Глава 16.

Ферма горела позади него. Карл отошёл всего на пару десятков метров, едва скрывшись за первыми деревьями у кромки леса. Он не мог идти дальше — ноги стали ватными, и он прислонился спиной к старому дубу, чувствуя, как кора впивается в кожу через рубашку. Позади пахло гарью и дымом — сладковатым, тошнотворным, с примесью чего-то, о чём он не хотел думать. Впереди был тёмный лес, но он не видел его. Он видел только огонь. Оранжевый, жадный, пожирающий дом, который он поджёг. Ходячие шли на свет. Он слышал их — шаркающие шаги, влажное дыхание, стоны. Они тянулись к ферме, как мотыльки к пламени, и проходили мимо него, не замечая. Он стоял, прижавшись к дереву, и смотрел, как они идут. Как заполняют двор. Как исчезают в дыму. Ирония была почти невыносимой. На этой ферме они ели людей — заманивали, резали, разделывали, подавали на стол с травами и улыбкой. А теперь мертвецы пришли за ними. Те, кого они, наверное, считали просто фоном, просто частью мира, теперь наполняли их дом. Карл смотрел на это и думал о Дэниэле и Эшли. О том, как они улыбались за столом, как держали его за руку во время молитвы. О том, как Эшли сказала, что Бог привёл их к этому дому. Дом, который они больше никогда не покинут. А потом пришло осознание. Не быстрое, не резкое — медленное, ужасающее, как холод, который пробирается под одежду и уже не уходит. Сначала он просто стоял и смотрел на огонь. Потом его взгляд упал на собственную руку, прижатую к дереву. На пальцы, которыми он держал вилку. — Я ел, — прошептал он. И слова повисли в воздухе, густом от дыма. — Я ел. Каждый вечер. Каждый чёртов ужин. Он закрыл глаза, но это не помогло. Он видел стол. Скатерть в цветочек. Тарелки, полные еды. Бонни, которая улыбалась и говорила: «Кушай, Карл, ты слишком худой». И мясо. Нежное. Сочное. С розмарином. С чесноком. С подливой. Он помнил этот вкус. Он всё ещё чувствовал его на языке. Желудок скрутило. Не просто тошнота — что-то глубокое, животное, первобытное сжалось внутри, как будто сердце кто-то сжал в кулак и не отпускал. Он согнулся пополам, и его вырвало. Прямо на землю, на корни дуба, на собственные ботинки. Снова и снова, пока в желудке ничего не осталось, пока он не начал давиться желчью и воздухом. Но даже тогда он не мог остановиться — его тело пыталось исторгнуть то, чего уже не было, пыталось очиститься от того, что нельзя было очистить. — Я ел их, — выдавил он. — Я ел их. Того мужчину. Всех. Я сидел и ел, и мне было вкусно. Мне было вкусно! Он ударил кулаком по дереву. Кора впилась в костяшки, но он не почувствовал боли. Он вообще ничего не чувствовал, кроме этого чудовищного, выворачивающего наизнанку ужаса. Его начало трясти. Не мелкой дрожью — крупной, неконтролируемой, всем телом. Зубы стучали. Пальцы вцепились в кору, и он прижался лбом к дереву, пытаясь удержаться на ногах. Лес вокруг плыл. Дым застилал глаза. Или это были слёзы — он не знал. Он не плакал уже давно, но сейчас что-то горячее текло по щекам, и он не мог это остановить. — Я знал, — прошептал он, и голос сорвался. — Я знал с самого начала. Пристройка. Замок. Мясо. Я видел. Я замечал. Я просто... я просто... Он не мог дышать. Воздух застрял где-то в горле, и он хватал его ртом, но ничего не получалось. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Он сполз по дереву вниз, садясь на землю, и обхватил голову руками. Его всё ещё трясло. Его всё ещё тошнило, хотя внутри уже ничего не было. Он не услышал шагов. Не услышал хрипа. Ходячий подошёл со спины — один из тех, что отбился от стада, привлечённый не столько светом, сколько запахом живого человека. Его пальцы вцепились в плечо Карла, и холодная, мёртвая хватка выдернула его из паники, как удар тока. Карл дёрнулся, развернулся — и увидел лицо. Раздутое, серое, с пустыми глазами. Рот открывался и закрывался, и зубы щёлкали в дюйме от его шеи. Он не думал. У него не было сил думать. Нож был на поясе, но руки дрожали, и он знал, что не сможет ударить — не сейчас, не в этом состоянии. Пистолет. Пистолет был за поясом. Он выхватил его, ткнул стволом в висок ходячему и нажал на спуск. Выстрел разорвал тишину. Ходячий рухнул, и эхо заметалось между деревьями, отражаясь от стволов и улетая в небо. Карл сидел на земле, прижимаясь спиной к дубу, и смотрел на тело. Рука с пистолетом всё ещё дрожала. В ушах звенело. Но паника отступила. Выстрел отрезвил его — грубо, жестоко, но эффективно. Он знал, что сейчас будет. На звук выстрела сбегутся все ходячие в округе. Те, что шли к ферме, развернутся и пойдут сюда. У него было, может, две минуты. Может, меньше. Он заставил себя встать. Ноги держали плохо, но держали. Он вытер лицо рукавом — от слёз, от пота, от грязи, — и сунул пистолет обратно за пояс. Нож проверил на ходу. Рюкзак. Сумка. Винтовка. Всё на месте. Он бросил последний взгляд на ферму — дым всё ещё поднимался, и пламя было видно даже отсюда, — и побежал. Не в лес — вдоль кромки, туда, где деревья редели и где можно было оторваться от погони. Он бежал, и мысли наконец замолчали. Остался только ритм: шаг, вдох, шаг, вдох. И темнота. Первые несколько дней прошли как в тумане. Карл не считал их — просто шёл, останавливался, когда не мог идти, и снова шёл, когда тело начинало слушаться. Он почти не спал — только проваливался в тяжёлое забытьё у корней деревьев, завёрнутый в одеяло, которое всё ещё пахло дымом. Ему снилась Бонни. Её улыбка. Её голос: «Ты хороший мальчик, Карл». Он просыпался от собственного крика и больше не ложился. На третий или четвёртый день он заметил, что горло болит меньше. Трой оставил на его шее тёмные, багровые синяки — отпечатки пальцев, которые расцветали фиолетовым и жёлтым, как гнилые фрукты. Глотать было больно. Говорить — ещё больнее, но он всё равно говорил сам с собой — тихо, шёпотом, чтобы не тревожить связки. Синяки начинали сходить: края желтели, и он знал, что скоро они исчезнут совсем. Однажды утром он наклонился к ручью, чтобы умыться, и увидел своё отражение. Худое лицо, впалые щёки, тёмные круги под глазами. Шея в синяках, как будто его пытались повесить, но неудачно. Волосы спутанные, грязные, прилипшие ко лбу. Он усмехнулся. Это была жалкая усмешка — кривая, невесёлая, — но он усмехнулся. — Ну и рожа, — сказал он своему отражению. — Как будто меня жевала корова и выплюнула. А потом ещё раз жевала. Отражение не ответило. Он и не ждал. Дни потекли один за другим. Он вошёл в ритм, в котором жил до фермы: проснуться, проверить оружие, найти воду, найти еду, найти укрытие, не умереть. Это было просто. Это было успокаивающе. Воду он находил быстро — ручьёв в этой местности было много, и он научился слышать их за сотню метров. Он пил долго, жадно, пока живот не раздувался, а потом сидел на берегу и смотрел, как вода течёт. Однажды он просидел так час — просто смотрел, как солнечный свет играет на перекатах, как маленькие рыбки мелькают у дна. Он не пытался их поймать. Ему просто нравилось смотреть. С едой было сложнее. Он не мог есть мясо. Сама мысль о нём вызывала тошноту, и он знал, что это пройдёт — рано или поздно придётся снова охотиться, — но пока он искал другое. Грибы. Он находил их под старыми пнями, срезал только трубчатые — белые, подберёзовики, моховики, — а пластинчатые обходил стороной. Ягоды. Малина, земляника, черника — он собирал их в ладони и ел прямо так, не отрываясь, пока пальцы не становились липкими и синими. Орехи — он находил лещину, сбивал палкой гроздья и разгрызал скорлупу, морщась от горечи, но это была еда. Коренья — он выкапывал их ножом, отряхивал от земли и жевал, и они были жёсткими, волокнистыми, почти безвкусными, но желудок переставал урчать. Консервы — однажды ему повезло: он нашёл заброшенный лагерь, а в нём — банку фасоли. Она была ржавой, но целой. Он открыл её ножом и съел, сидя на поваленном дереве, и это был самый вкусный ужин за долгое время. Он видел оленя. Тот стоял на поляне — молодой, с ещё мягкими рогами, покрытыми бархатом. Карл замер, и олень поднял голову, глядя на него тёмными влажными глазами. Они смотрели друг на друга долгую минуту — человек с винтовкой и зверь, который не знал, что человек опасен. Карл мог выстрелить. Мог — но не стал. Опустил винтовку и просто стоял, пока олень не развернулся и не ушёл в лес. Карл проводил его взглядом. На следующий день он увидел лису. Она вышла на тропу прямо перед ним — рыжая, с пушистым хвостом и острыми ушами. Замерла. Он замер тоже. Они стояли друг напротив друга, разделённые несколькими метрами лесной тропы, и смотрели. Лиса не боялась — может быть, никогда не видела человека, а может, просто была слишком молодой, чтобы знать, что человек опасен. Карл смотрел на неё и думал, что она красивая. Живая. Настоящая. — Привет, рыжая, — сказал он тихо. Лиса склонила голову набок, будто пытаясь понять, что это за звук. Потом развернулась и исчезла в кустах — бесшумно, как призрак. Карл остался на тропе один. Он улыбнулся — впервые за несколько дней. Вечером он сидел у костра и проверял свои синяки. Они уже почти сошли — только на шее остались жёлтые пятна, как будто он неудачно покрасился. Он провёл пальцами по горлу, проверяя, как болит. Болело меньше. Глотать было почти не больно. Он хмыкнул. — Трой, ты, конечно, мудак, — сказал он в темноту. — Но надо признать: у тебя хорошая хватка. Он лёг у костра, подложив рюкзак под голову, и посмотрел на звёзды. Завтра будет новый день. Он снова пойдёт искать еду и воду. Снова будет смотреть на реку и на зверей. Снова будет говорить сам с собой и шутить про синяки, и это было почти мирно. Холодало. Не так, чтобы мороз — до настоящих заморозков было ещё далеко, — но ночи становились длиннее, и спать на деревьях Карл больше не мог. Ветки, которые летом казались почти уютными, теперь продувались насквозь, и он просыпался с затёкшей шеей и ледяными пальцами. Пора было искать укрытия посерьёзнее. За эти дни он переночевал в самых странных местах, какие только можно было вообразить. Однажды это была старая трансформаторная будка на окраине заброшенного посёлка. Внутри пахло ржавчиной и дохлыми мышами, и он лежал, свернувшись калачиком на бетонном полу, а над головой гудели провода — не от электричества, а от ветра. Он не спал почти всю ночь, прислушиваясь к этому гулу, но там было сухо. В другой раз он нашёл опрокинутый кузов грузовика — ржавый, без колёс, лежащий на боку в овраге. Он забрался внутрь через разбитое окно и устроился на сиденье, откинувшись назад. Ноги свисали, и ему пришлось поджать их, чтобы не касаться пола, где скопилась какая-то мутная жижа. Пахло бензином и старой кожей. Он лежал и смотрел в дыру в крыше, где когда-то был люк, и видел звёзды. Это было почти романтично. Третьим убежищем стал старый колодец — вернее, его сухой подземный резервуар, куда он спустился по ржавой лестнице. Там было темно и тихо, и пахло сырой землёй. Он чувствовал себя как в могиле, но зато ветер не продувал, и он даже смог развести крошечный костерок из сухих листьев и веток, чтобы согреться. Дым уходил вверх, в шахту колодца, и он сидел, глядя на огонь, и думал о том, что, наверное, это самое странное место, где он ночевал. После норы, конечно. А на четвёртый день он нашёл ловушку. Чужую. Силок на кроличьей тропе у ручья, а в нём — заяц. Крупный, с длинными ушами и дикими, испуганными глазами. Он запутался задней лапой и висел вниз головой, дёргаясь и пытаясь освободиться. Карл остановился. Он хотел пройти мимо. Это была чужая ловушка, чужая добыча. Но дело было не только в этом. Дело было в том, что если он достанет зайца, ему придётся его разделать. Придётся есть мясо. Снова. После всего. После фермы, после Дэниэла и Эшли, после того вкуса, который он до сих пор чувствовал на языке, когда просыпался ночью. Он не был готов. Он не хотел. Но желудок заурчал — громко, требовательно, — и он замер. Огляделся по сторонам. Как будто он был вором. Как будто кто-то мог его увидеть. В лесу было тихо. Только ветер шумел в кронах да где-то далеко стучал дятел. Никого. Голод победил. Он подошёл к силку и присел на корточки, глядя на зайца. Тот замер, перестав дёргаться, и уставился на него тёмным, блестящим глазом. — Прости, — сказал Карл. — Но ты уже всё равно попался. А я голоден. Он убил зайца быстро — одним движением ножа. Силок остался на месте. Он не стал его трогать — может, хозяин ещё вернётся. Разделал добычу тут же, у ручья. Руки двигались привычно: надрез, шкура долой, внутренности в сторону. Это была просто дичь. Просто животное. Это было не страшно. Кролик, белка, заяц — он делал это сотни раз. Руки помнили. Пальцы не дрожали. Вечером он сидел у костра и жарил зайца на вертеле. И тут его ударил запах. Жареное мясо. Жир, капающий на угли. Шипение. Дымок. Рот наполнился слюной — рефлекторно, мгновенно, — и это было странно. Потому что тело хотело есть. Тело требовало. Но голова помнила другое. Точно так же пахло на ферме. Точно так же пахли отбивные Бонни. Точно так же пахло рагу с розмарином. И к горлу подступила рвота. Он зажал нос рукавом. Запах стал глуше, но не исчез. Он дышал ртом, мелкими, частыми вдохами, и смотрел, как мясо темнеет над огнём. Желудок скручивало. Но голод был сильнее отвращения. Он знал, что должен съесть это. Должен. Иначе не выживет. Когда мясо было готово, он снял его с вертела и положил на чистый лист лопуха. Посмотрел на него. Пар поднимался в холодный воздух. Запах всё ещё был — даже сквозь рукав, даже сквозь сжатые зубы. Он взял кусок. Поднёс ко рту. И заставил себя откусить. Это было вкусно. Мясо было нежным, чуть сладковатым, и он жевал его, и это было правильно. Это была просто дичь. Просто животное. Он ел и повторял про себя: «Это заяц. Просто заяц. Не человек. Заяц». С каждым куском становилось легче. Рвота отступила. Остался только голод. И он ел, пока не обглодал кости дочиста, а потом сидел у костра и смотрел в огонь. Он сделал это. Это была победа. Маленькая, никем не замеченная, но победа. В один из холодных вечеров костёр потрескивал, разбрасывая искры в темнеющее небо. Карл сидел, скрестив ноги, и держал в руках карту — потрёпанную, с загнутыми углами и протёртыми сгибами. Он разложил её на коленях и щурился. Света от костра было мало — огонь плясал, тени прыгали по бумаге, и он не мог разобрать нихрена. — Где я? — пробормотал он, водя пальцем по карте. — Вот это... нет. Это не река. Это просто складка. Кто так складывает карты? Зачем? Он перевернул карту. Потом ещё раз. Потом поднёс ближе к лицу, чуть не ткнувшись носом в бумагу. — Тут что, написано «Ноксвилл» или «Носвилл»? Тут буква стёрта! Как я должен понять, куда идти, если буква стёрта?! Он зло мотнул головой, отбрасывая волосы с глаз — они вечно лезли куда не надо, — и снова уставился на карту. Фонарик лежал в сумке. Достать его — это было бы разумно. Но сумка была на другом конце бревна. А он уже устроился. И ему было лень. — Я не буду вставать, — сказал он сам себе. — Я и так увижу. У меня отличное зрение. Он прищурился ещё сильнее. — Ни черта не вижу. Он наклонился ближе к костру, рискуя подпалить чёлку, и провёл пальцем по карте, пытаясь найти хоть что-то знакомое. — Клинтон. Клинтон, Клинтон... Где этот грёбаный Клинтон? Он должен быть здесь. Я там был! Я знаю, что он существует! Он перевернул карту вверх ногами. Потом обратно. Потом снова вверх ногами. Углы мялись, бумага шуршала и не слушалась. — Да чтоб тебя! — Он сжал карту в кулаке, и она смялась в комок. Он тут же пожалел об этом и начал расправлять её обратно, бормоча: — Так, спокойно. Спокойно. Это просто карта. Просто бумажка. Я умнее бумажки. Бумажка явно выигрывала. Наконец он нашёл. Клинтон. Маленькая точка к северо-западу от Ноксвилла. Он провёл пальцем примерный маршрут — через лес, через ручьи, мимо холмов. Вот здесь он сейчас. Где-то между Клинтоном и... и чем-то. Он не знал точно, сколько прошёл. Теперь вставал другой вопрос: куда идти дальше? Он посмотрел на карту. Ноксвилл — большой, жирный и наглый. Слишком много людей. Слишком много ходячих. Слишком много всего. Он ткнул пальцем в город, как будто обвиняя его в чём-то. — Ты мне не нужен. Я не пойду туда. Его взгляд скользнул к маленьким точкам вокруг. Тазуэлл. Мейнардвилл. Нью-Тазуэлл — кто вообще называет город «Нью-Тазуэлл»? Звучит как подделка. Но подделка или нет, а припасы там могли быть. Маленькие города — меньше риска. Меньше людей. Меньше проблем. Он ткнул пальцем в Тазуэлл. — Ты первый. Потом Мейнардвилл. А потом... посмотрим. Он сложил карту кое-как — углы всё ещё торчали в разные стороны, но ему было плевать, — и засунул её в рюкзак. Завтра он пойдёт дальше. Но сейчас ему нужно было поспать. Он завернулся в одеяло, лёг у костра и закрыл глаза. Карта лежала в рюкзаке мятая, но он знал, что утром снова достанет её и снова будет щуриться. Потому что фонарик всё ещё был в сумке. И ему всё ещё было лень. Карл вышел на рассвете. Затушил костёр, собрал вещи и двинулся в сторону Тазуэлла. Утро было холодным, и дыхание вырывалось паром. Он шагал по лесу, периодически поглядывая на карту, которую держал в руке, и щурился — солнце только поднялось, и свет бил прямо в глаза. — Тазуэлл, — бормотал он. — Где этот сраный Тазуэлл? Тут написано, что он должен быть здесь. Или здесь. Или... Он перевернул карту. Потом ещё раз. Потом выругался и сунул её в карман. — Да пошла ты, бумажка тупая. Просто пойду вперёд. Рано или поздно наткнусь. И он наткнулся. На мост. Мост через реку Клинч был старым — даже до апокалипсиса он, наверное, выглядел так, будто вот-вот развалится. Ржавые балки, деревянный настил с дырами, перила, которые держались на честном слове. Под ним текла река — холодная, быстрая, с каменистыми берегами. Вброд не перейти — слишком глубоко, слишком быстрое течение, башка откажет раньше, чем до середины дойдёшь. Обходить — значит терять полдня и лезть через овраги. Мост был единственным путём. Карл вздохнул и ступил на доски. Они скрипнули под ногами. Он сделал ещё шаг. Ещё. На середине моста он заметил ходячего — тот был привязан к перилам. Старая верёвка, несколько узлов, затянутых на совесть. Ходячий тянул руки и хрипел, но не мог сдвинуться с места. Карл нахмурился. — Какого хрена? — пробормотал он. — Кто привязывает ходячего к мосту? Это что, блять, дорожный знак? «Осторожно, злой ходячий»? Ответ появился сам. — Эй! — раздался голос. Из-за ржавой балки, сбоку от моста, вышел человек. Он был невысоким, коренастым, в грязной куртке и с безумными глазами. В одной руке он держал нож — старый, ржавый, но, видимо, острый. Он улыбался. У него не хватало одного переднего зуба, и это придавало его улыбке особенно дурацкий вид. — Это мой мост, — сказал он. Карл остановился. — Что, прости? — Я хозяин моста, он мой, говорю. Я его нашёл. Я его охраняю. Хочешь пройти — плати. — Ты ебанутый? Какой, нахуй, «твой мост»? Ты его что, построил? Ты его купил? У тебя есть документы на мост? — Не умничай. Рюкзак. Винтовка. Куртка. Давай сюда. Карл смотрел на него. На его ржавый нож. На его дурацкую улыбку. На его нелепую шапку, надвинутую на брови. На ходячего, привязанного к перилам. И он понимал, что этот человек — просто псих. Одинокий, отчаявшийся, свихнувшийся. Может быть, он действительно думал, что мост — его собственность. Может быть, ему просто было скучно. Но Карлу было плевать. У него был плохой день. Очень плохой. Он шёл с рассвета, он устал, он замёрз. Он был зол. Очень зол. — Послушай, мужик, — сказал он, и его голос был тихим, но в нём звенело что-то опасное. — У меня был дерьмовый день. Дерьмовая неделя. Дерьмовый месяц. Я не собираюсь отдавать тебе свои вещи. Я просто хочу пройти через этот долбаный мост. Отойди. Мужчина ухмыльнулся. В дырке между зубами блеснула слюна. — А то что? — А то я тебя ударю. — Ты? — Мужчина рассмеялся — громко, лающе, запрокидывая голову. — Ты мелкий. Ты кто вообще? Твоя мама знает, что ты гуляешь один? Заблудился в лесу, маленький мальчик? Хочешь, я отведу тебя домой? Вот это было лишним. — Ну всё, — сказал Карл. — Ты допизделся. Он не стал дожидаться ответа. Просто бросился вперёд, сокращая расстояние в три быстрых шага. Мужчина явно не ожидал такой скорости — он взмахнул ножом, но это было медленное, неуклюжее движение, и Карл легко ушёл в сторону. Плечом врезался ему в грудь, целясь в солнечное сплетение, и мужчина охнул, теряя равновесие. Они оба рухнули на асфальт, и нож вылетел из его руки, звякнул о перила и исчез где-то внизу, в воде. — Ах ты мелкий ублюдок! — прохрипел мужчина, пытаясь сбросить Карла. — Заткнись, — бросил Карл и ударил его в скулу. Мужчина застонал и дёрнулся, пытаясь вывернуться. Он схватил Карла за воротник и потянул на себя — его пальцы были грубыми, грязными, с обломанными ногтями. Карл ударил его локтем в челюсть — резко, снизу вверх, так, что голова мужчины дёрнулась назад и стукнулась об асфальт. На секунду всё замерло. Мужчина лежал, тяжело дыша, глядя в небо мутными глазами. Карл сидел рядом, всё ещё сжимая кулаки. Его костяшки саднили, плечо ныло. — Ты... ты сломал мне челюсть, — простонал мужчина. — Не сломал. Но будет болеть. А вообще мне похер. Карл встал, отряхнулся и поднял рюкзак с сумкой. Мужчина застонал и попытался сесть. — Ты псих, — сказал он, держась за челюсть. — Ты реально псих. Маленький, злой, ебанутый псих. — Я знаю, — ответил Карл, закидывая рюкзак на плечо. — Мост теперь мой. Я его прошёл. Сиди тут, думай о жизни. И отвяжи того парня, — он кивнул на ходячего. — Ему, наверное, тоже неудобно. Что он тебе сделал? Просто шёл, блять, по мосту, а ты его привязал. — Он первый начал! — Он ходячий! Он не начинает! Он просто ходит и жрёт людей! Ты вообще в курсе, как устроен мир? — Не учи меня жить, сопляк! — Всё, я ушёл, — сказал Карл, поднимая руки вверх, не намереваясь больше слушать этот бред. Карл перешагнул через него и пошёл дальше. Ходячий, привязанный к перилам, проводил его пустым взглядом и тихим хрипом. Сзади мужчина что-то кричал — что-то про «вернись, я тебя всё равно достану» и «ты пожалеешь, мелкий», — но Карл даже не обернулся. Ему нужно было идти. Впереди был Тазуэлл. Тазуэлл встретил его тишиной. Не той глухой, давящей тишиной, которая бывает в мёртвых городах, а другой — спокойной, почти мирной. Солнце уже поднялось, и его лучи пробивались сквозь голые ветви деревьев, росших вдоль главной улицы. Город был маленьким — несколько кварталов, пара церквей, заправка, продуктовый магазин, почта. Всё, что нужно для жизни. И всё, что осталось после неё. Карл шёл по улице, держа винтовку наготове, но пока не видел ни одной угрозы. Ходячих не было — по крайней мере, на виду. Он начал с заправки. Двери были выбиты, внутри пахло бензином и старой плесенью. Полки опустели, но он всё равно проверил каждый угол. Под прилавком нашёл упаковку жевательной резинки — мятной, просроченной, но всё ещё в обёртке. Сунул в карман. За стойкой — пустую канистру. Не пригодится. На полке за кассой, завалившись за старый календарь с котиками, обнаружилась банка тушёнки. Он чуть не улыбнулся. Тушёнка — это праздник. Потом он проверил машины. Они стояли вдоль улицы — ржавые, с выбитыми стёклами, некоторые с открытыми дверцами, как будто хозяева выбежали в панике и не вернулись. Карл методично обходил каждую: открывал дверцы, заглядывал в салон, проверял бардачки. В одном бардачке он нашёл солнцезащитные очки — старые, с царапиной на левом стекле. Он надел их, посмотрел на своё отражение в зеркале заднего вида и хмыкнул. — Круто, — сказал он. — Просто кинозвезда. Очки он оставил. В другой машине, под сиденьем, он нашёл флягу. Вода внутри давно испарилась, но сама фляга была целой — металлической, с завинчивающейся крышкой. Он забрал её. В третьей — пачку сигарет. Он не курил, но они могли пригодиться. Взял и их. А потом он подошёл к седану. Старому, синему, с облупившейся краской и тонированными стёклами, которые почти не пропускали свет. Багажник был закрыт, но не заперт. Карл потянул за ручку — она поддалась с трудом, заскрипела, и крышка медленно поднялась. Запах ударил сразу. Тяжёлый, сладковатый, тошнотворный. Он знал этот запах. В багажнике лежала женщина. Ходячая. Она была связана — руки скручены за спиной, ноги стянуты в коленях. Рот заклеен широкой серебристой лентой, уже пожелтевшей от времени. Глаза — мутные, пустые, но живые в том смысле, в каком живут ходячие. Она дёрнулась, когда свет ударил в багажник, и издала тихое, приглушённое рычание — лента не давала ей открыть рот. Она почти не могла двигаться — места было слишком мало, и её тело, скрюченное в неестественной позе, едва помещалось в этом железном гробу. Одежда на ней была старой, когда-то светлой, а теперь покрытой пятнами. На запястьях, там, где верёвка впивалась в кожу, темнели засохшие раны. Карл замер. Его рука всё ещё держала крышку багажника. Кто-то связал её. Кто-то заклеил ей рот. Кто-то положил её в багажник и закрыл крышку. И ушёл. Или умер. Или забыл. И она осталась здесь — в темноте, в тесноте, в одиночестве. Сколько? Неделю? Месяц? Год? Сколько она пролежала здесь, не в силах пошевелиться, не в силах закричать? Она умерла здесь. Не тогда, когда стала ходячей, — тогда, когда её сердце ещё билось, а лёгкие ещё дышали. Она умерла в этом багажнике, одна, в темноте, и никто не пришёл. Карл смотрел на неё. На её мутные глаза. На её скрюченное тело. На ленту, которая не давала ей даже открыть рот. Он уже потянулся, чтобы закрыть багажник. Просто закрыть и уйти. Какая разница? Она уже мертва. Она не чувствует. Она не помнит. Но он не закрыл. — Блять, — сказал он тихо. Он вздохнул и достал нож. Один удар — в висок, быстрый и точный. Женщина дёрнулась в последний раз и замерла. Её глаза остановились, уставившись в потолок багажника. Карл вытер нож о край багажника и убрал в ножны. — Спи спокойно, — сказал он. — Или что там у вас, у ходячих. Не знаю. Просто спи. Он закрыл багажник. Крышка опустилась с глухим стуком, и запах исчез — почти. Карл постоял ещё секунду, глядя на синий седан, на его облупившуюся краску, на тонированные стёкла, за которыми ничего не было видно. Потом развернулся и пошёл дальше. Впереди был продуктовый магазин. Может быть, там найдутся консервы, а может, нет. Но он всё равно проверит. Он стоял у входа в небольшой продуктовый магазинчик с забавным названием «У Бобби». Вывеска висела на одной петле и скрипела на ветру, и этот скрип был единственным звуком на всей улице. Карл уже собирался шагнуть внутрь — стеклянная дверь была выбита, и осколки хрустели под ногами, — когда услышал шаги. Не ходячие — лёгкие, но уверенные. Человеческие. Он развернулся и вскинул винтовку. Из-за угла вышел мужчина. Высокий, сутуловатый, с проседью в тёмных волосах и такой же седой, неухоженной бородой, которая мелко торчала в разные стороны. Их взгляды встретились. Его голубые глаза смотрели на Карла с каким-то странным выражением — не страх, не агрессия, а... грусть? Да, именно грусть. Как будто он жалел, что ребёнку приходится наставлять оружие на взрослых в этом мире. Одет он был в старую, но добротную куртку, за спиной — потрёпанный рюкзак, на поясе — нож в кожаных ножнах. Никакого оружия в руках. Никакой угрозы. Но Карл знал: отсутствие оружия ещё ничего не значит. — Стоять, — сказал он. Голос был ровным, но холодным. Винтовка не дрожала. Мужчина остановился и медленно поднял руки перед собой. Он не выглядел испуганным. Не выглядел угрожающим. Он выглядел... спокойным. Как будто такая ситуация была для него обычной. — Я не хочу проблем, парень, — сказал он. Голос был мягким, низким, без резких нот. — Меня зовут Джошуа. Я здесь просто за припасами. — Мне плевать, как тебя зовут. — Понимаю. — Джошуа чуть кивнул. — Ты здесь один? — Не твоё дело. — Конечно. Просто ты выглядишь так, будто тебе нужна помощь. Я могу... — Мне ничего не нужно. Свали. Джошуа сделал крошечный шаг вперёд — просто перенёс вес с одной ноги на другую, — и Карл тут же перевёл прицел на его ногу. — Ещё шаг — и прострелю колено. Джошуа замер. Но он не испугался. Он смотрел на Карла с той же странной грустью, и это бесило больше всего. Почему он не боится? Почему он не злится, не угрожает, не пытается выхватить оружие? Почему он смотрит на него так, будто Карл — не угроза, а трагедия? Как будто он смотрел на ребёнка, которому пришлось стать солдатом, и жалел, что мир довёл его до этого. Карла это бесило. Потому что это было похоже на правду. — Ладно, — сказал Джошуа. — Я уйду. Но у меня есть еда. Консервы. Ты можешь взять одну. Просто так. Я не прошу ничего взамен. Карл молчал. Он был голоден. Последний раз он ел вчера, и это была тощая белка. Консервы звучали как чудо. Но он не двигался и не опускал винтовку. — Я медленно достану банку из рюкзака, — сказал Джошуа. — Хорошо? Карл не ответил. Джошуа принял это за согласие и начал очень медленно тянуться к рюкзаку, не сводя с Карла своих голубых глаз. И в этот момент из-за угла вышла женщина. Её светлые волосы были заплетены в длинную косу, которая лежала на плече. Она несла в руках какую-то коробку и выглядела довольной. — Эй, Джошуа, не поверишь, что я нашла в том подвале! Там целый ящик... Она замерла. Увидела сцену перед собой: Джошуа с раскрытым рюкзаком в руках, мальчишка с винтовкой, направленной на него. Её лицо изменилось мгновенно — она поставила коробку на землю, и та глухо стукнула об асфальт, а сама выхватила пистолет, целясь в Карла. — Кейт, нет! — крикнул Джошуа. — Не стреляй! — Я отошла на пять минут, а тебя уже грабит какой-то бродяга у «У Бобби»! — Этот мальчик не грабит меня. Я хотел дать ему еды. — Еды? — Кейт перевела взгляд с Джошуа на Карла, потом обратно. — Ты с ума сошёл? Мы сами едва наскребли! А если он из какой-нибудь банды? А если он приведёт остальных? — Он один. Посмотри на него. Он просто голоден. — Я не голоден, — сказал Карл сквозь зубы. — Заткнись, — бросила Кейт, не отводя пистолета. — Кейт, убери оружие. Ты пугаешь его. — Я пугаю его? Это он целится в тебя! — Он просто защищается. — От чего? От твоей дурацкой доброты? — От того, что мир сделал с ним. Они спорили так, будто Карла здесь не было. Будто он был не угрозой, а досадным недоразумением, которое нужно просто переждать. Как будто он был мебелью. Как будто его винтовка ничего не значила. Он смотрел на них — на Джошуа с его грустными глазами и растрёпанной бородой, на Кейт с её косой и пистолетом, — и чувствовал, как внутри закипает что-то среднее между яростью и недоумением. Эти двое даже не воспринимали его всерьёз. Он выстрелил в воздух. Звук расколол тишину, как удар грома, и эхо заметалось между пустыми зданиями, отражаясь от стены и улетая в серое небо. Кейт вздрогнула и чуть не выронила пистолет. Джошуа замер с раскрытым ртом. Птицы, сидевшие на крыше магазина, сорвались и улетели прочь. — Заткнитесь, — сказал Карл ровным голосом, опуская винтовку ровно на уровень груди Джошуа. — Оба. Вы ведёте себя так, будто меня здесь нет. Я здесь. У меня винтовка. И если вы не перестанете спорить при мне, как будто я мебель, я прострелю кому-нибудь ногу. Понятно? Кейт смотрела на него широко раскрытыми глазами. Её коса сбилась набок, и она машинально поправила её свободной рукой. Джошуа медленно кивнул. — Понятно, — сказал он. — Хорошо. — Карл перевёл взгляд на Кейт. — А ты? — Понятно, — сказала она сквозь зубы, но пистолет не опустила. Её глаза метали молнии. Джошуа медленно, очень медленно достал банку консервов — кажется, фасоль, — и ногой подтолкнул её. Банка покатилась по асфальту, подпрыгивая на трещинах, и остановилась в паре футов от Карла. — Возьми, — сказал он. — И иди. Мы не тронем тебя. Карл наклонился, не сводя с них глаз и не опуская винтовки. Его свободная рука нашарила банку на холодном асфальте. Он сжал её и начал отходить — задом, шаг за шагом, держа обоих в поле зрения. Потом развернулся и скрылся в переулках, растворившись в тенях так же быстро, как появился. Кейт опустила пистолет и выдохнула. — Ты сумасшедший, — сказала она, поворачиваясь к Джошуа. — Он мог убить тебя. Ты понимаешь это? Он реально мог тебя убить. — Но не убил. — Мог бы. Ты даже не знаешь, кто он. Откуда он. Что он здесь делает. Может, он маньяк. Может, он сбежал из какой-нибудь резни. Может, он сам кого-то убил. — Он голоден. Он один. Он выстрелил в воздух, а не в нас. — Джошуа закинул рюкзак на плечо. — Этого хватит. — Для чего? — Кейт всё ещё сжимала пистолет. — Для начала. — Он развернулся и пошёл по улице. — Пойдём. Нам нужно возвращаться в лагерь до темноты. И подбери коробку. Что ты там нашла? Кейт покачала головой, подняла коробку и пошла за ним, всё ещё бормоча что-то про диких подростков с винтовками. Карл забежал в переулок и прижался спиной к холодной кирпичной стене. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось, а в руке он всё ещё сжимал эту дурацкую банку — фасоль, кажется, — которую подобрал с асфальта. Он смотрел на неё так, будто она могла взорваться. — Что это, нахер было? — прошептал он сам себе. Он осторожно выглянул из-за угла. Улица была пуста. Никто за ним не бежал. Никто не кричал. Никаких шагов. Только ветер гонял сухие листья по асфальту, и вывеска «У Бобби» всё так же скрипела на одной петле. Та женщина с косой и пистолетом — Кейт, кажется, — исчезла вместе с тем мужчиной. Они не преследовали его. Но это не значило, что они за ним не следили. Может, они просто ушли, чтобы вернуться с подмогой. Может, наблюдают сейчас из какого-нибудь окна. Может, этот мужик с грустными глазами всё ещё стоит там, за углом, и смотрит ему вслед своим дурацким взглядом, полным жалости. Карл поёжился. Эта женщина — Кейт — наставила на него пистолет. Это было нормально. Правильно. Так и должна реагировать взрослая женщина в мире, где дети ходят с винтовками. Он сам бы наставил на себя оружие, если бы встретил такого, как он. Но этот мужчина... Джошуа. Он вёл себя странно. Неправильно. Он не боялся. Он смотрел на Карла с грустью, как будто жалел его. Как будто Карл был не угрозой, а печальной историей, которую нужно просто переждать. И это бесило. Потому что Карл не был печальной историей. Он был опасным человеком с винтовкой. И ему не нужна была ничья жалость. Он чихнул. Громко. Неожиданно. Эхо разнеслось по переулку, и он замер, прислушиваясь. Тишина. Он вытер нос рукавом и нахмурился. Простуда? Сейчас? Только этого не хватало. Он не мог болеть. Болеть — значит умереть. — Ну и ладно, — пробормотал он, засовывая банку в рюкзак. — Плевать. Мало ли психов на свете бывает. Может, у него просто лицо такое. Может, он всегда так смотрит. Может, он вообще слепой и не видел, что у меня винтовка. Он знал, что это не так, но говорить себе это было легче, чем признать правду: этот человек не боялся его. А Карл привык, что его боятся. Так было проще. Так было безопаснее. Он высунулся из переулка ещё раз. Никого. Ладно. Пора искать ночлег. Он пошёл вдоль улицы, держась ближе к стенам, и размышлял вслух: — Так, что у нас тут? Магазин — не подходит, слишком открыто. Заправка — проходной двор. Почта — окна выбиты, холодно. Может, вон тот дом? Два этажа, целые окна, дверь закрыта. Уже что-то. Он направился к дому, всё ещё бормоча под нос: — Если там кто-то есть, предложу им фасоль. Если нет — переночую один. Если там ходячий — убью его и переночую с ним. Всё равно компания. Он хмыкнул своей собственной шутке и потянул дверь. Она поддалась. Внутри было темно, пахло пылью и старым деревом. Он вошёл, держа винтовку наготове, и начал проверять комнаты. Гостиная. Кухня. Лестница наверх. Никаких ходячих. Никаких людей. Только тишина и тени. — Отлично, — сказал он. — Ночлег на сегодня есть. Он закрыл дверь, подпёр её стулом и начал устраиваться на ночь. Завтра он пойдёт дальше. А эти странные люди — Джошуа и Кейт — пусть остаются в прошлом. Он не хотел их видеть снова. Не хотел их жалости. Не хотел их консервов. Хотя фасоль он уже открыл и съел. Она была вкусной. Но это не считалось. Прошло два дня. Карл уже позабыл о странных людях, которых встретил у магазина «У Бобби». Джошуа с его грустными глазами, Кейт с её косой и пистолетом — всё это отошло на задний план, задвинутое более насущными заботами: еда, вода, ночлег, безопасность. Город Тазуэлл был маленьким — пара кварталов, несколько улиц, — и двух дней ему хватило, чтобы обойти всё, что можно было обойти. Больше тут делать было нечего. Он нашёл кое-что полезное. В подвале заброшенного дома — старую аптечку: бинты, йод, антисептик, даже пару упаковок антибиотиков с истёкшим сроком годности. Срок — это ерунда, Дженна говорила, что антибиотики работают и после. В хозяйственном магазине — моток крепкой верёвки и рулон скотча. Скотч — это сила. Скотчем можно починить всё что угодно, даже рюкзак, даже ботинки. На почте, в ящике для посылок, он нашёл банку кофе — настоящего, молотого, в герметичной упаковке. Запах был таким, что не хотелось закрывать банку, а просто продолжать вдыхать аромат. Кофе — это роскошь. Кофе — это бодрость. Кофе — это почти счастье. А ещё он нашёл йо-йо. В детской комнате, в одном из домов, куда он залез в поисках тёплых вещей. Он открыл ящик стола, и там, среди сломанных карандашей и старых тетрадок, лежало оно — красное, пластиковое, с потёртой верёвочкой. Он покрутил его в пальцах, хмыкнул и сунул в карман. Просто так. Без причины. Может, потому что оно было ярким. Может, потому что оно напоминало о чём-то, чего он не мог вспомнить. Теперь он шёл обратно в лес. Город остался позади, и тишина снова окружила его. Лес был спокойным — только ветер шумел в кронах да где-то далеко стучал дятел. Карл остановился попить воды. Фляга была почти пуста, и он наполнил её, а потом сел на поваленное дерево и начал перебирать свои находки. Верёвка. Скотч. Аптечка. Кофе. Йо-йо. Он оглянулся по сторонам — лес был пуст, никто не смотрел, — и достал йо-йо. Просто чтобы чем-то занять руки. Он накинул петлю на палец и попробовал. Йо-йо упало вниз, дёрнулось на верёвочке и вернулось обратно. Почти. — Хреново, — пробормотал он и попробовал снова. На этот раз получилось лучше. Йо-йо крутилось на конце верёвки, и он смотрел на него, как загипнотизированный. Вверх-вниз. Вверх-вниз. — Я сижу в лесу, играю с йо-йо, — сказал он вслух. — Если бы меня кто-то увидел, я бы умер от стыда. К счастью, меня никто не видит. Потому что я один. В лесу. С йо-йо. Он покрутил его ещё немного, потом убрал обратно в карман. Йо-йо было глупой находкой, но оно ему нравилось. Оно было бесполезным, но приятным. Как солнцезащитные очки, которые он нашёл в машине и которые теперь лежали в рюкзаке. Как жевательная резинка, которую он всё ещё не съел. Как все те мелочи, которые не помогали выжить, но помогали жить. Он встал, закинул рюкзак на плечо и пошёл дальше. Лес ждал его. Он шёл и продолжал играть с йо-йо. Это было почти медитативно — вверх-вниз, вверх-вниз, красный пластиковый шарик мелькал в воздухе, и верёвочка тихо жужжала. Он даже не заметил, как улыбнулся — не широко, а так, уголками губ. Йо-йо было глупой находкой, но оно успокаивало. Занимало руки. Занимало голову. Не давало думать о том, о чём думать не хотелось. А потом он услышал шаги. Много шагов. Тяжёлых, шаркающих, влажных. Они приближались, и земля под ногами чуть дрожала. Карл замер, и йо-йо повисло на верёвочке, качаясь из стороны в сторону, как маленький красный маятник. Стадо. Ходячие шли через лес — не на него, просто мимо, но слишком близко. Их было много — двадцать? тридцать? — и они заполнили пространство между деревьями, как медленная, неумолимая река из гниющей плоти. Карл нырнул за ближайшее дерево и прижался спиной к коре, всё ещё сжимая йо-йо в руке. Он не дышал. Он даже не моргал. Стадо проходило в нескольких метрах от него — он слышал их хрипы, их стоны, их шаги, которые ломали сухие ветки и утрамбовывали опавшие листья. Это было так глупо. Так нелепо. Он опять не смотрел по сторонам. Опять отвлёкся. Опять позволил себе расслабиться — из-за какой-то дурацкой игрушки, из-за какого-то дурацкого йо-йо, — и теперь оказался в ловушке. Любое движение, любой звук могли привлечь стадо в его сторону. Он сжимал йо-йо в руке, и верёвочка впивалась в пальцы. Он думал об отце. Думал о том, что папа бы знал, что делать. Папа бы оценил ситуацию, нашёл путь отхода, придумал план. Папа бы... Он чихнул. Громко. Неожиданно. Так, что эхо разнеслось между деревьями. Он прижал руку к лицу, закрывая нос и рот, но было поздно — звук уже ушёл, уже достиг ушей тех, кто был ближе всех. Несколько ходячих отделились от стада. Они развернулись — медленно, неуклюже, но целеустремлённо — и двинулись в его сторону. Их было трое. Может, четверо. Они ещё не видели его, но уже чуяли. — Пиздец, — прошептал он. — Твою мать. Твою сраную мать. Он сунул йо-йо в карман, быстро схватил винтовку и рванул в сторону, противоположную стаду. Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ботинки, но он бежал, не оглядываясь. Сзади слышались хрипы — те, что отделились, шли за ним. Стадо, к счастью, продолжало свой путь. Но эти трое — они были быстрее, чем выглядели. Он петлял между деревьями, пытаясь оторваться, и лихорадочно соображал: стрелять нельзя. Выстрел привлечёт всё стадо. Драться ножом? Трое против одного в лесу — не лучший расклад. Бежать? Он уже бежал. — Ненавижу, — выдохнул он, перепрыгивая через поваленное дерево. — Ненавижу лес, ненавижу ходячих, ненавижу простуду. И йо-йо тоже ненавижу. Нахуй йо-йо. Он продолжал бежать, и лес становился гуще, и тени длиннее. Где-то позади ходячие всё ещё шли за ним. Впереди был просвет — может, дорога, или поляна, или что-то ещё. Он не знал. Но выбора не было. Он бежал. Как всегда. Он бежал, не разбирая дороги. Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ботинки, а сзади слышались хрипы — те трое, что отделились от стада, всё ещё шли за ним. Он петлял между деревьями, пытаясь оторваться, и уже почти поверил, что сможет уйти, когда услышал выстрел. Один. Громкий. Где-то впереди, в той стороне, куда ушло стадо. Всё. Теперь точно пизда. Он обернулся на бегу. Стадо разворачивалось — медленно, но неумолимо, как тяжёлый корабль, меняющий курс. Ходячие расходились в стороны, заходя полукругом, и отрезали ему пути отхода. Слева — овраг, слишком крутой, чтобы спуститься быстро. Справа — густой бурелом, через который не продраться. Позади — те трое, что шли по следу. Впереди — только одна дорога: туда, откуда раздался выстрел. Туда, где кто-то только что подписал им всем смертный приговор. — Ну что за грёбаный идиот стрелял в лесу? — выдохнул он. — Тут что, все сговорились меня убить? Лес, ходячие, теперь ещё и люди? Отлично! Просто заебись! Он бежал, и через минуту увидел их. Группа людей — человек восемь, — выжившие. Они тоже бежали от стада, только с другой стороны. Карл чуть не столкнулся с ними на небольшой поляне и резко затормозил, вскидывая винтовку. Но сзади были ходячие. Останавливаться нельзя. Он узнал их. Джошуа. Кейт. Те самые странные незнакомцы из города. Они встретились взглядами, и на лице Джошуа мелькнуло узнавание, смешанное с удивлением. Кейт открыла рот, чтобы что-то сказать — наверное, что-то едкое, судя по её лицу, — но Джошуа дёрнул её за руку и оттащил в сторону, потому что из-за деревьев уже выходили ходячие, те, что были ближе всех. — Потом! — рявкнул Джошуа. — Стреляй! Они открыли огонь — Джошуа, Кейт и ещё один мужчина, которого Карл не знал. Выстрелы гремели один за другим, и ходячие падали, но их было слишком много. Стадо приближалось. Джошуа выстрелил ещё раз, потом схватил Карла за плечо — его пальцы сжали ткань куртки так, что швы затрещали, — и толкнул его вперёд, к остальным. — Беги! Не стой! — Я не стою! — огрызнулся Карл, но побежал. Впереди, возглавляя группу, бежала женщина — он видел только её спину: тёмные волосы, собранные в небрежный пучок, старая армейская куртка, на поясе — нож и фляга. Она кричала остальным, показывая рукой направление: — К пещере! Все к пещере! Быстрее! Карл не знал, что за пещера, но выбора не было. Он бежал вместе с ними, и постепенно лес начал меняться. Деревья расступились, и впереди показался скальный выступ — известняковая порода, выступающая из холма. Это была карстовая пещера, одна из тех, что прячутся в горах Теннесси. Вход был узким — взрослый человек мог пролезть только боком, — но внутри, судя по тому, как уверенно женщина вела их туда, пещера расширялась. Идеальное укрытие: ходячие не смогут пролезть внутрь все сразу, узкий вход можно оборонять долго. — Заходите! — крикнула женщина. — По одному! Быстро! Карла затолкали в пещеру, даже не спросив. Чьи-то руки втолкнули его в щель между камнями, и он, не успев опомниться, оказался внутри. Камень царапал плечи, на секунду стало темно, а потом пещера открылась — небольшой зал, метров пять в ширину, с низким сводом и гладкими известняковыми стенами. Воздух был холодным и влажным. Где-то капала вода. Остальные забирались следом. Джошуа вошёл последним, пятясь и отстреливаясь. Он сделал ещё два выстрела, потом нырнул в пещеру и прижался спиной к камню. — Готово, — сказал он, тяжело дыша. — Пока не пролезут. Узко. — Пока, — повторила женщина с пучком. — Но они будут здесь, пока мы не выйдем. Нам нужен второй выход. — Есть второй выход? — спросил кто-то. — Должен быть. Я не проверяла. Давайте осмотримся. Они заговорили все разом — громко, возбуждённо, перебивая друг друга. Кто-то предлагал ждать, кто-то — искать выход немедленно, кто-то — стрелять через щель, пока ходячие не разойдутся. Их голоса эхом отражались от каменных стен, смешиваясь в неразборчивый гул. Карл не слушал. Он забился в самый дальний угол пещеры, туда, где каменный свод опускался ниже всего, и сел, прижав колени к груди. Его сердце колотилось где-то в горле, дыхание было частым и поверхностным, а в голове билась одна мысль: «Я в ловушке». Восемь незнакомцев. Пещера. Один выход — и тот заблокирован ходячими. Он не знал этих людей. Он не знал, можно ли им доверять. Они были вооружены, они были шумными, они были слишком близко. Один из мужчин — высокий, с дробовиком — прошёл мимо него, почти наступив на ногу, и Карл инстинктивно поджал ноги ближе к себе, вжимаясь в камень. Снаружи доносились хрипы и стоны — ходячие скреблись о скалу, пытаясь протиснуться в щель, и этот звук был везде. Он заполнял пещеру, проникал под кожу, смешивался с голосами людей, которые всё ещё спорили. Карл закрыл глаза и попытался дышать. Медленно. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Но воздух был спёртым, влажным, и каждый вдох давался с трудом. Ему было страшно. Не так, как на мосту, когда он дрался с тем психом, — там был гнев. Не так, как на ферме, когда он понял, что ел людей, — там был ужас. Здесь было другое. Беспомощность. Он был в ловушке, с чужими людьми, и не мог ничего сделать. Любое движение, любой звук могли привлечь ходячих. Любое неверное слово могло настроить этих людей против него. Он сжал колени крепче и уткнулся в них лбом. — Эй, парень, — раздался голос. Джошуа. Он стоял в нескольких шагах, не подходя ближе. — Ты как? Карл не ответил. Он не мог. Слова застряли в горле. Он просто сидел, сжавшись в комок, и слушал, как снаружи скребутся ходячие, а внутри спорят люди. И это было самое одинокое чувство в мире.