она живая. Жаркая. Жгучая. Почти грешная в своей страстности. — Не смей говорить о моей вере! — Голос Гермионы прозвучал резче, чем она хотела. Гнев придал ей смелости. — Ты — кто бы ты ни был — не имеешь права судить о том, чего не понимаешь.       Драко остановился. В полумраке его глаза блеснули, и на миг ей показалось, что в их глубине промелькнуло что-то похожее на боль. — Не понимаю? — переспросил он тихо. — Ты думаешь, я не знаю, что такое вера? Я старше этого аббатства, старше этой страны, старше той религии, которой ты служишь. Я видел, как люди поклонялись деревьям и звёздам, как они приносили жертвы богам, которых вы теперь называете демонами. Я видел рождение твоей веры, её расцвет и то, как начал алеть её закат благодаря лжецам. — Он сделал ещё один шаг, и теперь стоял так близко, что она чувствовала исходящий от него холод и странный, электрический аромат. — Я знаю о вере больше, чем любой из ваших святых. Но я никогда не встречал никого, кто молился бы так, как ты. — Как? — выдохнула монахиня, забыв о гневе, забыв о стыде, забыв обо всем, кроме звука его голоса и близости его глаз. — Будто от этого зависит твоя жизнь, — сказал он. — Будто каждый раз, когда ты произносишь имя Бога, ты готова умереть от восторга или отчаяния. — Его взгляд скользнул по ее лицу, задержался на губах, на выбившемся из-под ночного чепца локоне. — Это завораживает. Это… тревожит. Я наблюдал за тысячами молящихся, Гермиона. Но ни один из них не заставил меня забыть, кто я есть. А ты заставляешь.       Он протянул руку, и она замерла, ожидая его прикосновения. Но на этот раз он не прикоснулся. — Почему ты не касаешься? — спросила Гермиона, и тут же ужаснулась своим словам. Что она делает? Что она позволяет себе? — Потому что если я коснусь тебя сейчас, — его голос стал ниже, хриплее, — ты не сможешь потом молиться так же искренне. Не сможешь думать ни о чем, кроме этого…и ты возненавидишь меня, а потом — себя. А я… — он убрал руку, и в его движении было что-то похожее на сожаление, — я не хочу, чтобы ты меня ненавидела.       Ангел развернулся, направляясь к окну. — Подожди, — вырвалось у неё. — Я… я не знаю, как тебя называть. Драко — это имя, которое ты дал, но… кто ты? Правда. Я должна знать правду, чтобы верить тебе.       Он обернулся, встречая мольбу в глазах девушки, и и в лунном свете его лицо казалось высеченным из мрамора — прекрасным и холодным. — Правда в том, что я был создан раньше, чем возник свет, отделившийся от тьмы. Я был среди тех, кто пел на заре творения, когда земля была еще безвидна и пуста. А потом… — он замолчал, и в его глазах снова мелькнула та странная, древняя усталость, — потом я задал вопрос. Немного усомнился в силе света, и этого оказалось достаточно, чтобы меня изгнали. Не в ад, нет, — добавил Драко, заметив испуг Гермионы, — Я не из падших, что служат князю тьмы. Я из тех, кто застрял между — слишком гордый для Рая и слишком светлый для Ада. Я скиталец. Наблюдатель. И иногда… иногда я нахожу тех, кто заставляет меня хотеть вернуться или упасть окончательно. — А я? — голос Гермионы дрогнул. — Я заставляю тебя хотеть упасть?       Драко не ответил. Вместо этого он сделал шаг назад, к окну, и его фигура начала растворяться в лунном свете, становясь прозрачной. — Завтра ночью, — сказал он, и его голос звучал уже издалека, словно из другого мира. — Часовня. В полночь. Если ты придешь, я покажу тебе то, что не видел ни один смертный за последнюю тысячу лет. — Что?       Но ответа не было. Только легкий шелест крыльев, затихающий в ночи, и запах липы, который еще долго витал в келье, не желая выветриваться.       Гермиона осталась сидеть на постели, дрожа всем телом. Она не знала, сколько прошло времени — минута или час — прежде чем она смогла заставить себя снова лечь. Но сон не шел. Она лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, а губы всё шевелились и шевелились, произнося слова молитв. Однако, какая же беда в том, что эти слова начинали терять свой смысл.       На следующий день она снова была сестрой Хелен, только вот едва находила себе место: впервые опоздала к утренней службе. Сестра Марта, дородная женщина с острым языком, посмотрела на неё с неодобрением, но ничего не сказала. Мать-настоятельница тоже заметила рассеянность: во время трапезы Гермиона дважды перепутала тарелки, за что получила епитимью — тридцать земных поклонов после вечерней молитвы.       Она выполняла их механически, опускаясь на колени и касаясь лбом холодного каменного пола, но в голове было пусто или же тесно, ведь всё внимание, все место в голове занимал один вопрос: «Заставляю ли я его хотеть упасть?»        Что она вообще знала о падении? Всю свою сознательную жизнь, будучи Гермионой, а потом — сестрой Хелен, она стремилась только вверх — к свету, к Богу, к чистоте. Подавляла в себе все, что могло потянуть её вниз: гордыню, гнев, плотские желания, о которых в аббатстве говорили только шепотом и с омерзением. Но сейчас дева чувствовала, как под ногами разверзается бездна. И самым страшным не было падение в неё. Страшное всего было признаться себе в том, что она хотела этого.       Хотела узнать, что он покажет ей. Хотела снова почувствовать его прикосновение. Хотела услышать, как он произносит это имя — просто Гермиона, с ударением на третьем слоге, растягивая гласные, словно пробуя их на вкус.       Вечером она стояла на коленях в часовне вместе с другими сестрами, слушая вечерню. Голоса сестер сливались в стройный хорал, свечи мерцали в алтаре, ладан щипал глаза. Гермиона смотрела на статую Девы Марии в боковом приделе: её лицо было кротким и печальным, глаза смотрели куда-то вдаль, мимо молящихся, в вечность.       «Матерь Божья, — мысленно обратилась к ней Гермиона, — помоги мне. Что мне делать? Я чувствую, что теряю себя. Я чувствую, что он забирает у меня веру, но взамен дает что-то… что-то, без чего я больше не могу дышать. Это грех? Это искушение? Или это…моя награда?»       Когда служба закончилась и сестры разошлись по кельям, Гермиона осталась в часовне. Она сказала матери-настоятельнице, что хочет помолиться еще, и та, поощрив её усердие, удалилась.       Гермиона стояла у алтаря, сжимая в руках свечу. Часы на башне пробили одиннадцать. Потом — половину двенадцатого, немного позже — без четверти двенадцать.       Она ждала. Так терпеливо ждала.       Когда большая стрелка поднялась к двенадцати, а маленькая замерла на полуночи, в часовне что-то изменилось: воздух стал плотнее, тяжелее, наполнился тем самым электрическим напряжением, которое она уже запомнила, казалосьнавсегда.       Свеча в руке дрогнула, пламя метнулось в сторону. — Ты пришла, — голос раздался за спиной Гермионы. Она обернулась.       Драко стоял в проходе между скамьями, и на этот раз его крылья были расправлены. Они занимали все пространство между рядами, касаясь кончиками перьев каменных колонн, и свет от лампад, падая на них, разбивался на тысячи крошечных радуг, рассыпаясь по полу цветными бликами.       В этом свете он казался неземным — прекрасным, пугающим, чужим. Его белая одежда струилась, переливаясь, словно жидкий жемчуг, а светлые, почти белые волосы сияли нимбом. Но его глаза не были лишены цвета. Они были всё такими же, как в прошлый раз. Серыми. Глубокими. Смотрящими только на нее. — Ты сказал, что покажешь мне что-то. — Да. — ангел протянул ей руку, ладонью вверх. — Иди за мной.       Гермиона посмотрела на его ладонь: длинные пальцы, белая кожа, серебристые линии, словно начертанные тончайшей кистью. Ей стоило огромных усилий не взять её сразу же, не вложить свою руку в его, не позволить ему увести себя куда угодно — хоть на край света, хоть в самое сердце тьмы. — Если я пойду, — медленно произнесла юная послушница, — что будет с моей душой?       Он не отвел взгляда. — Это зависит от тебя, — повторил он свои слова из первой встречи. — Я не могу украсть твою душу, Гермиона. Я не могу заставить тебя отречься от твоего Бога. Но я могу показать тебе мир, в котором есть не только долг и смирение. Мир, в котором есть страсть, желание, красота, которая не требует оправдания перед высшими силами. Я могу помочь тебе вспомнить, что это значит. — Это то, что называют грехом, — прошептала она. — Это жизнь, — ответил Драко. — То, какая она есть, а не существование между молитвой и сном. Это жизнь, которая пульсирует в крови, которая заставляет сердце биться быстрее, которая… — он замолчал, и на его губах появилась та самая улыбка нежная и грустная, — которая заставляет ангелов забывать о небесах.       Гермиона смотрела на его ладонь. Белая, светящаяся, совершенная. Рука существа, которое было старше её мира. Рука, которая, возможно, держала звезды на заре времен. — И ты падешь, если я пойду вместе с тобой? — робко спросила она. — Ты сказал, что падешь из-за меня. Это будет платой?       Ангел молчал так долго, что она уже решила, что не ответит. Спустя пару мгновений он тихо прошелестел: — Это будет выбором. Моим и никогда — твоим.       Девушка сделала шаг вперед. Потом ещё один. Расстояние между ними сокращалось, и она чувствовала, как воздух становится плотнее, как сердце колотится где-то в горле, как мир за спиной — мир молитв, послушания, черных ряс и каменных стен — тает, становится призрачным, неважным. Гермиона остановилась в шаге от него. Их разделяло расстояние, которое можно было преодолеть одним движением. Она смотрела на его ладонь, потом на его лицо, потом снова на ладонь. — Гермиона, — произнес он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на мольбу, — я ждал тысячелетия, чтобы встретить кого-то, кто заставит меня чувствовать. Не думай, что я легко и безрассудно плачу эту цену.       Она подняла руку, маленькую и бледную, с мозолями от пера и грубой ткани, с отметинами от четок на пальцах. Руку монахини, которая никогда не касалась мужчины, которая не знала иного прикосновения, кроме дерева распятия и шерсти рясы. И медленно, очень медленно, вложила свою ладонь в его.       Мир взорвался.       Вокруг влюблённых все исчезло: каменные стены часовни, скамьи, алтарь, статуи. Все растворилось в потоке света, звука, цвета. Гермиона зажмурилась, но свет проникал сквозь закрытые веки, окрашивая всеёв золотисто-алые тона.       Она почувствовала, как пальцы Драко сжались вокруг её ладони крепко, уверенно, и в этом пожатии не было ничего небесного. Оно было земным. Человеческим. Живым. — Открой глаза, — его юношеский голос теперь звучал отовсюду, словно был частью этого света.       Она открыла глаза. Гермиона стояла вместе с Драко на вершине мира. Под ними, далеко внизу, лежала земля, расчерченная на квадраты полей и лесов, пересеченная серебряными нитями рек. Луна висела прямо над ними — огромная, и близкая, как никогда, и облака плыли где-то у их ног, подсвеченные снизу её полуночным сиянием.       Ангельские крылья были расправлены во всю ширь, и они несли их над землей, над облаками, над всем, что знала о планете Гермиона.       Девушка повернула голову и посмотрела на Драко: в свете луны, на фоне звездного неба, его лицо было прекраснее, чем во снах. Прекраснее, чем она могла вообразить. — Ты падаешь, — прошептала она, и в этом шепоте не было обвинения или укора.       Их взгляды встретились, и в глазах Драко Гермиона увидела то, что искала всю жизнь, сама не того не осознавая — не божественное списение и не святость, не покой и не смирение, а себя, отраженную в чьих-то глазах: живую, реальную, желанную. — Знаю.       Они над парили над спящей землей, над реками и горами, над городами, в которых давно погасли огни, над всем миром, который был так огромен и так мал одновременно.       Гермиона сжимала руку суженого и осознавала, что внутри неё что-то, что она считала умершим, задушенным молитвами, просыпается, потягивается и расправляет свои собственные крылья.       И это ощущение было прекраснее любой молитвы.