I

Капли пота поблёскивали на раскрасневшемся лице Карамона — на ощупь лоб брата был точно сильно растопленная печь. — Я сейчас, наве… цветом как мантия твоя, — с натугой просипел Карамон, прежде чем вновь провалиться в горячечный, изматывающий полусон-полубред. «Поможет ли ему такой вариант зелья? Я дал двойную порцию, но…» Рейстлин закрыл глаза, чтобы не увидеть, как лицо брата из алого становится серым, как кожа начинает покрываться морщинами, истончаться, гнить, осыпаться пеплом… «Это хуже любой болезни». — Лекарь! Вы тут? Господин лекарь… мой сын… — в комнату уже входил плечистый крестьянин, лицо которого было обезображено большим родимым пятном — на всю правую щёку. На руках крестьянин нёс мальчика: щуплого, неестественно-красного. Ребёнок то ли хрипел, то ли кашлял, уткнувшись лицом в широкую грудь отца. «Господин лекарь!» — фыркнул про себя Рейстлин. — Это вместо «подозрительного урода»?» Но он кивнул крестьянину и указал рукой в угол комнатёнки, где стояла грубо сколоченная кровать, накрытая тонким одеялом. Дом, куда стали сносить заболевших, в распоряжение Маджере выделил местный староста, когда с хворью слегли две его дочери. Старшей Рейстлин не смог помочь — сгорела за пару дней (как впоследствии и её отец с матерью), а вот младшая, трёхлетняя, выжила. «Пожалеет ли она об этом годы спустя?» Крестьянин долго не отходил от сына, всё поправлял его волосы, гладил по щеке с неожиданной для такого увальня нежностью. Рейстлин выпроводил его: — Ступай прочь, пока не заболел. Но прежде чем крестьянин прошёл мимо Рейстлина — мужчина пытался не выказать страха перед загадочным «лекарем», и это бросалось в глаза, — Маджере достал из кармана мантии склянку с оздоровительным отваром и брызнул несколько капель ему на лоб. Крестьянин нахмурился. Рейстлин не собирался ничего объяснять, только сделал мысленную пометку: «Надо сварить ещё». Защитный отвар снижал вероятность заражения хворью. Увы, эффект был не абсолютным — вот Карамон и слёг. Да и не только он… Но Рейстлин не тратил драгоценное время на улучшение защитного отвара. Он был полностью поглощён созданием другого снадобья — того, которое сможет исцелить тех, кто уже заболел. «Если бы у меня было больше времени на изыскания! Если бы местный идиот-лекарь не скончался в числе первых…», — в который раз угрюмо подумал Рейстлин, мысленно переносясь в комнатушку, где настаивался уже третий вариант исцеляющего зелья. Между тем Маджере склонился над своим новым подопечным. Мальчику было лет пять-семь. Пульс в запястье бился бешено, лихорадка грозила расплавить его юное слабое тело. Рейстлин бросил взгляд в тот угол, где лежал Карамон. В отличие от этого мальчишки, брат — настоящий воин, но поможет ли могучее телосложение справиться с заразой? Хворь косила старых и молодых, мужчин и женщин, а уж детей и вовсе уносила безжалостно — прямо в бездну. «Или всё-таки на небо?» Маджере начал обтирать лоб и руки мальчика, который затих и больше не кашлял, прохладной тряпицей. Затем осторожно разлепил горячие, покрытые ранками губы ребенка и влил ему в рот несколько капель того исцеляющего зелья, которым пока приходилось пользоваться за неимением лучшего варианта. Рейстлин сидел у кровати нового больного, наблюдая, как постепенно его лицо, напряжённое в борьбе с хворью, расслабляется, слушая, как дыхание становится ровнее и глубже. «Его тело хватается за жизнь, хорошо принимает зелье, пусть оно и далеко от совершенства». Конечно, наблюдая за мальчиком, приходилось то закрывать глаза, то отводить взгляд, чтобы проклятое зрение не взяло своё: не явило ему видение отвратительной смерти мальчишки. Мир — это гниль. А Рейстлин зачем-то тратит драгоценное время, выхаживая местных дураков… «Ну и своего добросердечного братца, который и заварил эту кашу». Маджере позвали — «Господин лекарь!», — и он перешёл в следующую комнату. Кликнувший его крестьянин, прикованный к постели хворью, указал на тучную женщину. Она задыхалась, пугала других больных. Зелье ей мало помогало — она обессиленно стонала, ногтями царапала себе горло, обсыпанное отвратительными, лопающимися от её усилий гнойниками. Тело её было таким красным, точно кровь стремилась разорвать плоть, вырваться наружу и затопить весь дом. Рейстлин видел: ей не помочь. Застыл на мгновение над расплывшимся телом, от которого несло кислым потом. Кажется, Маджере мог сделать для неё только одно — подарить быструю смерть, магией остановив сердце. Он порой задумывался об этом… впервые убить того, кто не нападает на него, не угрожает его жизни напрямую… убить почти из милосердия. «Но я и без того слишком много колдую в последние дни. Нужно беречь силы». И Рейстлин прошёл мимо умирающей. Дом кашлял, хрипел, стонал, горел, смердел, пытался поглотить Рейстлина без остатка… Когда Карамон слёг, с Рейстлином осталась только Марта, пожилая жена хозяина таверны — она приносила еду, подмывала недужных. Она всё надеялась, что кто-нибудь ещё из деревенских женщин решится помочь с уходом за больными, но мало кто вызывался — каждый боялся подцепить заразу, и не зря… Несколько помощниц уже слегли. Сейчас Рейстлин шёл между грубыми, наспех сколоченными койками — их сделали деревенские мужики под руководством Карамона, который взял на себя материальное снабжение лазарета, — одному недужному давал зелье, другого обтирал, у койки третьего кивал с беззвучным вздохом: «Скоро это место освободится». Рейстлин почти закончил обход — осмотрел захворавших на втором и первом этажах — и собирался вернуться к Карамону, когда за его спиной послышалось: — Здравствуйте… это вы лекарь? — Давно занедужил? — спросил Рейстлин, оборачиваясь и ожидая увидеть очередную молодую мать с ребёнком на руках. Голос был женский, молодой и нежный, но с ноткой решимости. В последнее время Маджере возненавидел такие голоса. Когда матери, глаза которых были полны одинаковой бессмысленной надежды, протягивали ему своих перегретых хворью младенцев, он ощущал себя так, точно его придавливает валуном… или сразу горой. Над младенцами Маджере пытался читать заклинания — укрепляющие, дающие силы, очищающие тело от скверны… От этого его собственное уродливое и нелепое тело сгибалось пополам в приступах кашля, точно огнём изнутри горело. И не в каждом случае колдовство помогало. Целительство чарами Рейстлину давалось с непосильным трудом. Тут было что-то — хитрость, секрет… наверняка известный белым магам. Или жрецам Паладайна. Рейстлин не знал. Рейстлин и людей этих спасать не собирался. «Если бы не Карамон… и вот опять младенец!» Мысли пронеслись в голове за мгновение, поднялись столбом пыли… Перед Маджере стояла невысокая, хрупкая девушка. Без младенца. И даже в полумраке лазарета, даже при его вынужденной манере смотреть быстро, едва касаясь её взглядом, стало ясно… Рейстлин сглотнул, вдруг слишком явственно ощущая своё несуразное, проклятое тело — жёлтое, иссохшее, и эти волосы старика, которые он уже и не помнил, когда мыл в последний раз. Да и побриться всё забывал, хотя не мог похвастаться густой бородой — так куцая разрозненная щетина. И вообще хоть чем-то внешним похвастаться он был не в состоянии. Никогда, и уж тем более — теперь. Всё — проклятье, грязь, стыд. А она… «Красивая». Нет. Он не мог так подумать. И почувствовать эту красоту — ранящую, столь неуместную в пропахшем травяными отварами, потом и хворью доме — тоже не мог. Не до того ему. Но лицо незнакомки, на котором выделялись обрамлённые густыми ресницами глаза, дышало неведомой Рейстлину гармонией… и наверное, поэтому он не сразу расслышал её вопрос. Она нахмурилась и переспросила: — Простите, не поняла… вы про кого? Я здорова, я пришла помочь. — Я думал, вы с ребёнком, — недоумённо пробормотал Маджере и тут же рассердился на себя за эту неуверенную, глупую интонацию. «Чего это я. Ну… не сельская дурнушка. И что с того?» Незнакомка тем временем отрицательно покачала головой, и от этого движения с её головы слетел и без того еле державшийся капюшон. Длинные чёрные волосы рассыпались по плечам, упали к талии густой волной, а для её лица стали эффектной рамой, придав её чертам ещё большую утончённость. «Кто она вообще такая?» — сердито подумал Рейстлин. — У меня нет ребёнка, — тем временем говорила девушка, и речь её звучала чисто, выдавала в ней ту, кто учился грамоте. «И спину держит очень прямо». — Я… — она вдруг запнулась, на лице её проскользнуло странное выражение… будто виноватое? И она сразу стала казаться Рейстлину совсем юной. — Я Крисания Таринская. Воспитанница при храме Паладайна в Гайтексе. «Жрецы решили смирить гордыню и помочь простым людям? Но прислали только послушницу?» Всё это было странно. Рейстлин взглянул на девушку с сомнением, затем вдруг осознал, что они разговаривают посреди коек, что их слышат… «Лучше выйти». Он кивнул незнакомке… то есть Крисании, и она, помедлив мгновение, направилась за ним. На улице как раз загорался закат — здесь было светлее, чем в погружённом полумрак удушливом доме. И лишь заметив, как изменилось лицо Крисании, как дрогнули её губы и округлились глаза, Рейстлин осознал: она не разглядела его уродства раньше. Лишь сейчас… Маджере с усилием подавил желание отвернуться. Пусть видит — какое ему дело. «Может, сбежит — и дело с концом». Но Крисания не сбежала, чуть склонив голову на бок, она сказала: — А ведь вы не представились. Мне хотелось бы знать, с кем я веду разговор.

***

Крисания подумала сначала: перед ней деревенский лекарь. Старик — седой, высокий, но немного сгорбленный, кажется, в красных одеждах. Когда он заговорил, когда обернулся, Крисания усомнилась в том, что он стар. Голос был низкий и точно надтреснутый, но принадлежал он явно не пожилому человеку. А лицо… в полумраке комнаты, поразившей Крисанию и бедностью обстановки, и тем как плотно друг к другу лежали бедные больные, лицо лекаря разглядеть почти не удалось. Кажется, это было одно из тех лиц, которые созданы Паладайном из острых линий, вроде слегка желтоватое. Но больше Крисания ничего сказать не могла. И теперь… Он произнёс с язвительностью, которую она определённо не заслужила: — Извольте. Я Рейстлин Маджере. Маг. И раз вы воспитанница при храме, то наверняка уже поняли, к какому ордену я принадлежу. — Алый маг, — произнесла Крисания, рассматривая не его грязноватую алую мантию, а золотое, словно выжатое хворью лицо. Глаза у него тоже были золотые, с жуткими зрачками. Крисания едва не вскрикнула от изумления и страха — сдержаться помогла привитая с детства выдержка. Но не разглядывать пристально его демоническое лицо было сложно. «Его зрачки… в виде песочных часов? Как это… Что нужно сделать, чтобы так исказить облик, данный Паладайном?» — Верно, — хмыкнул маг в ответ на её слова, но Крисания, всё ещё потрясённая увиденным, почти не слышала его. Лишь чувствовала резкий запах трав, исходивший от него. Ощущала присутствие мага. Он возвышался над ней и как-то странно поглядывал — всё время отводил взгляд, а порой прикрывал глаза, точно вовсе устал смотреть на этот мир. «Алые маги не такие ужасные, как чёрные», — попыталась убедить себя Крисания, вспоминая всё, что знала об этом ордене. «Прежде всего, они исследователи… и выступают за равновесие. Как-то так…» Однако Рейстлин Маджере — слишком высокий, с мрачным взглядом неестественных золотых глаз — казался Крисании весьма зловещим. «Может, он и не алый маг вовсе, а чёрный. Только притворяется… Но что он тогда делает в деревне. Почему лечит людей? Он же лечит… Я видела, как он склонялся над тем стариком, давал ему питьё». Молчание затянулось. Багровые лучи закатного солнца касались кожи Маджере, его длинных седых, затянутых в небрежный хвост волос. «Трусить недостойно. Раз я смогла добраться сюда, значит, Паладайн благословляет моё деяние». И отбрасывая прочь неловкую мысль о своих наставницах, которые наверняка были возмущены её поведением, Крисания спросила: — Вы здесь с самого начала? — Да, — его губ коснулась холодная ухмылка. — А вас прислали проверить, раскаялись ли уже грешники? — Нет! — запальчиво воскликнула она. Хотелось бы сказать ему: «Как вы смеете говорить подобное?!». Но Крисания знала: он не просто так задал этот вопрос, он понимал… «Они выгнали жреца! Где такое видано? И столь скудные пожертвования… Неудивительно, что Небесный Отец покарал их деревню хворью. Думаю, многие переживут хворь. Но запомнят. Не пойдут больше против божьей воли. Ну, что ты, Крисания, не хмурься — прими мудрость Паладайна. И вот ещё возьми, перепиши. Это охладит твой разум». И оглушённая голосом наставницы Эйлы, так явственно прозвучавшим в голове, Крисания добавила искренне: — Я сама пришла. Маджере нахмурился, чуть склонился к ней: — Сама? Крисания не планировала вот так сразу всё открывать, но другого выхода не было. Сказала честно: — Я спросила у наставниц, могу ли отправиться сюда… помочь. У меня ещё нет исцеляющего дара, я ведь не посвящённая, но я бы хотела… что-то сделать, ведь люди страдают. И… они… наставницы то есть… отказались пустить меня. Она прикусила губу, не проговаривая всего, что обдумала и за те дни, в которые пыталась уговорить жриц отпустить её в деревню, захваченную хворью, и уже позже — когда, сбежав из храма, добиралась сюда с божьей помощью. Подвёрнутая на лесной тропинке нога всё ещё побаливала, да и руку Крисания сильно разодрала — хорошо хоть удалось прикрыть испорченный рукав платья и саму рану краем плаща. К тому же Крисания по возможности тщательно умылась водой из ручья, прежде чем войти в деревню. «А то маг подумал бы, что я сумасшедшая». — Ты сбежала из храма, чтобы помогать в деревне? И… без жреческого дара? — тем временем произнёс он, и судя по интонации, уже посчитал её безумной. Вот даже от вежливого обращения отказался. Непривычно, но нестрашно. «Так даже лучше… сразу чувствуется, что я вышла в народ». — Я останусь, — заявила Крисания скрестив руки на груди, опасаясь его сопротивления. — Останусь и помогу. Он вздохнул, всем видом, показывая, насколько странной ему кажется эта идея, а потом вдруг кашлянул, прикрывшись ладонью. «Тоже заразился? Тогда ему точно нужна помощь!» Перехватив её взгляд, маг покачал головой: — Это другое. Не хворь. И всё-таки лицо его, точно сбросившее маску, показалось измождённым: под глазами залегла синева, на щеках, на подбородке и над тонкой верхней губой — короткая, редкая щетина. «Он очень устал и правда усердно работает здесь… Бедный». На краткий миг их взгляды встретились — предчувствие чего-то значительного охватило Крисанию. Она тут же посмотрела на свои руки. — Скажи, что нужно делать, — попросила она Маджере, и мысль о будущей сложной работе, о возможности помочь страдающим смела все странные ощущения, вернула к единственно важному. Он сказал сухо: — Уходить тебе нужно. Ты не понимаешь, куда лезешь. — Я не уйду. — Здесь люди умирают. — Я знаю, — отчеканила как истинная наследница Таринских, как будущая жрица. Добавила для убедительности. — И не уйду. Он снова кашлянул в ладонь, на мгновение прикрыл глаза. И, видимо, сдавшись, произнёс: — Что ж раз ты так жаждешь глупо рискнуть жизнью, то слушай, Крисания.

***

«Блаженная, наверное. Может, увечная разумом от рождения — вот родители и отдали её в храм. А она услышала о хвори и, вдохновившись примером святых прежних времён, решила совершить подвиг. Сдастся, как только увидит, что здесь нет ничего возвышенного. Только пот, боль и смерть». Придя к такому выводу, Рейстлин кратко описал Крисании её обязанности — обтирать больных, подавать им воду и помогать принимать пищу тем, кто в этом нуждается, давать зелье, когда он скажет — и заключил пари с самим собой: через два дня девчонка сбежит обратно в свой храм, нет смысла обращать на неё внимание. Разве что… Не смотреть на Крисанию было сложно — такая грация, истинная стать, изящество. Рейстлин никогда не видел девушек вроде неё… «Глупая. Заразится и умрёт. И хорошенькое личико её не защитит». Конечно, Рейстлин поделился с ней защитным средством, скупо предупредив: «Может и не помочь. У меня не было времени для более тщательных изысканий. Сейчас главное — сделать универсальное лекарство для заразившихся». Крисания поблагодарила, не выказав страха перед возможностью заболеть. Точно сумасшедшая. Это Рейстлин здесь застрял, а она… она могла бы поступить благоразумно. — Я начну? — спросила Крисания, как только неловкий обмен репликами завершился. Маджере не стал спорить: пусть наиграется в духа милосердия и уходит. Он рукой указал Крисании на ведра, из которых можно было взять воду для питья и обтираний, а сам подошёл к глухо постанывающему старику — тот, судя по запаху, обделался. Рейстлин поморщился. Зайдёт ли сегодня Марта или, может, кто-нибудь другой из деревенских? Он бросил нерешительный взгляд на Крисанию, склонившуюся над белокурой девушкой. Эта девица была из тех недужных, которым особенно не повезло: на пятый день болезни её кожу густо покрыли желтоватые прыщи, полные готовящегося излиться гноя. Эти гадкие наросты сильно чесались, и больные расцарапывали их, раздирали в кровь кожу — у нескольких выздоровевших остались раны, которые определённо превратятся в шрамы. Уродство. Карамон, пока ещё был на ногах, пробовал наносить на тела недужных мазь, помогавшую от чесотки, но повторять процедуру требовалось через каждые два-три часа. Изматывающее занятие. Рейстлин за подобное не брался — исключение делал только для детей, особенно для девочек, им трудно будет жить с шрамами. — Что такое? — спросила Крисания, видимо, почувствовавшая короткие взгляды, которые он устремлял к ней сейчас снова и снова. Просто… было что-то мучительно искреннее в том, как нежно она касалась лица, шеи и рук девушки смоченной водой тряпицей. Рейстлин ждал, когда Крисания отшатнётся, но, видимо, гнойники не вызывали у неё отвращение. «Но моё лицо её напугало — она была поражена, когда поняла, с кем говорит…» — Я что-то делаю неправильно? — снова обратилась к нему Крисания, и к щекам Рейстлина прилила кровь. Как глупо! Смотрит на неё, думает… «Я слишком устал, а она… внезапная. Странная». — Нет… То есть просто… хотел предупредить, что нужно постараться не сковыривать гнойники. Крисания покачала головой, посмотрев сначала на больную, а затем на Рейстлина. — Я их не трогала, но она сама пыталась… думаю, в бреду. Он кивнул: — Да, так бывает. Крисания, откинув пару локонов со лба больной, направилась к Рейстлину: — Эти гнойники, кажется, не у всех… — Примерно у половины. — Они чешутся, да? — Очень. Крисания кивнула, в её серо-голубых глазах плескалось беспокойство. Затем открыла рот, и Рейстлину показалось: сейчас она произнесёт нечто важное… он не знал, что именно, просто… — Я помолюсь за них Паладайну. Маджере фыркнул, не сдерживаясь. «А я уже начал сомневаться в её безумии». — Это твой Небесный Отец наслал неведомую хворь на деревню. Не думаю, что молитвы чем-то помогут… ну разве что убедят его в успехе замысла. Крисания свела брови к переносице, произнесла запальчиво: — Небесный Отец не опустился бы до мести! Не сомневаюсь… всё это — дело рук Тёмной богини. Упоминание Такхизис ещё больше раздражило Маджере. Что эта девочка может знать о Тёмной богине?! Такхизис. Владычица бездны… «Тебе не пройти это испытание без меня. Разве ты не видишь, мальчик мой, конклав хочет твоей смерти… Даже среди магов ты всего лишь жалкий изгой. Но я… я помогу тебе. Возьми щепотку силы, заплати… не сменой мантии пока, носи свой алый, раз тебе так спокойнее». — Не знал, что говорю с экспертом в божественных делах, — ядовито ответил Рейстлин, а затем кивнул на старика. — Ему нужна твоя помощь, не молитвы. Крисания ничего не ответила на выпад Маджере, наклонилась к старику и, кажется, тоже ощутила резкий запах испражнений и немытого тела. Выдавила смущённо: — Он… — Да, — безжалостно сказал Рейстлин. — Я пойду на второй этаж, а ты разберись тут. «Она сейчас начнёт ломать руки, запинаясь, скажет, что ошиблась… Или вся скривится от омерзения и заявит, что будущей жрице белого бога не пристало так унижаться». Но Крисания лишь побледнела и, явно борясь с собой, сказала тихо: — Хорошо. Есть тут… чистое бельё или что-то… для него? Рейстлин кивнул на шкаф, который стоял у дальней стены комнаты. Марта периодически обновляла там запас тряпиц и исподнего. Потом направился к лестнице, не глядя на Крисанию. Идти было особенно тяжело, и он сам не знал почему. Всё время хотелось обернуться, сказать ей: «Не надо. Это не для тебя». «Но с чего бы мне говорить такое? — возражал сам себе Рейстлин, первым делом устремляясь к Карамону. — Если она белоручка и неженка, пусть уходит. Никто её здесь не держит. А если хочет помочь, тогда…» И Рейстлин упрямо поджал губы, стараясь не думать о том, как нежные руки девушки будут касаться грязных срамных мест старика, как ей придётся увидеть то, о чём благовоспитанные девицы вовсе не должны знать. От презрения к себе рот наполнился кислой слюной, но Рейстлин не спустился вниз.

***

Маджере спал в маленькой комнатушке на втором этаже, в которой варил и настаивал зелья. Задремал, сам того не заметив — просто проверил новый вариант исцеляющего отвара, перемешал его… Собирался немного посидеть у стены, листая свои записи времён обучения — может, пропустил что-то полезное о подобных отварах? — и… проснулся, с трудом понимая, сколько времени прошло с тех пор, как он сел на пол. Окончательно придя в себя и со вкусом выругавшись, Рейстлин подошёл к котлу. Посмотрел на зеленоватое варево, перемешал… Надо было выходить к больным, в первую очередь проведать брата. «А она… сбежала? Наверняка… после…» Рейстлин потянулся в напрасной попытке размять затёкшее тело, а потом прошаркал к Карамону, чувствуя себя глубоким стариком. «И самому не верится, что мне только двадцать один год… сто один — вот это больше похоже на правду», — невесело усмехнулся про себя маг. Первые рассветные лучи уже проникли в комнату, где лежал его брат-близнец. Затхлый воздух лазарета бил в нос, однако… каждое утро Рейстлин не мог отвязаться от глупого чувства — надежды, что с лучами солнца хворь мгновенно истает. И Карамон будет здоров. И все вокруг — тоже. И Рейстлин наконец покинет это проклятое место. Он мотнул головой, отбрасывая прочь стыдные мысли. Он маг, а не мальчишка. «Но было бы хорошо оказаться в башне… я там не обжился ещё толком. Столько дел… и это будет дом. Мой дом… после всего». Вспоминая башню, которую он поспешно занял после смерти старого алого мага Дестиуса, Рейстлин потрогал лоб Карамона рукой. Теплее, чем нужно, но не такой раскалённый, как вчера. Значит, Карамон был из тех, кому вполне подходит второй вариант зелья — с толчённой корой багряного дуба. Жаль, её мало осталось. Надо будет сходить в лес, поискать ингредиенты, которые может дать природа. — Вы… то есть ты… тут… Почему он не услышал её шаги? Усталость. Всё — проклятая усталость, от которой не избавишься двумя часами сна. Рейстлин обернулся — Крисания стояла перед ним, ещё более бледная, чем вчера вечером. «И не сбежала в свой храм…» — Я не спросила вчера, как мы будем дежурить? — её голос звучал сипло, она подавила зевок, смущённо прикрыв рот рукой. — Я… могу рассказать, как прошла ночь, и потом… хотела бы прилечь. Там ещё знаешь, светловолосой девушке — той, у которой гнойники, —совсем плохо. Нужно, чтобы ты её осмотрел. Рейстлина сейчас мало волновала описанная больная, а вот Крисания… Он произнёс поражённо: — Ты… всю ночь… Кто-то на этаже постанывал, кашлял… к одному больному быстро присоединился другой. Привычная мрачная симфония хвори. Когда Маджере и сам начинал кашлять, то чувствовал себя главой обречённого воинства. «А что насчёт неё?» Рейстлин шагнул к Крисании, толком не зная, что собирается делать. Взглянул на её изящные руки так, точно за прошедшие часы они могли измениться враз: огрубеть, покраснеть от тяжёлой работы. Нет, конечно, её небольшие, нежные на вид ладони всё ещё были безупречны. Однако… «Значит, она вчера всё сделала для старика. И потом бегала от одного недужного к другому, подавала воду, обтирала, держала за руки, кормила… А сама?» — Ты хотя бы поела? — спросил он резко, не понимая, как теперь говорить с Крисанией, как продолжать смотреть на неё с превосходством и обзывать про себя «блаженной» и «белоручкой». — Да. Там на кухне… на тарелке было печенье, я взяла пару штук. Вкусное… кто пёк? — Марта, — ответил Рейстлин, думая о том, что печенья явно недостаточно для той, кто ухаживала за больными всю ночь, пока он бесстыдно спал. «Но хотя бы кухню нашла». Крисания, кажется, хотела спросить о чём-то, но остановилась. Маджере между тем пытался понять, где она будет отдыхать. Не в той же комнатушке ей спать — рядом с котлами… Да там и спального места нормального нет: только пук соломы и несколько одеял, на которые Рейстлин падал, если добредал до них. «Ей будет неприятно спать там же, где и я». — Знаешь, Марта ведь… — продолжил он, найдя выход. — Её дом неподалёку… там ты сможешь отдохнуть. — А ты спишь здесь? — Да, но… Она заупрямилась, скрестила руки на груди: — И я так буду. Вдруг понадобится моя помощь. «Ну что за невыносимый характер… и в такой хрупкой девушке!» — Зря ты споришь, — попытался он настоять на своём. — Марта бы тебя приняла… Она сердобольная старушка. Крисания отчеканила гордо, сурово: — Нет. «Она сердится на меня из-за того, что я заставил её ухаживать за тем стариком? Недовольна тем, что я бросил её одну на всю ночь? Или просто… презирает за уродство, магию… что-нибудь ещё?» — Что же… если настаиваешь, иди в мою комнатушку. Только учти — там всего одно спальное место… моё. И ты пропахнешь лекарственными травами. Крисания одарила его многозначительным взглядом. Стало ясно: запаха трав она точно не боялась. И Рейстлин повёл её в комнатушку, указал на одеяла в углу. — Как видишь, перины ещё не привезли. Затем направился к котлу. Раз уж зашёл сюда, можно ещё раз проверить… — Это зелье… для больных? Исцеляющее? — спросила Крисания шёпотом, подходя поближе к Рейстлину. — Да, — смягчённый её искренним интересом, тем, как быстро она вплелась в жизнь лазарета, Маджере объяснил. — Это третий вариант. Некоторым… помогает второй. А первый был самым неудачным. Крисания кивнула, потом устало улыбнулась: — Ты так стараешься для них… Рейстлин. Маджере надеялся, что не вздрогнул. Она произнесла его имя со странной интонацией, точно испытывала саму себя. А он… он не подозревал, что «Рейстлин» может звучать так красиво. «И она больше не кажется сердитой. Наоборот…» Подойдя к одеялам, Крисания вдруг взглянула на него смущённо: — Прости… я из-за усталости не подумала сразу. Тебе… наверное, неприятно, что я буду спать в твоей постели? Я так настаивала… Просто… я не хочу особого отношения, понимаешь? — Если тебя это устроит, то и меня тоже, — сказал Маджере излишне сухо. Крисания… сбивала с толку. Выйдя за дверь, Рейстлин взмахнул рукой, накладывая на комнату заглушающие чары: если больные будут тревожиться, стонать, кашлять, — а они точно будут, — Крисания этого не услышит. «Пусть поспит. Заслужила», — подумал Маджере, прекрасно понимая, что было ужасно расточительно использовать магию для подобного. Однако… «Ты так стараешься для них… Рейстлин». «Наивная девчонка! Ничего не понимает! Будто бы я стал по доброй воле…» Но по телу — от самого сердца — разлилось тепло, и Маджере не хотел с ним расставаться.

***

«Кто-то зашёл в келью?» — подумала Крисания, выныривая из сна. Шаги, которые разбудили её, вообще-то были очень тихими, осторожными… «Но почему…» — открыла глаза, и сразу же вспомнила всё, что произошло за последние дни: свой побег из храма, путь в деревню, алого мага-лекаря. И именно он — Рейстлин — сейчас с задумчивым видом разливал отвар из котла по склянкам. — Рейстлин… — начала она. Маг вздрогнул, склянка с зельем, которую он как раз ставил на стол, едва не выпала из его длинных золотых пальцев. Когда он обернулся к ней, в лице его было что-то уязвимое, мальчишеское, но пробурчал он сердито, будто она ему сильно досадила: — Уже проснулась, значит. — А я долго спала? — поинтересовалась Крисания, ощущая, как живот сводит от голода. Пора было нормально поесть. «И потом — за работу. Я сюда не отдыхать пришла». — Часов шесть. Тебе, наверное, нужно больше, — ответил Маджере, и голос его звучал куда спокойнее, чем несколько секунд назад. — Нет, вполне достаточно, — заверила его Крисания и попыталась встать, но боль в щиколотке не дала. Нога, которую Крисания подвернула в лесу и которая слабо ныла всё время, пока она работала в лазарете, напомнила о себе властно, резко — девушка осела обратно на одеяла, пахнувшие чем-то горьковатым и травянистым… Совсем как Рейстлин, который пристально смотрел на неё. «Всё же так странно иметь одну постель на двоих — с ним. Если бы я в полной мере сознавала, о чём прошу, если бы не устала столь сильно, то не стала бы…» Тем временем Маджере спросил: — Что с тобой? — Ничего, — сказала Крисания поспешно. «Не буду я отвлекать его от важного зелья, от больных ради…» — Я думал, белый бог не разрешает своим последователям врать. «И как так можно всё выворачивать наизнанку?!» Но была в его словах истина… Крисания сдалась, призналась: — Я бежала по лесной дороге и запнулась о корягу. Рейстлин подошёл к Крисании, помедлив, опустился на пол, чтобы оказаться с ней примерно на одном уровне. Спросил серьёзно: — Ты бежала? Тебя… преследовал кто-то? Жрицы? Крисания невольно улыбнулась, представив, как наставницы бегут за ней по лесной дорожке, подбирая подолы белых платьев, чтобы те не запачкались о землю… Картина была невероятная и поэтому немного смешная. «Хоть и неправильно так думать. Неуважительно. Да и Небесный Отец не одобрит подобного легкомыслия», — одёрнула себя Крисания. Затем ответила Рейстлину: — Нет, не жрицы. Я… долго шла, заплутала, еда закончилась… я ведь немного взяла из храма. По пути была деревушка, там я попыталась зайти в таверну, но со мной заговорила пара мужчин, — Крисания перевела взгляд с сосредоточенного лица Рейстлина на свои руки, которые держала на коленях. «А ты хороша. Может, угостить тебя, красотка?» — Я всё-таки зашла в таверну, потратила на хлеб и мясо те монеты, что у меня были, но эти двое не дали мне нормально поесть. Пришлось поспешно уходить — мне повезло, одна женщина, видимо, воительница заметила, в чём дело, пригрозила им. Но потом… в лесу мне показалось, они преследуют меня. Спросила то ли у своих рук, то ли у пола: — Глупо, да? — Вовсе нет! Ответ мага поразил Крисанию — он сказал это так горячо, так… точно знал, каково это — бояться, что за тобой бегут, что с тобой могут сделать нечто неизвестное, но страшное. — Я будущая жрица Паладайна, — попыталась возразить Крисания. — Я не должна бояться. Маджере покачал головой: — Скажешь тоже. Затем спросил, указав взглядом на её ногу: — Я посмотрю? Крисания кивнула, приподняла подол бежевого, испачкавшегося за время пути платья — простого, как и положено воспитаннице, но из добротной ткани. Не сдержавшись, девушка охнула: неудивительно, что щиколотка болела — она покраснела, опухла… Рейстлин осторожно коснулся пальцами воспалённого места, — его кожа дарила прохладу — шепнул что-то: золотое сияние осветило её щиколотку и исчезло. Но больно было по-прежнему. Заметив её недоумённый взгляд, Маджере хмыкнул: — Это просто проверка. Нужно было убедиться, что это только растяжение. — «Только»? Значит, у тебя есть средство? Он кивнул, поощряя её догадливость короткой улыбкой. — Есть хорошая мазь. Делал для… — Рейстлин не договорил, то ли посчитав это неважным, то ли скрывая что-то, махнул рукой, вставая. — Ну в общем принесу сейчас. «Почему он оборвал себя? Для кого делал мазь? Может… для друга? А вдруг — для возлюбленной или невесты?» Крисания попыталась представить, какой может быть возлюбленная Рейстлина: наверное, тоже чародейка… Но колдунья сама бы сделала себе целебную мазь. Разве нет? Рейстлин, отходивший к шкафу, который ютился в углу комнатки, вернулся с лекарством. Мазь он хранил в склянке из тёмного стекла. Снова, не стесняясь, опустился на колени на пол и стал густо наносить мазь на щиколотку Крисании. Прикосновения были очень приятными — пальцы Рейстлина холодили кожу, но в то же время… «Мужчина никогда не касался меня так». Щёки и шея зарозовели, — мысль была неправильной, почти непристойной, — Крисания вздрогнула, когда маг начал обматывать её ногу предусмотрительно принесённой чистой тряпицей. — Больно? — тут же отреагировал Рейстлин, который тоже выглядел взволнованным. «Или это мне только кажется?» — Нет, — произнесла она, надеясь, что Рейстлин спишет её румянец на духоту в комнате или вовсе его не заметит. — Полежи ещё пару часов, поспи. Мазь действует быстро. Крисании не понравилось это предложение, она попыталась спорить: — Но тебе ведь нужна помощь с больными… Рейстлин всё ещё сидел напротив неё, избегая смотреть ей в глаза. У Крисании вдруг возникло необъяснимое желание потрогать седые волосы, обрамлявшие его необычное лицо. «Какие они на ощупь?» — Я ведь справлялся, пока ты не пришла. — И очень устал. Тебе тоже нужно отдохнуть. Он фыркнул и словно хотел сказать что-то, но сдержался. Встал и велел ей: — Спи. Вспомнив о ране на руке, которой тоже накануне не уделила внимания, Крисания попросила: — Рейстлин, можешь принести мне чистой воды, пожалуйста? Я упала на руку там… и, кажется, плоховато промыла. И, может, придётся наложить повязку… Он приподнял правую бровь и одарил её удивлённым взглядом: — Вот как. А почему ты не дождалась, когда рука гнить начнёт? Зачем сейчас так торопиться? — Ну что ты… Он примирительно кивнул: — Я принесу. И Крисания не смогла сдержать улыбку.

***

Рейстлин не обманул — мазь подействовала быстро. Он сам провёл осмотр, и снова Крисанию пронзило это смущающее, волнующее ощущение: его пальцы на её коже — такие длинные, будто наделённые собственной волей: изучать, вникать, выносить диагноз… Как оказалось позже, прикосновение Рейстлина осталось с ней надолго — невидимое, очевидное. Она не знала почему. Она не встречала таких мужчин, как он, раньше. И почти сожалела о том, что он не женщина — старшая подруга, наставница… «Глупые мысли». Для её руки он сделал припарку с толчёными травами, через сутки осмотрел рану и вынес вердикт: «Всё в порядке. Скоро совсем заживёт». Но в последующие дни со свойственной ему язвительностью не раз интересовался, не забыла ли она ещё о каких-нибудь ранениях: «Меч в боку? Копьё в бедре? Не стесняйся, расскажи обо всём». Ему очевидно ужасно нравилось поддевать её… И Крисании, наверное, полагалось злиться, но она не ощущала себя по-настоящему рассерженной. Почему-то такие выпады мага казались ей… милыми. И ещё он периодически так сурово спрашивал, не забывает ли она опрыскивать себя защитным средством... Будто её здоровье имело для него большое значение. Видимо, не хотел потерять рабочие руки, ценил в ней помощницу. «А ведь сначала Рейстлин совсем не верил мне… испытывал. С тем стариком Райдоном…» На днях Крисания рассказала Марте — добрейшей женщине, которую милостью Паладайна не брала хворь — о том, как неловко и не особо тщательно подмывала старика и как, к своему стыду, не сумела сменить ему исподнее. Не из-за мучившего её робости перед телесным, а потому что выполнить это оказалось очень сложно, и Крисания, не желая растревожить несчастного, с усилием сдвинула его слегка в сторону, чтобы он не лежал на коричневатом пятне и прикрыла мужчину тонкой простынёй. — С детьми проще, — заметила Крисания, которая только что подмыла и переодела милого светловолосого мальчика лет четырёх. Марта в ответ нахмурилась: — Господин лекарь в первый день заставил тебя… Ну и гадким же он бывает! — Вовсе нет, — горячо возразила Крисания, сейчас случай со стариком казался ей необходимым испытанием. Неважно, что, когда она услышала указание Рейстлина, ощутила ужас и смутную обиду… Марта не стала её слушать, пожала плечами: — Только не защищай его. Он и с Карамоном бывал жесток — я всё видела. Это в последние дни… — она бросила на Крисанию намекающий взгляд, который девушка не смогла разгадать. — Подобрел немного. О том, что среди больных — брат Рейстлина, Крисания узнала на третий день пребывания в доме. Утром начала обход со второго этажа и услышала стон, доносившийся с одной из коек. «— Рейст… Крисания поспешила к больному — это был крепкий молодой мужчина с тёмными длинными волосами, разметавшимися по подушке, его подбородок зарос неровной щетиной, левую бровь пересекал шрам. А на щеках и лбу… назревали гнойники. — Ох, — пробормотала Крисания. Коснулась рукой лба больного — вроде жара нет. Спросила заботливо: — Сильно чешется? Он посмотрел на неё удивлённо, сказал: — Ну да… — а потом скривился. — У меня эти… полезли? Проклятье! Смачно выругался, заставив Крисанию покраснеть. Она пообещала: — Я сейчас помогу. Склянка с мазью уже была наготове. Накануне Крисания узнала от мага, что есть средство, способное облегчить зуд. «Нет смысла его наносить. Это нужно делать слишком часто… У нас нет на то времени. К тому же… чем больше контакта с гнойниками, тем выше вероятность заразиться. Я так считаю». Крисания возмутилась, не послушала его: «Если есть возможность помочь больным, надо её использовать! Я этим займусь». Рейстлин в ответ кинул сердитое: «Ну кто бы сомневался». Запасов мази от зуда предсказуемо оказалось мало, но маг, поддавшись её уговорам (случившимся уже позже — за ужином, когда оба остыли), согласился сделать ещё. И теперь Крисания зачерпнула немного зеленовато-жёлтого средства, пахнущего ромашкой, и начала обрабатывать щёки лежавшего перед ней молодого человека. Он рассматривал её слишком пристально — от этого внимания было некомфортно. Когда Крисания закончила, больной спросил: — Кто ты? — Крисания, — ответила она просто, вставая с его кровати и желая пойти дальше. — Крисания… — протянул он. — И как такая красивая птичка залетела к нам? — Я вижу, ты уже выздоровел, — вдруг раздался голос мага. Крисания обернулась и, встретившись взглядом с Рейстлином, ощутила облегчение. Игривый тон больного её смущал. — Рейст… а я думал, это ты, но оказалось… — начал мужчина. Маг процедил: — Как видишь, я уже тут. Готов написать твоей невесте, что с тобой всё в порядке. Тут лицо больного приняло напряжённое выражение, он спросил почти с той же суровой интонацией, которая была свойственна магу: — Как… «написать, что в порядке»? То есть ты сообщил Тике, что я заболел?! Зачем, Рейст?! Она теперь волнуется… «Они давние знакомые? Друзья? Или, может, родственники? Кажутся немного похожими. Если бы у Рейстлина была белая кожа…» Крисания сделала пару шагов от них, не желая подслушивать личный разговор. Хотя… больной говорил так громко, что его наверняка слышал весь этаж. — Крисания, — вдруг обратился к ней Рейстлин. — Этот крикун — мой брат Карамон. И впредь я сам буду обрабатывать его мазью. Ну… если он хорошо попросит. — Не стану я тебя ни о чём просить, — тут же заявил Карамон, смешно надув губы. Крисания сказала: — Приятно познакомиться. И ушла. То, что маг намеревался сам позаботиться о брате было естественно и хорошо… вот только не слишком ли много злобы?» С тех пор с Карамоном Крисания почти не общалась — хватало других дел и беспокойств. Последнее исцеляющее зелье, разработанное Рейстлином, уже многим помогло, но были и такие недужные, тела которых не принимали ни один вариант лекарства. Вот эта девушка Налия — такая красивая, если бы не гнойники, с волосами цвета солнечных лучей… Крисания снова подошла к ней, взяла за руку. Дыхание у Налии было тяжёлое, кожа обжигала. — Бедняжка Налия… недолго ей осталось, — сказала Марта, оказавшаяся рядом с Крисанией. Большое тело Марты колыхнулось печальным вздохом: — А я ведь помню её совсем маленькой… очаровательная была малышка, любила плести венки, украшала тряпичных кукол… На глаза Крисании набежали слёзы, она отёрла их ладонью, не желая плакать при Марте. Та положила руку Крисании на плечо: — Ну-ну… ты ведь из жриц, знаешь, что всё делается по замыслу Небесного Отца. Марта в первый раз упомянула Паладайна. Крисания заинтересованно взглянула на женщину, по возрасту годившуюся ей в бабушки. — Вы горячо верите? По полным губам Марты скользнула грустная улыбка: — Может, не так горячо, как ты, девочка, но верю… — она горько вздохнула. — Когда наши мужики… эти идиоты стали ругаться с белым жрецом, говорить: мол, он с деревни хочет побольше денег вытрясти, то я пыталась их образумить. Слуга божий лишнего не возьмёт, да и негоже ведь, чтобы храм был в таком упадке, как наш. Крыша вся течёт… Но они меня не послушали, по пьяному делу погнали жреца прочь. Вот Паладайн и вступился за своего служителя. Ещё один вздох. — Но больно жесток этот божий урок. Крисания вздрогнула, погладила по руке слабо постанывающую Налию. Пронеслись в голове варианты ответа: «Хворь — вина Тёмной богини», «Паладайн не может быть столь суров» или «Надо больше молиться Небесному Отцу»… «Но этим несчастным помогают не жрецы Паладайна и не благословлённые Небесным отцом белые маги, а… Рейстлин». Перед внутренним взором мелькнул его образ — морщинка, наметившаяся между бровей, золотые глаза, взгляд которых Крисания так часто ловила на себе, тонкие губы, сжатые в прямую линию… и эта усмешка, что вечно таилась в левом уголке его рта. А ещё волосы — серебро, звёздная пыль, — всегда завязанные в хвост или вовсе убранные в небрежную шишку. И длинные пальцы, которые никогда не знают покоя… Покачав головой, возвращаясь к реальности, Крисания сказала: — Неужели у Налии никого нет? Может, кто-нибудь хочет с ней попрощаться… Марта, вероятно, ожидавшая, что Крисания продолжит разговор о вере и божьей каре, посмотрела на неё с удивлением, но ответила сразу: — Да как сказать… Есть… или точнее — был у неё жених. — Умер? — сочувственно спросила Крисания. Марта поморщилась и махнула правой рукой, на которой был отчётливо виден давний шрам: — Куда там… Трусит прийти. Он из тех, кто не заразился, вот и боится подцепить хворь. Крисания изумлённо открыла рот и тут же закрыла, не зная, что сказать. Марта пожала плечами: — Ну да. В чём-то он прав, конечно, а всё-таки за Налию обидно. Она его очень любила, ничего не стыдилась, если… ты меня понимаешь, девочка. Крисания, которая услышала, как её тихо зовёт другой больной, и направилась к нему, не сразу осознала, о чём толковала Марта. А когда поняла, то залилась краской. «Она ведь про… супружеский долг? И Налия до свадьбы… ну у крестьянок с этим всегда было проще, вот и служанки в отцовском доме порой делали намёки друг другу, думая, что я их вовсе не слышу». Впрочем, куда сильнее Крисанию волновало другое: Налия умирала… и возлюбленный не захотел попрощаться с ней. — Может, он передумает… — начала Крисания, уже накладывая мазь на лицо юноши, который норовил расчесать появившиеся пару часов назад гнойники. Марта, готовившаяся покинуть дом, ответила коротко: — Вряд ли. Потом подошла к Налии, поправила ей подушку, сменила холодный компресс на лбу и шепнув что-то, покинула комнату. А Крисании всё казалось, что она слышит в тяжёлом воздухе лазарета: «Вряд ли. Вряд ли. Вряд ли…». И от этого становилось невыносимо грустно.

***

— Ты уже написал Тике? Ну что я выздоравливаю? А, Рейст… Карамон, который имел глупость поверить словам Рейстлина о том, что тот сообщил Тике о его болезни, день за днём ныл на всё ту же тему. И если сначала мага забавляли сетования брата, то теперь эти причитания стали надоедать. Совсем расклеился — и всё из-за девушки. «Что он в ней вообще нашёл?» До Тики Карамон ни одной юбки не пропускал — Рейстлин ощущал отвращение, думая о том, насколько сильно братом владела похоть. Все эти стоны, скрип кровати за стеной — если магу не везло ночевать с Карамоном в смежных комнатах, — едва ли не крики! Мерзость. И отвратительные похабные шутки в мужских компаниях, при которых Рейстлину неизменно хотелось помыться. А потом вдруг, полгода назад, появилась Тика, и братец стал тише воды, ниже травы. Вот только… «С Крисанией он говорил очень вольно! Конечно, она по сравнению с его Тикой да и любой другой деревенской девчонкой… да их и сравнивать глупо! Но она ведь такая чистая, рассказывала, как испугалась тех мужланов на постоялом дворе… Как же можно с ней…» Да, Рейстлин очень злился на Карамона за тот разговор с Крисанией — и имел право: Крисания ведь была помощницей Рейстлина, его подопечной. И дерзко говорить с ней — значит, не уважать его самого. По крайней мере, именно так рассуждал маг, когда собственная ярость при мысли о Крисании, склонившейся над Карамоном, наносившей на его щёки мазь, казалась Рейстлину… чрезмерной. «Моё недовольство в порядке вещей». И Карамона он мучил справедливо. Но пора было покончить с его нытьём. — Ничего я ей не писал… потому что в этом нет смысла. Карамон, уже достаточно окрепший для споров и нытья, но не выздоровевший до конца и прикованный к постели слабостью, возмутился: — Рейст, ну что ты за человек такой?! Тика — моя невеста! И если ты уже растревожил её… правда, хоть убей, не понимаю, как ты среди своих забот выделил время, чтобы доложить ей о моей болезни… И зачем?! Карамон говорил искренне, обиженно, и высыхающие на его лице гнойники подрагивали в знак печали. Рейстлину вдруг стало жаль брата, и он сказал мягче, чем собирался: — Да не сообщал я ей ничего. Не до того было, ты верно говоришь. Карамон взглянул на него с сомнением, недоумённо почесал затылок: — То есть как… — Как слышал, — сказал маг уже резче. — Но ты сказал… Рейстлин повернулся к брату спиной — пора было приступать к приготовлению очередной порции зелья. Мага остановил поражённый шёпот Карамона: — Подожди… Там же была… ну как её… Кри… Крисания! Ты из-за неё сказал?! — Глупости, — холодно отмахнулся Рейстлин и всё-таки ушёл, но, кажется, Карамон сказал ещё что-то… о ревности? «Вот же придумал! Это он от Тики понабрался, не иначе. Она обожает странные теории о том, кто кого ревнует и чью свадьбу скоро ждать». Ощущая раздражение, Рейстлин поменял курс — решил ненадолго выйти во двор, подышать свежим воздухом. Странное предположение Карамона разгоняло кровь, заставляло мысли колотиться о черепную коробку. «Что за безумие?! Какая ревность?! Да я Крисанию почти не знаю… с чего бы мне?..» Он прикусил губу, отгоняя мысли о тех мгновениях, когда его пальцы касались её щиколотки — в этом не было ничего дурного, грязного. Но почему-то при воспоминании о таких медицинских в сущности прикосновениях тело наливалось теплом. Да и вообще… Его память уже сохранила слишком много её. Как Крисания откидывает чёрную блестящую прядь со своего белого безупречного лба, как чуть склоняет голову набок, слушая очередное его указание… Сколько нежности и печали может быть в её серо-голубых глазах… И она любила после долгих трудов выпить чашку чая или молока, съесть свежего хлеба с большим ломтём мяса или сыра. К удивлению Рейстлина, она оказалась неприхотлива в еде, разве что пищу принимала всегда очень аккуратно, стараясь не уронить ни крошки. «Давно подметив это, он решил пошутить вчера за ужином, который они разделили: — Ты так ешь, точно в княжеском доме выросла. Рейстлин с первой встречи понимал, что Крисания не из простых — грамотная речь, прямая осанка да и само лицо… Он думал: «Может, она дочь какого-нибудь учёного… или зажиточного купца». Про княжеский дом сболтнул почти случайно — всё-таки князей не так много, и дочери у них — невыносимые, избалованные девицы. Крисания — другая. Но Крисания, разрушая его теорию, вдруг сказала совершенно просто: — Да, ты прав. И отправила в рот кусочек сыра. Рейстлин опешил, переспросил, ожидая, что ослышался: — Ты… выросла в княжеском доме? Зачем родовитой девице, жившей в роскоши, стремиться к служению в храме? И тем более сбежать сюда, ухаживать за больными с таким усердием… В странствиях с Карамоном Рейстлин нагляделся на богатых и знатных: они думали лишь о себе, чужое страдание их забавляло, а от их милостыни всегда несло лицемерием. — Я княжна Таринская, — спокойно объяснила Крисания, потом добавила, чуть придвинувшись к нему по скамье, на которой они сидели. — Но это уже неважно. Рейстлин перевёл взгляд на кухонное окно, сквозь которое в комнату пробивались лунные лучи. Как такое может быть неважным?» Крисания ничего не объяснила, он не стал спрашивать, почему она решила стать жрицей. Тогда показалось: лучше не знать. Крисания и без того занимала слишком много его мыслей, а ведь скоро она уйдёт — вернётся в свой храм, и больше Маджере её никогда не увидит. Рейстлин стоял у входа в дом, прожигая пространство взглядом, утопая в умирающем мире. Сейчас подумалось… надо узнать. Выяснить о Крисании всё, разобрать её по косточкам, и тогда она исчезнет из его головы. Тогда… всё будет как обычно. «Да, если она остаётся загадкой, то будто застревает в голове. А когда я пойму…» И несмываемое ощущение её кожи на кончиках его пальцев тоже исчезнет. Точно. Маджере проводил кивком Марту, покинувшую дом и шепнувшую, что «Налии совсем дурно». Это было известно: Рейстлин, на которого с такой надеждой смотрела Крисания, уже пытался помочь Налии магией… но если с детьми чары на изгнание скверны порой работали, тут ему ничего не удалось. Бесполезные попытки лишь отняли силы. И раз от зелий Налии не становится лучше, значит, она обречена («Спасибо, что попробовал, Рейстлин… Ты так старался, давай оботру тебе лоб платком… Вот… лучше? Будешь чай?». «Благодаришь, будто она твоя родственница… и да, выпью чашку. И тебе не помешает»). А тонкий платок («Взяла его с собой, когда бежала из храма... по привычке?») остался у него — в потайном кармане мантии. От белой ткани, с едва видимыми, вышитыми серебряной нитью инициалами, пахло руками Крисании. Рейстлин понюхал платок… в исследовательских целях. Раз или два… может, больше. «Как она переживёт смерть Налии? Принимает судьбы этих людей слишком близко к сердцу… Уходить ей надо… да?» Словно в ответ на эту мысль Рейстлина вдали вдруг показались две фигуры — Маджере различил белые одежды. Ещё через пару минут стало ясно: перед ним жрицы. Они шли к дому решительно, быстро. «Им нужна Крисания». Рейстлин выступил вперёд, преграждая им дорогу. Одна из жриц была высокой — почти ростом с самого Маджере, другая — пониже, с тяжёлой квадратной челюстью. Высокая при виде него скривилась, сморщила нос, точно он был навозной кучей на её пути: — Алый маг, пропусти нас. Не знаю, что ты здесь забыл, но разговаривать нам не о чем. — Неужто вы решили помочь больным? — поинтересовался Рейстлин с толикой яда, заранее зная ответ на свой вопрос. — Какое право ты имеешь задавать нам вопросы?! — возмутилась высокая жрица. Её напарница явно не разделяла боевой настрой подруги. — Кларисса, зачем ты так, — произнесла некрасивая жрица. Потом она обратилась к Рейстлину: — Простите… мы просто взволнованы. Я и правда хотела бы помочь недужным… но сейчас мы ищем одну девушку — может, вы её видели? Крисания Таринская — девятнадцати лет, такая черноволосая, невысокая. «Значит, ей девятнадцать. Лишь на два года младше меня…» Рейстлин видел, как жрицы обмениваются взглядами, как смотрят на него со смесью ужаса и отвращения. Чудовище. Проклятый. «Ты взял у меня немного силы, мальчик… Я поставила метку. Ну… не сердись. Скоро ты упадёшь в мои объятия, сменишь мантию и уже никогда не будешь один». Жрицы ещё что-то говорили, поминали Паладайна… — …она впечатлительная девочка, беспокойная… Ей нужна хорошая рука. Маджере передёрнуло от этих слов. Он подумал о Крисании, вновь и вновь подносившей больным воду, обтиравшей их, всегда готовой наложить мазь на мерзкие гнойники… О Крисании, так радовавшейся каждому новому выздоровлению. О Крисании, которая старалась не отходить далеко от Налии, чтобы в момент смерти та не была одна. О Крисании… вытиравшей ему пот со лба своим платком, заваривавшей чай, улыбавшейся, когда он говорил что-то, бывшее ей по сердцу. И как она умела спорить с Рейстлином, как вникала в процесс создания исцеляющего зелья — точно сама собиралась его варить... как намеревалась идти с ним за травами в лес, он смог уговорить её остаться в лазарете, лишь заметив справедливо, что «в моё отсутствие ты становишься главным лекарем, нам нельзя уходить вдвоём». Он не добавил вслух просившееся на язык: «Не нужно мне быть с тобой наедине под сенью деревьев. Это плохо кончится». Сейчас Рейстлин подумал с раздражением: «Они совсем её не знают». Сил было не так уж много — Маджере продолжал недосыпать и тяжело кашлял, когда всё же пытался задремать, — но разве можно поступить иначе, позволить им войти в дом, увести Крисанию… Собственное намерение отправить её прочь растаяло, будто его и вовсе не существовало. Крисания должна быть здесь. Она сама это выбрала. И он… он защищает её от болезни, верно? Ей нет нужды покидать лазарет. Они не смеют… «А вдруг она захочет уйти с ними? Чтобы не видеть смерть Налии, чтобы вернуться к своей жизни в храме?..» Холодный ужас овладел Рейстлином — он мгновенно поднял руки, сплетая чары, действуя почти инстинктивно, зная: он должен защитить… Стало спокойнее на сердце: магия поможет, в магии — ключ. Тем временем чёрный туман окутал головы жриц, Маджере произнёс так, чтобы каждое слово отпечаталось в их скудных мозгах: — Сейчас вы вернётесь в свой храм и скажете, что не нашли Крисанию, что никому её лучше не искать, пусть сама одумается и вернётся. — Пусть сама одумается и вернётся, — произнесли жрицы одновременно, и голоса их звучали глухо, отстранённо. Маджере взмахнул руками ещё раз, велев жрицам немедленно приступать к выполнению задания и забыть об их встрече. Они кивнули и поспешили прочь, а Рейстлин тут же согнулся пополам от кашля. Чары контроля разума и воли — сложные и тёмные. Если бы он был чёрным магом и черпал силу в чертогах Такхизис, подобное колдовство далось бы ему относительно легко. «Но я не стану её рабом». Рейстлин видел чёрных магов, знал, как они одержимы своей госпожой. Говорят, она проникала в разум своих избранных, внушала им, что хотела. Маджере слышал её во время испытания и сразу после — у зеркала, которое разбил магией, увидев, в кого превратился… Нет. Он больше не впустит её, неважно — какую силу она предлагает… Горло саднило, руки подрагивали, но оставаться на улице не хотелось. В воздухе будто пахло чем-то мерзким, тревожным. Он поступил правильно — он не сомневался. Почти. Сжав в кармане платок Крисании, — ей нельзя уходить… и почему он не понимал раньше? Она же хотела совершить доброе дело, так зачем лишать её этой возможности? И ведь Рейстлин рядом, а порой она смотрит на него столь тепло, и ему даже кажется… «Я позаботился о ней… но ей о том знать не нужно. Напрасные тревоги». Маджере направился в дом — ступал тяжело, голова кружилась. Крисанию на первом этаже не нашёл — слышал её лёгкие шаги на втором, но подняться по лестнице было слишком сложно. Рейстлин сел на одну из кроватей, рядом с юношей, который шёл на поправку, и всё вглядывался в темноту: скоро ли Крисания? Почему она не спускается вниз? Или уже легла спать? И с каждой секундой становилось всё труднее сидеть, одежда начала липнуть к телу, очень хотелось воды… «Хотя бы глоток», — подумал Маджере, ощущая, как боль дерёт сухое горло. Он попробовал призвать воду магией, но не смог, только снова раскашлялся и, к своему стыду, завалился на бок. Проклятье! Надо встать. Точно. Надо встать. Вот прямо сейчас он…

***

Крисания услышала странный звук — будто что-то упало… И так приглушённо. «На первом этаже? Кто-то из больных?» Она сбежала вниз за секунду, огляделась, не понимая, кому нужна помощь… Сделала несколько шагов вдоль кроватей, стоявших близко друг к другу, и увидела… — Рейстлин? Маджере лежал на полу и казался особенно хрупким. Крисания села рядом, коснулась его лба — раскалённый. «Неужели…» Тревога охватила её. «Надо позвать кого-нибудь… Может, его брата? Чтобы помог разместить Рейстлина на кровати...» Вдруг Маджере, слабо застонав, схватил Крисанию за руку — цепко, до боли, впился в её запястье давно не стриженными ногтями. Крисания не попыталась вырваться, сказала нежно, больше для себя, чем для него: — Не бойся, Рейстлин, я тебя вылечу. Обязательно. «Почему болезнь свалила его сейчас? Может, пришлось колдовать? Опять приходили с младенцем?..» Крисания покачала головой, вспоминая, как пару дней назад Рейстлин накладывал чары на пухлого раскрасневшегося малыша, как его мать всё плакала и плакала — бесшумно, боясь помешать магии. Крисания металась между женщиной и магом, не совсем понимая, что делать… Но потом — кожа ребёнка слегка посветлела, он перестал кричать, задышал ровнее… А Рейстлин тут же тяжело осел на пол, попытался зажать рот ладонью. — Рейстлин… — Крисания быстро подала ему воды. Он нахмурился, показал жестами, что вода сейчас не нужна. Рейстлин достал из потайного кармана мантии небольшую фляжку и отпил какой-то отвар… И всё это время Крисания чувствовала на себе его мечущийся взгляд — не заметила, когда мать с малышом ушла, — понимала: Рейстлин стыдится своей слабости, возможно, готовится сказать какую-то колкость. Крисания ощущала интуитивно: нельзя сейчас жалеть его, лучше… поговорить о чём-то практическом. Так обычно поступала мама с отцом, когда тот слишком горячился, рисковал потерять лицо… Да, в подобных случаях мама задавала ему вопрос — о делах княжества, о его планах… Вот только, какой вопрос задать Маджере? О магии, конечно... Да, может быть. И Крисания спросила, надеясь, что Рейстлин не сочтёт её глупой: — А разве… у магов не должно быть посохов… знаешь, ты колдуешь, посох светится. Так было на картинках в книжках, которые я читала в детстве. Мне тогда казалось: чародей берёт силу у посоха. Или я не права? Маджере пару раз моргнул, взглянул на неё удивлённо, но ответил сорванным после кашля голосом: — Права, — задумчиво почесал подбородок, на котором образовалось подобие бороды, вызывавшее в сердце Крисании смущающую нежность. — Но… посох нужно изготавливать самому или заказывать у мастера. Мой сломался во время… в общем неважно. Сломался где-то год назад, и я хочу сделать новый сам, однако пока… не удалось. Я стремлюсь... к лучшему, к совершенству, а выходили грубые подделки. Думаю, просто не было места, чтобы полноценно заняться этой работой. А потом я застрял здесь. Рейстлин говорил тяжело, пропуская некоторые слоги. Но видно было, как он успокаивается от собственных объяснений. «У меня получилось. Спасибо, мама». «Если бы у него был посох, он не надорвался бы так… Ох, Рейстлин. И почему ты не заказал себе посох у мастера?» Крисания погладила Рейстлина, всё ещё крепко удерживавшего её, по голове свободной рукой. Волосы он явно давно не мыл — под пальцами они ощущались сальными, но ей не было противно. — Так жарко, — пробормотал Рейстлин, и лицо его исказилось болью. Его уязвимость тронула Крисанию — ей вообще понравилось заботиться о нём в последние дни, а теперь он особенно нуждался в ней. Осмелев, девушка склонилась над магом и поцеловала его в лоб. «Всё будет хорошо». И больше не теряя времени, Крисания отстранилась, высвободила руку из хватки сопротивляющегося Рейстлина и поспешила наверх. Она совсем не знала Карамона, но не сомневалась: он поможет брату. Рейстлин ведь так заботился о нём. …И потянулись совсем другие дни — полные тревоги, о которой Крисания раньше не подозревала. Она переживала за каждого больного, но Рейстлин… мысль о том, что он может умереть, не спастись собственным разработанным зельем, пугала Крисанию, мучила постоянно. Крисания дежурила у его постели, пыталась поить мага водой, с замиранием сердца смотрела: поможет ли зелье, которое она аккуратно влила ему в рот. Губы у Рейстлина были тонкие и сухие, Крисания провела по ним пальцем в одно из дежурств — почему-то воспоминание об этом утешало. Маг бредил, говорил что-то о проклятии, о Тёмной богине… а однажды Крисания и вовсе услышала своё имя. «Он зовёт меня?» Страх за Рейстлина стал особенно невыносимым в ту ночь, когда долго терзавшаяся Налия умерла. Крисанию, в основном дежурившую у кровати Рейстлина, позвала Марта. — Она отходит… Прочитай молитву. И Крисания читала молитву, а потом просила за умирающую — искренне, от сердца: — Небесный Отец в милосердии своём прими в царство светлое душу сию, позаботься о Налии Дейбенс — она умела любить и хотела стать хорошей женой доброму мужу. Сердце её чисто. Крисании казалось, будто она давно знала Налию, будто вместе с Мартой видела её малышкой… И когда последний тяжёлый вздох сотряс тело Налии, когда душа её устремилась к Небесному Отцу, Крисания поцеловала руку девушки — в знак прощания. Траурная тишина окружила Крисанию, Марта сказала, не скрывая слёз: — Иди к нашему лекарю. Не нужно тебе тут быть. Крисания так и сделала, толком не понимая, как ей это вообще удаётся — ходить, думать… Всё в мире объяснялось замыслом Небесного Отца — учили жрицы. Он сотворил людей, дал им души… «Что если Рейстлин и Марта правы… и это по воле Паладайна на деревню обрушилась хворь? И Налия… почему она должна была умереть?» Глаза заволокли слёзы — сдерживаемые, невыплаканные. Крисания присела на кровать Рейстлина — ту самую, где раньше лежал Карамон, который превратился в дельного помощника Крисании и кого-то вроде её… брата. Он теперь разговаривал с Крисанией совсем иначе, чем в тот раз после пробуждения. Уважительно. Тепло. Без игривых прозвищ и непозволительных намёков. Он просил её: «Позаботься о Рейстлине» так, точно она была прославленным лекарем, а не просто воспитанницей жриц. Вчера Карамон признался: «Это ведь всё я… попросил Рейста взять на двоих пару заказов — мы брали такие иногда, знаешь: сопроводить кого-нибудь, защитить груз… Он-то уже не хотел сейчас, спешил в свою башню, но мне деньги нужны… на свадьбу. И он поворчал, но сказал, что поможет. Ну… это у него часто. Уже знаешь, наверное. Так вот… зашли в деревушку эту в поисках работы — Рейст ещё сопротивлялся, говорил: «Ну какая тут работа, Карм? Денег здесь явно не водится». А я, признаться, пива здешнего попробовать давно хотел, ребята хвалили… да и думал: вдруг правда работа… Уже в таверне разговорился с одним местным, узнал, что у него сынишка и жена болеют, попросил Рейста посмотреть их… — Карамон вдруг добавил с отчаянием. — И неужели он теперь…» Крисания тогда сказала: «Нет, конечно, нет!» А сейчас, оглушённая зрелищем смерти Налии, — как жутко это: услышать последний вдох человека — смотрела на Рейстлина, которому пока не очень-то помогало зелье, и ощущала невыносимый, пробирающий до костей ужас. Что если Рейстлин действительно… «Паладайн, не забирай его, молю… Молю». Слова закончились, из глаз полились слёзы — Крисания не могла их остановить. Она рыдала, зажимая себе рот рукой, упав Рейстлину на плечо, утыкаясь ему в шею и не стесняясь этого… Не могла сейчас думать о мирском, о том, что скажут люди и какая едкая фраза слетела бы с губ Маджере, если бы он узнал о её вольности. Просто от него пахло по-родному, лучше всего на свете. Просто она нуждалась в нём. — Не умирай, пожалуйста. Рейстлин не отвечал, Крисания издала глухой, отчаянный стон и снова зарыдала — о Налии, о нём, обо всех несчастных… и о чём-то ещё, так жёгшем сердце.