II

Паладайн наконец услышал её молитвы — к вечеру следующего дня Рейстлин открыл глаза. Крисании при нём не было, Карамон как раз сменил её на время краткого перекуса. Крисания допивала молоко, когда Карамон заглянул на кухню — он улыбался, и надежда сразу затопила сердце девушки. — Пришёл в себя? — Да. И лоб прохладный. — О! — Крисания поставила кружку на стол и, кажется, за два шага оказалась у постели Рейстлина. Карамон не последовал за ней. Крисания по выработавшейся привычке села на кровать мага, сказала искренне: — Как же я рада, что ты очнулся! Рейстлин… Он сощурился, затем вдруг нагнулся вперёд и ловко стёр каплю в уголке её губ: — Молоко пила? — Да, — сказала Крисания, смущённая его жестом и тем, как правильно и приятно ощущалось это прикосновение. — Видишь, понравилось... А сначала боялась, — улыбнулся Рейстлин, напоминая Крисании с каким недоверием она отнеслась к молоку, когда Марта впервые принесла его на кухню. Крисания кивнула: она просто была счастлива, что маг очнулся, что он будет жить. И пусть говорит, о чём угодно. — Я тоже хочу молока, — заявил Рейстлин с капризной ноткой, но когда Крисания попыталась встать, чтобы исполнить его желание, он отрицательно покачал головой. — Позже. Спросил тихо: — Ты хоть спала? — Немного, — ответила Крисания, не признаваясь в том, что дольше и крепче всего проспала минувшей ночью, прижавшись к нему. При свете дня дерзость её поступка пугала — так обниматься с чужим мужчиной! И вместе с тем… «Это же Рейстлин… он не чужой». Сказала о том, что было куда важнее: — Налия умерла. Их взгляды встретились, Крисанию тронула искренность, с которой Рейстлин сказал: — Мне жаль. И поэтому она произнесла: — Знаешь… у неё ведь был жених. Он не пришёл попрощаться, пока она ещё дышала. Побоялся… Рейстлин посмотрел на Крисанию пытливо: — Осуждаешь его? Она пожала плечами: — Просто не понимаю. Разве… можно не прийти к той, кого любишь? Маг долго молчал, потом всё же сказал напряжённо: — Он хотел жить. Он поступил… разумно. Крисания вздохнула: так и знала, что он ответит в подобном духе. А потом невольно заметила, что её рука — это случайно вышло — была совсем рядом с его ладонью. Если бы Рейстлин пошевелил мизинцем, то задел бы её… И странным образом это имело значение.

***

Когда Крисания в первый раз сказала: — Думаю, пора мне возвращаться в храм. Рейстлина будто ледяной водой окатили. А ведь это было логично… хворь, истрепав деревню, отступила. Он и сам уже вполне неплохо себя чувствовал — и выспался так, что казалось: на всю жизнь хватит. Но отпустить её… — А тебя примут? Не накажут за побег? — поинтересовался он, пытаясь, чтобы голос звучал отстранённо, и вспоминая о приходивших за Крисанией жрицах… «Она никогда не узнает». Крисания почему-то помрачнела при его словах и сказала только: — Нет. Они сидели на крыльце, и лёгкий ветерок то играл с волосами Крисании, которые она недавно помыла и теперь сушила под солнцем, то раздувал алую мантию Рейстлина — свежевыстиранную, без запаха хвори. «Значит, она хочет уйти… разумно». — Ты толком не рассказывала, как вообще так вышло, что ты сбежала, — заметил он, поглядывая на Крисанию как обычно — быстро, впитывая её красоту вспышками. Она начала больше спать в последнее время, и кажется, стала ещё краше. При свете дня её глаза казались почти лазурными, и она смотрела на него… с нежностью. «Возможно ли? Наверное, мне кажется. Но Карамон и Марта говорят, что Крисания очень переживала, когда я заболел… Карм и вовсе выдумал, будто одну ночь она провела в моей постели. Такого быть, конечно, не могло… да и койка узкая, Крисании бы пришлось спать почти на мне». Подобные мысли горячили кровь в выздоравливающем теле, отдавались в паху тяжестью… и вызывали омерзение. «Разве можно думать о ней так? Равнять её с…» Крисания, не сразу ответившая на его вопрос, заговорила наконец, вырвала Рейстлина из плена воспоминаний о единственной близости в его жизни — фальшивой, быстрой, полной стыда… «Может, ты заклинание какое-нибудь применишь, а то я ничего не почувствовала». Разведённые ноги. Умелые руки, трогавшие его так, что он не выдержал… излился, как только вошёл. Вздох разочарования, сорвавшийся с полных губ. И смех, отвратительный громкий смех. Нет. Крисания не для этого. Не для грязи. — …дошли вести о хвори. И я слышала разговоры наставниц. Одна из них Вета хотела отправиться на помощь… она вообще очень хорошая, знаешь. Но её убедили, что не нужно, напомнили о вине жителей, о том, как те прогнали жреца полгода назад… И Вета сдалась. А я… я подумала: «Не может Небесный Отец желать простым людям зла». Подумала, что смогу… испытать себя. И сбежала — это было несложно. Думаю, никто не ожидал от меня… Трудно ответить на подобное признание. Рейстлин чувствовал слишком много всего сразу, поэтому отделался пустым: — Да ты умеешь удивлять. Крисания пожала плечами — на лице её промелькнуло такое выражение, точно она хотела услышать нечто более важное. Или ему лишь показалось. Рейстлин вздохнул, глядя на безбрежное голубое небо. Он не дал ей уйти с жрицами, но теперь… «У меня нет причин её удерживать». Прикрыл глаза: на самом деле, он не знал — что лучше. Рядом с Крисанией было спокойно так, как ни с кем раньше. Но вместе с тем… Рейстлину хотелось касаться её. Обнимать. Вжать в себя. Захватить поцелуем нежные губы. Взять то, на что он — в своём отвратительном уродстве — не имел никакого права. «Нужно… прекратить это. Крисания хочет стать жрицей, а я… я хочу одиночества. Да, одиночества. У меня есть башня. Надо только обустроить её и наконец приступить к магическим изысканиям, посвятить себя чему-то важному… изготовить посох. Избавиться от наваждения. Всё плоть… дурацкая плоть. Настоящих чувств у меня к ней, конечно, нет. Откуда бы им взяться? Тогда со жрицами я просто хотел помочь Крисании. Возможно, позволил себе небольшую слабость…» И Рейстлин сказал, едва шевеля губами, точно полностью уходя в холодную воду — под лёд, в бездну: — Я перенесу тебя в храм, так будет удобнее. Крисания ответила тихо: — Хорошо. Она не смотрела на него — тоже упёрлась взглядом в небесный купол. Наверное, думала о том, как будет счастлива, когда сможет снова готовиться к жреческой жизни. «Она проявила ко мне доброту… обычную, как ко всем. По-настоящему я не нужен ей», — думал Рейстлин убеждённо. И, сам того не замечая, щёлкал пальцами, пытаясь сформулировать не поддававшееся, точно чужое: «И она мне не…». Больно.

***

Перемещение назначили на следующий день. Сначала речь шла про утро, но Рейстлин напомнил Крисании, что стоит зайти к Марте — та давно зазывала девушку в гости. А потом ещё деревенские ребятишки, многих из которых выходила Крисания, окружили, её стали забрасывать вопросами, упросили поиграть с ними… Рейстлин сидел на массивном бревне и смотрел, как легко Крисания бежит по зелёному лугу, как одна девочка протягивает ей цветок, кричит громко: «Ты очень красивая!». И слова эти проходят по телу Маджере мукой. Ведь Крисания и правда… — Вот ты где, — раздался сзади голос Карамона. И через секунду брат уже сидел рядом, поглядывал на Рейстлина задумчиво. Ни следа болезни не осталось на лице и теле Карамона — он по-прежнему был могучим воином, на которого заглядывались женщины всех возрастов. «Вдруг Крисания… Я ведь был в забытьи несколько дней, а они проводили время вместе… И потом Карамон, чтобы скрыть содеянное, выдумал эту чушь, будто она спала на моей кровати». Подозрение заставило сжать правую руку в кулак, вонзить ногти в собственную кожу до боли. «Но она хочет вернуться в храм. Или… бежит от непозволенных будущей жрице чувств? От уже свершившегося греха?» Рейстлина замутило, он отвернулся от Крисании, которая прямо сейчас, сев на траву с истинным изяществом, вплетала белые цветы в тёмные волосы девчушки. Другие девочки стояли рядом — видимо, ждали своей очереди. Руки у Крисании до сих пор нежные — пальцы один к одному, точно созданные, чтобы носить дорогие кольца, не касаться ничего грязного, непотребного. «Если бы она и дотронулась до меня как до мужчины, то сделала бы это лишь из жалости, точно милостыню подала… Разве может быть иначе?» — Вижу, ты не спешишь переместить её в храм, — заметил Карамон, указывая рукой на небосвод. Близилась пора заката — им и правда пора было исполнить задуманное. «Я бы ещё утром её перенёс, просто… нельзя ведь было не сказать про Марту». — Скоро, — отрезал Рейстлин, а потом, не сдержавшись, спросил язвительно. — Что, уже надоела? Карамон нахмурился: — Ты про что? — Сам знаешь, — буркнул Рейстлин, припоминая, как тепло Крисания улыбнулась Карамону сегодня, когда они завтракали втроём. Она даже молока ему налила… а весь раньше всегда делала это только для Рейстлина. — Не знаю, — ответил Карамон ему в тон. — Но вижу, в мыслях у тебя — недоброе. Брат сорвал травинку у ног, согнул её пополам. Затем снова заговорил: — Если ты думаешь, что я стал бы… ну там чего ты себе представил, то ты… идиот. Умный, но идиот. — Эй! — возмутился Рейстлин, не ожидавший словесного нападения. — Кто бы говорил… Карамон усмехнулся — совсем как Рейстлин обычно, — примирительно поднял руку: — Успокойся, Рейст. Ты же знаешь, я никогда не гнался за званием умника, — он помедлил, прежде чем произнести. — Но вообще я что хотел сказать: я тобой горжусь. Ты спас стольких людей… И меня выходил. Спасибо. «Придумал тоже. Сначала оскорбил, а теперь вдруг благодарит, хотя все прошедшие дни молчал… Кто так вообще делает?!» Нахлынуло тяжёлое, мутное чувство последних дней: Рейстлин точно оказался на перекрёстке и не знал, куда свернуть, что сказать… он не привык быть столь растерянным, пугающе уязвимым. И звук смеха Крисании, звучавший поблизости, совсем не помогал выйти из этого лабиринта. «Надо было позволить тем жрицам забрать её. Почему я тогда так поступил? Почему сейчас… я не хочу, чтобы это мгновение заканчивалось? Как жалко. Глупо». — Скажи ей, Рейст, — вдруг произнёс Карамон громче, чем требовалось, хлопнул Рейстлина по плечу, видимо, пытаясь поддержать. — Не понимаю, о чём ты. Карамон не обозвал его «идиотом» вновь, но на лице воина явно читалось именно это слово. Рейстлин промолчал, снова посмотрел на поляну, где уже девочки сообща вплетали в волосы Крисании цветы, торопились, толкали друг друга, кажется, дёргали её за пряди… «Ей ведь больно! А она… улыбается, не сердится на них». Рейстлин тяжело сглотнул. Довольно. Ей и правда пора в храм. …прощание затянулось. Рейстлин едва не цокал языком от нетерпения, глядя на то, как Крисания обнимает то одного ребёнка, то другого, как Карамон вдруг сгребает её в объятия — это было особенно мучительно, и брат ещё так смотрел на мага из-за её плеча… Некоторые деревенские тоже пришли попрощаться — в основном женщины. Называли её «милой», говорили: «Хорошая из тебя выйдет жрица», спрашивали: «Может, возглавишь потом наш храм?». И Рейстлину хотелось каждой из них заткнуть рот чарами. Раскудахтались! Наконец Крисания, кивнув всем, вырвавшись из кольца рук, шагнула к нему. — Ну как, всех обняла? — спросил Рейстлин язвительно. Секунду назад он обещал себе проявить ледяную сдержанность и тут же не справился. Проклятье! Крисания ужасно на него влияла. Тем более когда стояла так близко и пахла чем-то свежим, с лёгкой нотой сладости… Она покачала головой — серо-голубые глаза наполнились грустью: — Нет. Не всех. А затем на её лице отразилась такая решимость, точно она собиралась в одиночку отправиться на битву с драконом. Крисания сказала громко, обращаясь к людям на поляне: — Сейчас Рейстлин перенесёт меня к храму… но я хочу от лица всех нас поблагодарить его. Он ухаживал за больными, создавал зелье, не жалел себя, пока и его не подкосила хворь. Без него… болезнь унесла бы куда больше жизней, не ушла бы. Вы… сейчас много хвалили меня, и мне приятно… но по-настоящему благодарить надо Рейстлина. «Зачем она… сговорились они что ли с Карамоном? Он вот тоже благодарил, но это… при всех!» Деревенские притихли. Некоторые из них ранее уже говорили Рейстлину «спасибо», но в основном хвалить предпочитали Крисанию, Марту или Карамона. Рейстлин сознавал, что пугает их мерзким лицом, магией, мантией цвета крови… Но вот одна женщина — с нежными чертами лица и маленьким сыном на руках — сказала: — Да, вы правы, госпожа. Господин лекарь очень старался. Если бы не его чары, то мой Эрик… — её карие глаза увлажнились, но она добавила твердо. — Мы все это знаем. Её поддержала старушка рядом: — Да, милок моего внука с того света вернул своим снадобьем, хоть оно и похоже на жижу болотную! Но что мы можем в магиях этих смыслить… Учёный человек-то. И дальше все заговорили хором, а потом Рейстлин почувствовал, как его руку сжимает маленькая ладошка — малышка, называвшая Крисанию красивой, теперь улыбалась ему. — Ты спас братика, я знаю, — потом спросила тихо, явно стесняясь. — Можно… потрогать мантию? Рейстлин с трудом кивнул — смущение поглотило его. И тут же — злость на себя. Ну что за сентиментальная глупость — растаять из-за слов деревенских простаков… Крисания, видимо, поняла его чувства, сказала: — Теперь нам действительно пора. Рейстлин качнул головой, пытаясь сосредоточиться на заклинании. Он сказал Крисании в волосы, чтобы слышала только она: — Тебе придётся обнять меня для перемещения. Она вдруг улыбнулась: — Я и без того… собиралась. И прижалась к нему крепко-крепко — на виду у всех. Рейстлин и сам обнял её настолько сильно, насколько мог: она будто была создана для его рук, для того, чтобы он мог укрыть её в своём теле, спрятать от любопытных глаз. Маджере прочитал заклинание, и магия перемещения захватила их, оторвала от поляны, понесла прочь… Приземление было резким, внезапным. «Моя вина», — подумал Рейстлин, нельзя столько всего чувствовать, когда колдуешь. Магия не терпит соперничества. И вот теперь он, подкошенный коварной чародейской силой, лежал на поляне — кажется, под каким-то деревом. И… что взволновало Маджере куда больше прочего: Крисания приземлилась сверху, вжалась в него грудью. Её тепло, её приятная телесность мгновенно направили мысли не в то русло. Сам не понимая, что творит Рейстлин обвил Крисанию руками, ещё крепче вжал в себя. Она слегка заелозила, касаясь его… везде, губами, вжимаясь в его шею. «Она… она… не может быть!» В горле пересохло. Если он сейчас задумается. Если… Но Крисания, уже отдавшаяся моменту, снова слегка коснулась губами его шеи… и даже чуть задела кожу языком. Нет. Не мог он думать. Не сейчас. Рейстлин склонил голову так, чтобы губами прижаться к её губам — она не отодвинулась, не возмутилась. Поцелуй соединил их, заменил слова, мысли, былые цели. Терзая и лаская её губы, гладя её по животу, по аккуратной, манящей груди, пока закрытой платьем, Рейстлин перевернулся, и Крисания оказалась под ним. Она слабо охнула, но лишь вжалась в него сильнее. Одежда по-прежнему разделяла их тела, но Крисания не могла не чувствовать, как он возбуждён, как сильно хочет… «Она, наверное, и не знает, к чему всё идёт… — вдруг осознал Маджере, выныривая из сладкого дурмана. — Я не должен. Нельзя». И не сумев сдержать стон разочарования, Рейстлин прикрыл глаза и с усилием отстранился. Она чиста, невинна, она будущая жрица. Он сошёл с ума, раз решил наброситься на неё под деревом, раз вообще подумал, что она хочет… — Рейстлин… — сказала Крисания, приподнимаясь вслед за ним, касаясь его руки. Встретиться с ней взглядом он не смел. Теперь они сидели рядом на траве, примятой их телами. Крисания погладила его пальцы. «Значит, не сердится, но… и ведь она поцеловала меня в шею первой! Однако…» — Ты собиралась вернуться в храм, — сказал он, всё ещё возбуждённый, окружённый её запахом, захваченный нежностью её кожи. И губы… Рейстлин знал теперь, каково это целовать Крисанию, чувствовать, как она целует его в ответ. «А теперь… я обязан забыть?» Бросил на неё короткий взгляд — длинные чёрные волосы слегка растрепались, щёки зажглись румянцем. Крисания вся состояла из красок. Из жизни. Как она может уйти в храм? «Зачем я твержу ей про этот дурацкий храм. Когда я прогнал тех жриц… вот это было правильно. Но сказать ей прямо…» Девушка спросила, не глядя на него: — А ты хочешь, чтобы я туда вернулась? Он хмыкнул: — Ты знаешь теперь, чего я хочу. Молчание, густое, полное шелеста травы, которую тревожил ветер, голосов далёких невидимых тут птиц. А потом — вопрос, прозвучавший едва слышно, но всё равно оглушивший Маджере. — Хочешь… стать моим мужем? Заготовленные слова — попытки то ли остановить её, то ли удержать, отголоски извинений, колкости — рассыпались. Испарились. Рейстлин переспросил недоумённо, подозревая, что ослышался: — Мужем? Крисания, кажется, покраснела ещё больше. Он почти не смотрел на неё… не мог. — Ну… то, что сейчас… было… это же для мужа с женой. Я всего не знаю, но догадываюсь. Муж. Жена. Родители. Семья. Слова из его детства. Из другой жизни. Рейстлин попытался сказать что-то и оборвал себя на первом же слоге, потому что Крисания смотрела пытливо, с надеждой — так, точно он решал её судьбу. «Она княжна… конечно, она и мысли не допускает о том, что можно… без брака. Она же не деревенщина. И почему я не подумал… Как глупо. Разве она способна всерьёз хотеть меня? Стать моей… госпожой Маджере… Безумие. Что за муж из меня? Почему я вообще размышляю об этом?» Молчание затянулось. Крисания отвернулась, потом встала, поправила платье и сказала, напрасно пытаясь скрыть боль за холодностью: — Прости, Рейстлин. Я ошиблась.

***

«Ну куда она одна?!» — выругался про себя Рейстлин. «Жениться?! Вот же выдумала. Может… это из жалости? Решила превратиться в мою сиделку до конца жизни?» Рассуждать, прийти хоть к какому-то выводу было сложно — к тому же Крисания смело шла вперёд (куда она вообще направляется? Она уверена, что храм в той стороне?), а ночь наступала, тепло летнего дня таяло. Рейстлин почти бежал за Крисанией, и расплатой, конечно, стал кашель. Зато пока мерзкие звуки вырывались изо рта, а сердце сжималось от боли, весь жар в крови окончательно потух. — Тебе нужна помощь? — послышалось рядом. Значит, он всё же добежал до Крисании. Или она вернулась, услышав его кашель. «Пожалела… Я ведь говорил — всё из жалости к моему уродству». Ответил: — Не надо. Надеялся, что прозвучало это холодно и достойно, а не с отчаянием, переполнявшим его при мысли о жертвенности Крисании. «Ей понравилось быть милосердной спасительницей недужных, и она решила… Хотя замужество для такого — всё же слишком. И там под деревом…» Пока Рейстлин боролся с собой и с кашлем, Крисания сплела ладони в замок, глянула на него исподлобья: — Не ходи за мной, Рейстлин. Попрощаемся здесь. Говорит так строго, будто она старшая. Попытался нащупать зелье от кашля в потайном кармане мантии, а наткнулся на… что-то тканевое маленькое. Платок? Её платок… Прохрипел: — Думаешь, я отпущу тебя одну бродить по ночи? Ты хоть уверена, что эта дорога приведёт тебя к храму? Крисания пожала плечами, затем сказала всё так же холодно: — Небесный Отец укажет мне путь. А ты… иди своей дорогой. Она прогоняла его?! Да он же хотел позаботиться о ней, беспокоился… То есть… очевидно же, что её вопрос о замужестве был слишком внезапным… да и вообще нелепая блажь, сумасшествие, а не вопрос. «Нельзя обижаться на моё молчание. И учитывая, что я теперь понимаю её мотивы, обижаться стоило бы мне». Рейстлин всё-таки нашёл зелье от кашля, сделал пару глотков — холодная жидкость неприятно ощущалась в горле. Затем Маджере взмахнул рукой, с пальцев посыпались тусклые зелёные искры — магия по-прежнему не желала слушаться. Для алого колдовства нужно пребывать в спокойствии, хотя бы относительном. Магия равновесия не терпит смятения души, тем более столь сильного. Крисания хоть и заявила, что уходит, пока стояла рядом и наблюдала за его манипуляциями. Впрочем, кое-что магия Маджере всё же подсказала. — Твой храм далеко, Крисания. Впереди — деревня, а потом ещё идти и идти. Она замерла, а затем вдруг ахнула, лицо её исказилось ужасным подозрением: — Ты… ты что же специально перенёс меня сюда? Ты хотел лишь… — она выдохнула слабо. — Нет. Не могу поверить… «Она решила, будто я подстроил это?! Перенёс её в лес, чтобы взять силой?!» Её глаза легко выдавали ответ — Крисания, сама же и обвинившая его, не хотела верить в то, что он способен на подобное. В её взгляде читалось: «Пожалуйста, скажи, что я ошиблась». И Рейстлин, захваченный немой отчаянной просьбой, подошёл ближе, положил ладони ей на плечи, сказал искренне: — Ты знаешь, что я бы никогда так не поступил. — Знаю. В её голосе прозвучали облегчение, усталость… и что-то ещё. Надежда? Рейстлин не понимал. Он убрал ладони с её плеч, отступил на шаг. Если продлить это мгновение, то он не выдержит, вновь поцелует её и тогда… «По-настоящему она не хочет стать моей. Никто бы не захотел. С Крисанией я постоянно ошибаюсь, но теперь… поступлю правильно. Мы расстанемся навсегда». Рейстлин сжал губы в прямую линию, клянясь мысленно, что больше ни одна девушка не подойдёт к нему так близко, даже если она будет столь же добра, умна и красива… «Столь же… смешно. Словно есть ещё на свете такие». — Пойдём в деревню, — сказал Рейстлин. — Снимем комнаты, за ночь я успокоюсь, магия снова будет слушаться меня… и я перенесу тебя в храм, как обещал. Крисания ничего не ответила, но, помедлив, всё-таки пошла за ним.

***

«Жива ли я ещё?» — думала Крисания, пока они в молчании шли до деревни, пока Рейстлин договаривался насчёт ужина и комнаты. По-хорошему стоило снять две комнаты, они оба это знали, однако не исправили трактирщика, который сказал: «Супружники, значит? Есть спальня наверху». «Странно, что Рейстлин промолчал. Ему должно быть неприятно, что кто-то принял нас за женатую пару». Ощущая недоумение, усталость и — хуже всего — жгучий, не исчезающий стыд, — Крисания прошла за Рейстлином на второй этаж, дождалась, когда он откроет дверь просто обставленной комнаты: большая кровать, стул, маленький стол и несколько полок на стене. Крисания присела на стул, потому что ноги держали плохо. Потому что над ней висел придавливающий вниз, роковой вопрос: «А если бы Рейстлин и правда заговорил о браке, то я бы согласилась? Оставила бы храм и стала его женой пред богами и людьми?» Страшнее всего было то, что в глубине души Крисания уже дала ответ. Иначе не коснулась бы языком его шеи в безумном желании попробовать его запах. Не стала бы отвечать на его поцелуи. Иначе не пошла бы за ним сейчас. «Паладайн позволил мне испытать это чувство — полюбить Рейстлина… Небесный Отец отпустил бы меня к нему для честной жизни… К тому же я бы помогала людям. Возможно, вместе с Рейстлином… Но не стоит мечтать об этом. Рейстлину я не нужна. Он… после перемещения, видимо, поддался моменту, хотел только позабавиться и отправить меня в храм». И вот сейчас Маджере, спустившийся вниз за ужином и принёсший поднос с едой в комнату, смотрел на Крисанию так, будто это она его унизила и отвергла. Поставив свою ношу на стол, он сказал: — Поешь, тебе нужно. «Что, теперь будет играть в заботу?» — Не хочу. — Крисания… — Не говори со мной. И — к разочарованию Крисании — Рейстлин исполнил её просьбу. …К ужину никто из них так и не притронулся. Не раздеваясь, Крисания легла в постель, Рейстлин задул свечи и, кажется, сел на стул. — Так и собираешься всю ночь провести сидя? — поинтересовалась она чуть погодя. — Вы запретили мне говорить, княжна, — отозвался Рейстлин, не скрывая злобы. Крисания не видела его лица, но так ясно представляла кривую ухмылку на тонких губах… тех самых, которые подарили ей первый в жизни — и последний — поцелуй. Как вынести это! Целая ночь в одной комнате с ним, а потом… Она резко поднялась на кровати, ощущая, как злые, отчаянные слёзы бегут по щекам. Крисанию трясло. «Этот его тон! Такая обида! Как он может…» — Тебе нравится делать мне больно, да? — спросила Крисания, касаясь ногами пола, ступая к нему. Рейстлин упрямо молчал, разрывая её несчастное сердце. — Ты… ты просто… о, зачем я вообще пытаюсь… ты ведь уже всё сказал мне! Истерический смешок сорвался с её губ. Крисания всплеснула руками, ощущая себя расколотой, уничтоженной, мёртвой. На краткий миг сегодня ей показалось: счастье возможно. Она поверила: он тоже ощущает это сладкое и тёплое, разлитое между ними, необходимое… Но чувствовала лишь она, а он… Унизил. Указал на её место. И изображает из себя… — Это я делаю тебе больно? Я? — вдруг послышался надсадный, сиплый голос Рейстлина. Точно он физически не мог говорить громче. Точно каждое слово разрывало его гортань. Он выдохнул: — Ты… ты знаешь, как я… желаю тебя и… — ещё тише, отчаяннее. — Мучаешь своей жалостью. «Мучаю жалостью? О чём он?» Крисания взглянула на Рейстлина с сомнением — при виде его страданий она уже не могла злиться настолько сильно, как пару секунд назад. Седые пряди падали на лицо Рейстлина — его красота сейчас была особенно печальной, горькой. Крисания подошла близко-близко, провела кончиками пальцев по его щеке: — Какая жалость? Я тебя не понимаю. Рейстлин упрямо молчал. Крисания повторила: — Я правда не понимаю, что ты имеешь в виду. Объясни. Молчание. — Рейстлин… «Почему я его упрашиваю? Это он сначала поцеловал, а потом оттолкнул… Больше не стану спрашивать». Вдруг Рейстлин, в котором разгоралась неведомая ей внутренняя борьба, вскочил, заставив её отступить на полшага, выпалил: — Да что тебе объяснить?! Ты разве не видишь это! — он указал пальцем на своё лицо, сейчас будто смятое гневом и страданием. — Такая мерзость… если бы ещё… до испытания… год назад я выглядел не настолько плохо. Но теперь… Он наступал на неё пока говорил, прижал к стене и выкрикнул в лицо: — Мне не нужны твои подачки! Рейстлин был в ярости — впервые за время их знакомства. Но Крисания не ощущала страха — сегодня она на мгновение усомнилась в нём, допустила мысль, что он мог бы быть настолько коварен, чтобы перенести её на поляну и воспользоваться её чувствами… В ней говорили уязвлённая гордость, отвергнутая любовь. Крисания почти сразу поняла: Рейстлин действовал без умысла. И правда хотел непозволительного — супружеской близости до брака, — но не вёл Крисанию к тому специально. А сейчас… «Ему больно. Он причинил мне боль, но сам страдает… и твердит о жалости, о подачках. Он… не верит, что я…» Рейстлин возвышался над ней — мучительно прекрасный, необходимый… И Крисания, встав на цыпочки, сказала тихо, но твёрдо, почти вкладывая своё признание ему в рот: — Послушай, Рейстлин… я сегодня впервые целовалась с тем, кого… кто мне дороже всех, кого… я бы хотела звать мужем и держаться за его руку при всех, и массировать ему виски по вечерам, как мама делает для отца, и… узнать, каково это… то ночное… я тоже хотела с ним. Но… Крисания устала стоять на цыпочках, шепнула уже Рейстлину в грудь: — Он отверг меня. Он… наверное, ему вообще было всё равно там на поляне — я или другая… — Нет! Как ты… — произнёс он порывисто, с необычной для него тонкой нотой. Склонился к ней. Рейстлин, кажется, больше не злился, на его лице, сейчас столь юном, отражалась растерянность. — Крисания, ты… — Мне очень больно. Он прижал её к себе, сказал: — Я не хочу, чтобы тебе было больно. Крисания попыталась высвободиться, покачала головой: — Хорошо, конечно… Но не заставишь же ты себя. Прости… я… и сама не знаю, что говорю, просто… не можешь ты думать, будто это жалость, будто я… не люблю твоё лицо. «Несуразица. Я устала, надо спать». Но Рейстлин не отпустил Крисанию, спросил задумчиво, поглаживая её по голове: — И ты правда… хочешь стать моей… женой? Вместо ответа Крисания обняла его, подумала: «Ещё немного… и он отпустит меня. И всё закончится». — Крисания, но ты ведь знаешь, кто я, — сказал он со странной робостью в голосе. — Ты красивая, чистая, ты хотела стать жрицей, а я… — Ты спас деревню. Он мгновенно напрягся: — Видишь меня героем? — Нет. Ты… — она вздохнула, черпая силы в его близости. — Ты разный… сложный. Он кивнул — кажется, остался доволен ответом. Затем произнёс, продолжая гладить Крисанию то по голове, то по плечам: — Крисания, во время испытания в башне… я боролся с демонами, мне не хватало алых сил, и я услышал зов Тёмной богини. Она… предложила помочь. Я взял немного, но она отметила меня. Я… вижу смерть, Крисания, постоянно. Такхизис ждёт, когда я сменю мантию на чёрную. Он слегка отстранился, огладил щёки Крисании, коснулся её губ пальцем, точно желал приоткрыть их, точно хотел… — Ты можешь выбрать другой путь, не поддаваться ей. — Поддаться всегда проще. Он нагнулся, уткнувшись лбом в её лоб. Глаза плотно закрыты, руки теперь — на её спине, талии. Слова сами полились с губ Крисании: — Знаешь, Рейстлин, мой отец хотел, чтобы я удачно вышла замуж… Но мать всегда поддерживала моё желание служить. Я… попросила их отдать меня в небольшой храм, чтобы ко мне не было особого отношения. Но я прогадала. Целый год я… переписывала жития святых и читала молитвы. Я… лишь существовала там. — Твоя правда куда чище моей, — заметил он, затем вновь огладил её губы пальцем. Его лоб разбили тени морщин — что-то ломалось в нём и склеивалось, рождалось и умирало, а Крисания могла лишь смутно догадываться о причине его мук. Ей казалось: она понимает… Но так страшно вновь поверить в возможность счастья, а затем разочароваться. «Рейстлин… о чём ты думаешь, Рейстлин?» Прошла вечность, прежде чем Рейстлин прижался к Крисании всем телом, издал странный звук — то ли стон страдания, то ли возглас радости. — Рейстлин… — выдохнула она. И потом послышалось быстрое, из сердца вырванное: — Не уходи в храм. — Ты… Он обнимал её, шептал разгорячённо, искренне, одновременно сдаваясь и побеждая: — Я… хочу… руки, виски… всё, что ты сказала… Если ты правда… — Да. И Рейстлин снова прижал Крисанию к стене.

***

Чувствовал ли он себя когда-нибудь настолько живым? Настолько сильным? Крисания смотрела на него как… Мама на отца. Тика на Карамона. И Рейстлин не мог ей не поверить. И Рейстлин не мог её отпустить. Признавшись Крисании во всём, вжимая её в стену, покрывая поцелуями её губы, щёки, шею, он ощущал себя настоящим мужчиной — кем-то, способным овладеть женщиной быстро, страстно, в необычной, виденной только в сокровенных книжках позе. Вот только… «А как там вообще было? Женщина задирала ногу? Или…» Маджере нахмурился — словно через трещину начала утекать уверенность, рождённая моментом и сладостным пониманием: он опытнее Крисании. Всего на один раз, однако… «И она ведь теперь знает о моих чувствах, знает, что я готов… наверное, готов к будущему. И, кажется, тоже желает… даже если не понимает деталей. Я… смогу научить её?» — Пойдём на кровать. Она кивнула, Рейстлин шагнул к постели первым. Лёг, увлекая девушку за собой, невольно потираясь о её бедро закаменевшим членом, натянувшим ткань штанов. Крисания лежала близко-близко, но не спешила целовать Рейстлина. Вместо этого она потянулась к его волосам, выбившимся из небрежно заплетённого хвоста, с нежностью коснулась прядей. К разочарованию Маджере, Крисания явно отвлеклась от того занятия, вокруг которого были сосредоточены его мысли... или скорее остатки мыслей. Она произнесла задумчиво, нежно: — Поверить не могу… — потом, видимо, заметила, как он возбуждён, и слегка покраснев, сказала. — О… это ведь, значит, что ты… тебе сильно надо прямо сейчас? Вообще-то Рейстлин действительно чувствовал, что ещё немного — лёгкое касание, самая простая ласка, — и он изольётся прямо в исподнее, безнадёжно опозорившись перед Крисанией. «Но она так сказала об этом…» — Ты… совсем ничего не хочешь? — спросил он напряжённым, подрагивающим голосом. Стало противно от просительной, неуверенной интонации. «А ведь пару секунд назад столько мнил о себе… Глупец». Остервенело укусил себя за внутреннюю сторону щеки, чтобы боль отрезвила, позволила мыслить разумно, отвлечься от… Крисания призналась: — Я… целоваться и обниматься очень приятно, но… Она вздохнула, в её серо-голубых глазах появилось то выражение решимости, которое Рейстлин уже знал. Продолжая терзать внутреннюю сторону щеки зубами, он подумал: «Сейчас она скажет, что хочет. Подумает: "Раз он смог признаться, то я должна…" или как-то так. Соврёт ради меня… Нет. Не позволю». И он произнёс, опережая её: — Мы не станем. Это… необязательно. — Но… Рейстлин перестал причинять себе боль, поцеловал Крисанию в лоб и сказал нежно, вдруг осознавая, что с Крисанией и правда можно говорить так — без колкости, сердцем: — Я подожду… милая. Обращение было смелостью, риском, будто заклинанием, опробованным впервые, помогавшим принять новый путь — Крисания, приободрённая его решением, расцвела от этого слова, и Рейстлин понял: он правильно поступил. Потом, чувствуя, что возбуждение просто так не пройдёт, попросил смущённо: — Только сейчас ты… не могла бы закрыть глаза или отвернуться. Или… я уйду в угол комнаты… Крисания взглянула на него удивлённо: — Зачем? — Ну… просто закрой глаза. Она и правда заслонила лицо ладонями. Рейстлин же быстро, приспустил штаны с исподним — член налился кровью, головка истекала смазкой. Маджере обхватил ствол, как делал это в те моменты, когда тело — болезненное, но пока ещё молодое, изредка берущее своё — требовало разрядки. Но тут... — Рейстлин? Он поднял глаза и встретился взглядом с Крисанией — та не отвела ладони от лица, но подглядывала сквозь пальцы. — Крисания! Я же сказал… Ну вот как отстаивать свою правоту со спущенными штанами… Собирался сказать, что она не должна была, что он разочарован. Но Крисания спросила заинтересованно: — А можно… мне коснуться? — Но ты ведь… «Хотела только поцелуев», — намеревался сказать он, но пытка слишком затянулась. Рейстлин кивнул, почти не соображая. Она желает… коснуться. Пальцами. Его. Как отказаться от этого? Зачем? Её ладонь на его члене оказалась тёплой, нежной. — Крисания… — Приятно… — пробормотала она, с улыбкой одновременно смущённо и шаловливой. Рейстлин никогда раньше не видел её такой. Крисания, движимая любопытством, подцепила пальцем каплю смазки, растёрла по стволу. Это было… слишком. — Ещё, — выдохнул Рейстлин, откидывая голову назад, закрывая глаза. Она успела двинуть рукой только пару раз — Рейстлина прошило удовольствием столь сильным и властным, что мир исчез, поплыл перед закрытыми глазами яркими пятнами. Напряжение покидало тело вместе с семенем — и это было хорошо, желанно, естественно. Он склонился вперёд, опираясь на Крисанию, ощущая её запах… — Осторожно, — предупредила она тихо. — А то запачкаешься. Эти слова заставили Рейстлина раскрыть глаза, кинуть на Крисанию рассеянный взгляд… Он покраснел, осознав, что его семя залило её руку, попало на одеяло… — Прости… я… Крисания коснулась его щеки чистой рукой, сказала нежно: — Милый… — оба робко улыбнулись её попытке вернуть нежное обращение, сделать его общим. — Всё хорошо. Я просто предупредила. Я ведь сама… проявила нескромность. Ты… не злишься? Мне вдруг стало так любопытно… — Вовсе не злюсь, — он запнулся, произнёс, чтобы она знала. — Ты… сделала… хорошо. «Кто-нибудь поопытнее, покрепче меня смог бы продержаться куда дольше, дать ей время для изучения… А я…» Рейстлин вздохнул, борясь со стыдом за своё тело. Крисания вдруг ласково улыбнулась ему: — Я рада, Рейстлин. И стало… немного легче. Она рада, значит, он не такой уж и неудачник. «Возможно, если мы… уделим время… то я буду лучше…» Когда она вытерла руку тряпицей, а Рейстлин надел исподнее и штаны, они снова легли рядом. Сначала просто молчали, гладили друг друга по плечам, щекам, волосам, переговаривались шёпотом обо всём и ни о чём. Умиротворённые, поглощённые друг другом. И слияние душ постепенно переросло в поцелуи — глубокие, медленные, чувственные… Не сразу, но Рейстлин заметил: дыхание Крисании стало сбиваться, она сводила ноги вместе. «Это мои ласки на неё влияют?» И захотелось испытать себя: вдруг он сможет доставить ей удовольствие, не переходя ту черту, которую они пока провели? «Вроде была одна иллюстрация… с пальцами». С Крисанией ему хотелось пробовать всё. И кажется, ей с ним — тоже. Разве так бывает на свете?

***

Заказав завтрак у трактирщика, Маджере вышел на улицу. Он собирался побыть в одиночестве, прежде чем возвращаться к Крисании. «К моей невесте?» Уложить это в голове было сложно. Но вчера вечером, когда она так холодно приказала ему не разговаривать с ней, ему показалось: он потерял её навсегда. И боль проросла в сердце, заполнила всё тело. А потом… «Милая». «Милый». И то, что она сделала для него. И то, как он попытался ей ответить... И ещё: «А мы уже спали рядом, знаешь?» «Кхм… Я думал, Карамон всё выдумал. Значит, ты воспользовалась моей беспомощностью...» Неужели и правда всё это случилось с ним? Рейстлин вздохнул, пытаясь сосредоточиться на практической стороне дела. Крисании нужно уйти из храма, объясниться с родителями — «Они… все они не должны её переубедить. Я… не позволю», — ему же необходимо расчистить башню, чтобы можно было привести туда её. Жену. И организовать церемонию, конечно… Крисания наверняка захочет пройти ритуал у жреца Паладайна. Для алого мага это вроде возможно. Только чёрным чародеям белые жрецы отказывают в брачной церемонии. «На церемонию пригласим немного гостей — совсем без них Крисании, наверное, не понравится. И… ей нужно платье… какое она захочет?» Рейстлин вздрогнул, почувствовав прикосновение ко спине. Обернулся — Крисания стояла рядом, завернутая в его алую мантию, которую он не стал набрасывать с утра поверх рубашки и штанов. Крисании мантия, конечно, была длинновата: волочилась по земле. «Но как же ей идёт алый цвет... И волосы не стала собирать. Знает ли она, как красива сейчас? Не жалеет ли о том, что решила быть моей?» — Неплохо смотришься, — заметил Маджере с полуулыбкой, пытаясь прогнать собственные страхи. — Собираешься стать алой чародейкой? Крисания покачала головой и серьёзно ответила: — Нет. Я… если серьёзно… мне кажется, я могла бы стать лекарем. — Ожидаемо, — произнёс Рейстлин. — Если приложишь усилия, у тебя всё получится. Он нахмурился, чуть отступая и обнимая Крисанию со спины: — Надеюсь, ты не воображаешь, будто я превращусь в целителя, который спешит на помощь страждущим, где бы ни случилась хворь или что-то ещё… Она, наверное, улыбнулась. Рейстлин не видел её лица, однако догадался по голосу. — Нет… Но я собираюсь стать именно таким целителем. Я уверена, что Паладайн одобрит моё намерение. — Возможно, — проворчал Маджере ей в волосы. — Но твой… будущий муж недоволен. Пришлось набрать в лёгкие побольше воздуха, чтобы сказать это «будущий муж», однако… прозвучало неплохо. Ведь так Крисания станет его — до конца дней, по обряду. «Но нужно будет разработать для неё защитные амулеты… что-нибудь очень действенное от любой хвори… от беды… сложно». Чувствуя, что он в своём праве, Рейстлин легко поцеловал ушко Крисании, уткнулся носом в её волосы. Безумием было соглашаться на этот брак, удерживать её рядом… но ещё хуже — отпустить. — Я так волнуюсь, — сказала Крисания тихо. — Всё думаю, что скажут в храме… может, они искали меня? Я ведь говорила из-за… родительских пожертвований меня там очень берегли. Рейстлин вдруг вспомнил жриц, которых подчинил магией. Он обещал себе, что Крисания никогда об этом не узнает. Но лгать ей — доверившейся ему, искренней, готовой провести с ним жизнь… «Как лучше? То есть… как следует поступать… с невестой? Промолчать? Но… если она догадается, ведь в храме знают, куда уходили жрицы…» Рейстлин быстро облизал враз пересохшие губы и сказал: — Знаешь… там, наверное, уже готов наш завтрак. Поедим с тобой и… «Правильно ли я поступаю? Промолчать легче. Так хочется промолчать… но вдруг и она… станет скрытничать? Вдруг почувствует что-то?» — Поговорим, — тихо добавил Маджере, не давая себе отступить. Хотя… «Можно сказать, что я хочу обсудить подготовку к церемонии». И балансируя между намерением сказать правду и желанием промолчать, Рейстлин взял Крисанию за руку и вошёл в трактир. Он ещё не представлял, сколько раз за годы их брака ему придётся делать подобный выбор… Он ещё не осознавал в полной мере, как будет счастлив.