Первый стакан виски.

***

      Он медленно поднял хрустальный графин. Немного встрянул его и с любопытством присмотрелся к тому, как внутри плеснулась темно-коричневая жидкость. Люцифер никогда не любил пить коньяк. Только односолодовый виски. В идеале — Хайленд. За его медовые нотки. За связанные с ними воспоминания. За возможность вливать его в собственное горло в таких количествах, что навязчивые мысли наконец оставляют в покое. Наступает долгожданный миг звенящий тишины. Умиротворяющего покоя. Мимолетного забвения, что ОНА уже не с ним. Или, вернее сказать, что САМ упустил ЕЕ? Выглядел ли он жалко в такие моменты? — Скорее всего да. Алкоголь стирал с лица привычную маску самообладания. Белки глаз краснели от высокого градуса, в полуприкрытых веках блестели непролитые, горькие слезы. Уголки губ вяло ползли вниз, подрагивая от едва сдерживаемых, глухих всхлипов. Он сидел, тяжело подперев кулаком щеку, и его лицо казалось вылепленным из сырой, оплывающей глины. Поэтому Правитель Преисподней никогда, ни-ког-да не заходил ни в один бар. Однако, глядя на развалившихся в помутненном сознании тела, ощущал укол зависти. Потому что они, все эти грешники и демоны, могут демонстрировать окружающему их миру свое отчаяние и тоску. Люцифер же этой привелегии был лишен. Здесь, в Аду, нужно поддерживать субординацию. Подчиненные должны воспринимать его как сильного лидера. Должны его бояться. Или, по крайней мере, уважать. На Небесах действовали совсем другие законы. Там авторитет не завоевывали, а заслуживали любовью. Стоило проявить к подопечным жест искренней заботы, как их сердца распахивались сами собой. А открытое сердце не способно на предательство — оно бьется в унисон с твоими идеалами. И в эмоционально тяжелые моменты с абсолютно естественной эмпатией проявит жест искренней заботы по отношению к тебе... И несмотря на то, что прошли уже тысячи лет с того момента, как Люцифер был изгнан из Эдема, к новым реалиям он так и не привык. А, может, просто не захотел привыкать. Иронично выходит. Лично он себя не уважал. И без малейших колебаний мог бы вливать в себя любое дешманское пойло, что только подсунут под руку. Однако ОНА любила Хайленд. И пила его в гордом одиночестве. А он — наблюдал. Притаившись за дверью. Не позволяя себе лишний раз вздохнуть. Где-то в глубине души рассыпаясь в благодарностях перед Небом за то, что женщина, которую не смел назвать своей, никогда не закрывала дверь. Иной раз ангел спрашивал себя, с чем это связано. Быть может, она искренне желала, чтобы любовались ею? Или просто не верила, что Король Ада будет так унизительно таиться у порога ее комнаты? В конце концов, не может быть такого, чтобы ей было просто все равно? Настолько все равно.       Мужчина достал Гленкерн — бокал, напоминающий своей формой тюльпан. Бросил в него несколько кубиков льда. Заполнил до середины Хайлендом. Сделал глубокий вдох и задержал дыхание. Этот запах являлся лучшим проводником в мир воспоминаний...

***

Утонувшая в ночной полутьме комната. Окна распахнуты наружу. Врывающийся внутрь прохладный ветер колышет органзу. Посреди комнаты стоит ОНА. Ли-лит. Ее нагое тело прикрывает полупрозрачный пеньюар. Она держит в руках стакан с виски. Мурлычет под нос какой-то мотив и неспешно кружится в такт. Лилит пьяна. Она не замечает ничего вокруг. Или просто не хочет замечать. Ее взгляд бесцельно блуждает по комнате. Ноги вырисовывают свойственный вальсу квадрат. Одинокая. Печальная. И вместе с тем совершенная. Люцифер любовался ею, как принято любоваться падающей с неба звездой. И ведь Лилит тоже была звездой. Она тоже падала в пропасть. Ночь за ночью. Осушая один стакан за другим. А ангел смотрел и молчал... В такие моменты его душу разрывали странные чувства. Он был обезоружен красотой этой женщины. Ее хрупкостью и ее уязвимостью. Лилит такой бывала только тут. В своих покоях. Наедине с собой. Когда позволяла себе расслабиться. Сбросить со своего лица маску цинизма и равнодушия. Она становилась непривычно живой. И оттого еще более прекрасной. Но та безграничная тоска, что выражалась через каждое ее движение, через каждый ее взгляд, буквально убивали Люцифера. Снова и снова. Конечно, он взвалил бы бремя всех ее печалей на себя! Он сделал бы ее самой счастливой женщиной в Аду. Он подарил бы ей покой, в котором она так нуждалась... Если бы то было в его силах.

***

Но вот он стоит внутри утонувшей в полутьме комнаты. Делает один глоток. Потом второй. Напиток приятно обжигает горло. Оставляет сладковатое послевкусие верескового меда. Ангел всматривается в замершую органзу. Теперь тут запрещено открывать окна. Чтобы прохладный ветер не унес с собой последнее, что от нее осталось — ее запах.