Глава 19.

Утро было серым и тихим. Солнце едва пробивалось сквозь голые ветви, и воздух пах прелыми листьями, дымом от вчерашнего костра и сыростью, которая уже вцепилась в лес и не отпускала. Карл сидел у входа в водосток, скрестив ноги, и чистил винтовку. Пальцы двигались сами: затвор, ствол, магазин. Он уже не помнил, когда в последний раз делал это осознанно. Тело знало работу. Мысли были где-то далеко — не в прошлом, не в будущем, а в этом сером утре, в этом тихом лагере, где никто не орал и не бежал. Рядом Анна развешивала выстиранные тряпки на ветку, напевая что-то себе под нос. Она двигалась легко, почти беззаботно, и это было странно — видеть, как человек может петь, когда мир вокруг мёртв. Лео сидел у стены и чинил рюкзак — сосредоточенно, с высунутым от усердия кончиком языка. Кейт точила топор, и звук был мерным, успокаивающим: шк-шк, шк-шк. Хасан чистил дробовик, не глядя по сторонам. Обычное утро. — Карл! — позвала Анна, не оборачиваясь. — Я тебе оставила банку персиков. Там, внизу, у твоего рюкзака. Он не сразу понял, что она обращается к нему так, будто он всегда здесь был. Будто он не чужак, который прибился пару недель назад, а свой. Как будто это нормально — оставлять ему еду. — Я не просил, — ответил он, не поднимая головы. — Я знаю. Но ты же всё равно съешь. Он не ответил. Анна ушла дальше, к ручью, всё так же напевая. Лео поднял голову от рюкзака и посмотрел на Карла долгим взглядом, но ничего не сказал. Кейт хмыкнула, продолжая точить топор. Анна вернулась через несколько минут — с мокрыми до локтей руками и довольным лицом. Она подошла к Карлу и села рядом, не спрашивая, можно ли. Он не подвинулся, но и не прогнал. — Что делаешь? — спросила она, хотя прекрасно видела. — Чищу винтовку. — Ты её вчера чистил. — Вчера был пистолет. Сегодня винтовка. — А завтра что? Арбалет? Пушку? — Гранатомёт, — сказал он ровно. — Если найду. Анна вздохнула и поджала ноги, обхватив колени руками. Она смотрела на его руки — на то, как он движется, уверенно и спокойно. — Научишь меня? — спросила она. — Стрелять? — Нет. Чистить. Я видела, как ты это делаешь. У тебя здорово получается. Карл поднял голову. Анна смотрела на него с тем же выражением, что и после охоты, когда он заставил её смотреть, как он разделывает кролика, — не со страхом, а с упрямым желанием понять. — Это не игрушка, — сказал он. — Я знаю. — Если возьмёшься — будешь делать как надо. Не как попало. — Я буду. Обещаю. Он вздохнул и подвинулся, освобождая место. Анна тут же села ближе, и он начал показывать — тщательно как человек, который не любит, когда кто-то делает что-то неправильно. — Сначала — предохранитель. Всегда проверяй, даже если знаешь, что пусто. Потом магазин. Потом затвор. Вот так. Анна повторяла, и её пальцы были неуклюжими, но старательными. Карл поправлял её — иногда резко, иногда терпеливо. Она не обижалась. Наоборот, улыбалась, когда у неё что-то получалось. — А это зачем? — спрашивала она, указывая на деталь. — Чтобы не сломать. Если неправильно вставишь — заклинит. — Откуда ты всё это знаешь? — Меня учили. — Кто? Он не ответил сразу. Смотрел на винтовку, на свои руки, на то, как Анна держит её — ещё неловко, но уже правильно. — Один человек, — сказал он наконец. — Давно. Анна не стала расспрашивать дальше. Просто кивнула и снова склонилась над винтовкой, повторяя движения, которые он показал. Когда они закончили с винтовкой, она вытянула ноги и начала болтать — про то, как Ник опять жаловался, что вода холодная, как Лео всю ночь что-то бормотал во сне, как Джошуа нашёл куст с поздними ягодами, но не стал рвать, потому что хотел показать ей. Карл слушал вполуха, иногда хмыкал, иногда не отвечал. Анне было всё равно. Она просто говорила, и это было... терпимо. — Карл, — вдруг спросила она, — а почему ты всегда сидишь с краю? — Привычка. — А почему не садишься ближе к костру? — Мне и тут нормально. — А если я замёрзну? Ты подвинешься? — Ты можешь сесть ближе к костру. Тебе никто не мешает. — Но я хочу сидеть с тобой. Он поднял голову и посмотрел на неё. Анна улыбалась — открыто, без тени смущения. Ему стало не по себе. Не потому что она сказала что-то плохое, а потому что это было... — Я не сдвинусь, — сказал он. — Я знаю, — ответила она и осталась сидеть, где сидела. Карл смотрел на неё и думал, что, наверное, это и есть то, что люди называют «быть рядом». Просто сидеть и делать что-то вместе. Он не был уверен, что готов к этому. Но почему-то не уходил. Прошло несколько часов. День двигался медленно, как вода в холодном ручье. Ник ушёл за хворостом и вернулся с охапкой веток, из которых половина была сырой. Он начал жаловаться, но Кейт оборвала его: «Сушиться будут. Не ной». Джошуа вернулся с холмов — он уходил на разведку один, и это уже никого не удивляло. Он сел у костра, протянул руки к огню и никому ничего не сказал. Карл заглянул вниз, в проём водостока. Банка персиков лежала на его рюкзаке — там, куда он сам бы её положил. Он хмыкнул, взял банку, повертел в руках. Не открыл. Просто сунул в карман куртки. Тяжесть была приятной. — Ты остаёшься? — спросила Кейт, не глядя на него. — Я не остаюсь, — ответил он, но голос звучал уже не так, как в первый день. Без вызова или злости. Просто фраза, которая повторялась столько раз, что перестала что-либо значить. — Ну-ну, — Кейт усмехнулась. — Ты это уже неделю говоришь. Карл не ответил. Он смотрел на лес, на серые деревья, на тонкую полоску тумана, которая цеплялась за овраг. Ему нужно было идти. Он знал это. Но знал и другое: сегодня он останется. А завтра — посмотрит. Вечером, когда костёр снова разгорелся, он сидел на своём месте — том самом, которое никто не занимал, даже когда его не было. Анна подошла и села рядом, не спрашивая разрешения. Протянула ему кружку с горячим отваром. — Это Фрэнк заваривал, — сказала она. — Говорит, помогает от кашля. Карл взял кружку. Сделал глоток. Вкус был странным, но тёплым. Он не поблагодарил — просто кивнул. Анна улыбнулась, будто этого хватало. — Ты знаешь, что у тебя брови хмурятся, даже когда ты ешь? — спросила она. — Я не хмурюсь. — Хмуришься. Вот сейчас. Ты пил отвар и хмурился. — Отвар горький. — Это не отвар. Это твоё лицо. Он не нашёлся, что ответить. Анна рассмеялась, и её смех был лёгким, как звон. Карл покачал головой и отвернулся, но уголки его губ дрогнули. Джолин, как всегда, сидела над картами. Она хмурилась, водила пальцем по линиям дорог, иногда поднимала голову, чтобы свериться с Джошуа. Тот стоял рядом, наклонившись над картой, и что-то тихо говорил. Хасан стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди. Его лицо ничего не выражало, но он слушал. Карл сидел у входа в водосток, прислонившись спиной к бетонной стене, и смотрел на них. Анна болтала без умолку рядом — что-то про Ника, который опять застрял в кустах, — и её голос мешал сосредоточиться. Водосток гудел от звуков: кто-то спорил, кто-то смеялся, Фрэнк гремел посудой. Но Карл не слушал их. Он слушал тишину между Джолин, Джошуа и Хасаном. И эта тишина ему не нравилась. Он не любил, когда от него что-то утаивали. Не после всего. Не после фермы, где запертая дверь оказалась разделочной. Не после «Нового дома», где все говорили «всё в порядке», пока всё шло к чёрту. Он слишком долго жил в мире, где «ничего не случилось» означало «случилось, но тебе не скажем». Поэтому он встал. Быстро, чуть резче, чем нужно. Анна осеклась на полуслове, но он уже шёл. — О чём вы тут шепчетесь? Он старался звучать небрежно. Не вышло. Голос вышел резче, чем он хотел, и он сам это понял — по тому, как Джолин медленно подняла голову от карты, а Хасан чуть заметно напряг плечи. Только Джошуа не изменился в лице. Он стоял, чуть склонившись над картой, и смотрел на Карла с тем самым спокойствием, которое одновременно успокаивало и раздражало. — Не шепчемся, — сказала Джолин. — Обсуждаем. Я объявлю всё завтра утром. — Я слышал обрывки. Хочу знать, о чём. — Я объявлю завтра утром. Сейчас уже поздно. Всем нужно отдохнуть. — Тогда почему не сказать сейчас? — Карл не отступал. — Если это важно для группы, я хочу знать сейчас. Не завтра. — Это не срочно. — Джолин устало потёрла переносицу. — Просто планы. Ты тоже устал. Все устали. Иди спать, Карл. Вот это. «Иди спать». Как ребёнку. Как будто он мешал. Как будто его место — подальше от взрослых, в углу, с его винтовкой и его недоверием. Внутри что-то вспыхнуло — не ярость, а та самая холодная злость, которая приходила, когда кто-то пытался его отодвинуть. Джолин смотрела на него устало, но без страха. Она не собиралась спорить. Но и уступать не собиралась. — Карл, — сказала она, — я сказала: завтра. — А я сказал... — Мы говорили о Мейнардвилле, — мягко произнёс Джошуа. Карл осёкся. — Ближайший город, если верить карте. Нужны припасы. И нужно новое убежище — этот водосток не протянет зиму. Мы спорили, какой маршрут безопаснее: через холмы или вдоль старой дороги. Джолин считает, что через холмы дольше, но безопаснее. Хасан говорит, что дорога быстрее, но там больше дохляков. Я предлагаю разбиться на две группы: одна пойдёт вперёд на разведку, вторая — следом с вещами. Он говорил ровно, спокойно, и каждое слово падало на Карла, как холодная вода на раскалённый камень. Злость не ушла — она просто повисла в воздухе, лишившись цели. Карл стоял, глядя на Джошуа, и не знал, что ответить. Он готов был к спору. К уклончивым ответам. К «это не твоё дело». Но вместо этого получил честный, развёрнутый ответ. И это выбило его из колеи. — Тогда почему было не сказать сразу? — спросил он, но голос уже звучал иначе. Тихо. Почти устало. — Потому что это было на утро, — Джошуа слабо улыбнулся. — А не секрет. Не всё, что мы обсуждаем, — тайна. Иногда мы просто думаем вслух. Карл не нашёл, что ответить. Джолин смотрела на него — не со злостью, а с усталостью, от которой у него что-то сжалось внутри. Хасан перевёл взгляд с него на Джошуа и обратно, но ничего не сказал. Карл развернулся и пошёл обратно, к своему месту у входа. Анна уже спала — свернулась калачиком у костра, подложив рюкзак под голову. Он сел, прислонившись к стене, и закрыл глаза. Злость ушла. Осталась пустота. И дурацкая мысль, которую он не хотел признавать: Джошуа ответил ему. Просто ответил. Без снисхождения, без лжи или попытки поставить на место. Так, как он мечтал, чтобы с ним говорили, когда был ребёнком. Утром Джолин объявила о вылазке. Все знали, что это произойдёт, но всё равно собрались у костра, когда она заговорила. Голос у неё был ровный, командирский — тот самый, которым она отдавала приказы, не оставляя места для сомнений. — Мы уходим сегодня, — сказала она. — Сначала — Мейнардвилл. Нужны припасы, лекарства, тёплая одежда. Придётся разделиться. И нужно новое убежище. Водосток не протянет зиму. Никто не удивился. Водосток и правда не протянул бы: бетонные стены вытягивали тепло, по полу тянуло холодом, а ночами слышно было, как вода шумит где-то в глубине. Даже костёр не спасал. — Почему мы не можем идти все вместе? — спросила Анна. — Потому что так мы будем идти со скоростью Фрэнка, — спокойно ответила Джолин. — Фрэнк не может идти быстро. У него больное сердце. Ему нужны остановки. Если мы пойдём все вместе, мы не успеем до темноты, а ночевать в лесу без укрытия — это лишний риск. Фрэнк, сидевший на перевёрнутом ящике, поднял руку. — Я могу идти быстрее. — Нет, не можешь, — мягко, но твёрдо сказала Джолин. — И не нужно. Ты не обуза, Фрэнк. Ты — причина, по которой мы идём медленно и никого не теряем. Это разные вещи. Фрэнк хотел возразить, но только вздохнул и кивнул. Он знал, что Джолин права. Его сердце действительно сдавало — после подъёма на холм ему требовалось несколько минут, чтобы отдышаться. Он держался, но каждый длинный переход давался всё тяжелее. — Мы разобьёмся на две группы, — продолжала Джолин. — Первая пойдёт вперёд, быстро, налегке. Обчистит город, найдёт место для ночлега. Вторая — следом, с вещами. Вторую поведу я. — Я иду вперёд, — сразу сказал Джошуа. — Я тоже, — добавила Кейт. Карл не стал ждать. Он поднял руку — не как школьник, а как человек, который уже всё решил. — Я иду. Джолин посмотрела на него, чуть задержала взгляд, но кивнула. — Хорошо. Джошуа, Кейт, Карл. И ещё один нужен. — Я пойду, — сказал Ник. Это было неожиданно. Даже Анна, сидевшая рядом с Лео, перестала жевать и уставилась на него. Ник, который ныл из-за холодной воды и сырых веток, который жаловался на всё подряд, который, кажется, родился с выражением вечного недовольства на лице, — вдруг вызвался идти в разведку. Добровольно. Джолин посмотрела на него. Не с сомнением — скорее оценивающе. Секунда. Другая. Потом кивнула. — Идёшь. Лео открыл рот, будто хотел возразить, но передумал. Кейт хмыкнула, но ничего не сказала. Джошуа улыбнулся — легко, почти незаметно. — Ну, — сказал он, — вчетвером справимся. — Пусть идёт, — добавила Кейт и пожала плечами. — Если начнёт ныть, пристрелим и скажем, что так и было. — Я не ною, — буркнул Ник. — Ты ноёшь даже во сне, — ответила Кейт, но без злости. Ник покосился на неё, но не огрызнулся. Только буркнул что-то себе под нос — неразборчиво, но явно не комплимент. Кейт усмехнулась. Ник, который вчера полчаса ныл из-за мокрых ботинок, сейчас выглядел почти серьёзным. Слишком серьёзным для человека, который вечно жаловался на всё подряд. Карл заметил это. Заметил, как Ник расправил плечи, как сжал лямку рюкзака, как посмотрел на Джолин — не с вызовом, а с чем-то, чего Карл раньше в нём не видел. Решимость? Или что-то ещё? Он не стал разбираться. Не сейчас. Но в голове отложилось. После объявления все разошлись. Нужно было собрать вещи, упаковать всё, что можно унести, распределить поклажу. Анна подошла к Карлу, когда он затягивал ремни рюкзака. — Ты уходишь вперёд? — Да. — А я с Лео и остальными пойду. — Я знаю. — Ты будешь осторожен? Он поднял голову. Анна смотрела на него — серьёзно, без обычной улыбки. Просто спрашивала, будет ли он осторожен. И это было... взросло. — Да, — сказал он. — Буду. — Хорошо. — Она кивнула и пошла к брату, который уже звал её собираться. Карл проводил её взглядом. Потом снова склонился над рюкзаком. Сегодня он уйдёт вперёд, в Мейнардвилл. И всё снова станет просто: дорога, город, припасы, риск. Он знал это. Но что-то внутри дрогнуло, когда он подумал о том, что Анна пойдёт сзади. По крайней мере, она не будет зудеть у него над ухом. Четвёрка выдвинулась быстро. Они шли через лес, переходя на лёгкий бег там, где тропа была ровной, и снова сбавляли шаг, когда под ногами попадались корни или осыпь. Карл замыкал. Это было привычно — быть сзади, видеть всех, слышать лес. Он не помнил, когда это стало его местом. Наверное, с самого начала. Ещё до всего. Позади затихали голоса второй группы. Где-то через полчаса Джолин и остальных перестало быть слышно совсем, и остались только шаги — трое впереди, он сзади. Джошуа шёл первым, выбирая дорогу. Он двигался спокойно, не быстро, но уверенно, будто знал этот лес наизусть. Кейт держалась за ним, иногда бросая короткие фразы — не для разговора, а чтобы свериться: «Там овраг, обходим справа», «Впереди открытое место, пригнись». Джошуа кивал. Иногда отвечал, иногда просто показывал рукой. Ник шагал между ними. И что было странно. Ник молчал. Не ныл, не вздыхал, не жаловался, что натёр ногу или что рюкзак слишком тяжёлый. Просто шёл. Смотрел под ноги, поправлял лямку, иногда оглядывался, но не встревал. Карл даже пару раз поймал себя на том, что ждёт его нытья — по привычке, как ждёшь тиканья часов, к которому привык. Но Ник молчал. И тишина эта давила на уши. До Мейнардвилла шли часа три. Может, четыре. Солнце поднялось выше, но не грело — только размытым пятном висело за облаками. Лес редел, сменяясь перелесками, потом заросшими полями, потом снова лесом. Дорога появилась неожиданно — старая, двухполосная, с выцветшей разметкой и трещинами, в которых проросла сухая трава. Они вышли к ней у поворота и остановились, присев за кустами. Карл огляделся. Привычка. Винтовка уже была в руках — он сам не заметил, как снял её с плеча. Впереди, метрах в ста, у обочины стоял ходячий. Мужчина. Старый, в грязной рубашке, одна рука висела плетью, вторая тянулась в пустоту. Он стоял, покачиваясь, будто раздумывал, куда идти. Ещё один вышел из-за деревьев чуть дальше — женщина, лицо наполовину снесено, но она всё ещё переставляла ноги, цепляясь за какие-то свои мёртвые рефлексы. — Двое, — тихо сказала Кейт. — Я вижу, — ответил Джошуа. — Снимаем тихо. Карл уже двигался. Не бежал — шёл быстро, пригнувшись, вдоль кустов, чтобы зайти сбоку. Ходячий не заметил. Он так и стоял, покачиваясь, пока Карл не подошёл вплотную. Нож вошёл в висок — быстро, без замаха, как учили. Тело осело, и Карл опустил его на траву, чтобы не шуметь. Второго взяла Кейт — подошла сзади, перехватила за волосы и ударила ножом в затылок. Ходячий рухнул, дёрнув ногами, но Кейт уже отступила, вытирая лезвие о штанину. Ник стоял в стороне, сжимая свой нож. Его лицо было бледным, но спокойным. Он не отвернулся. Не выругался. Просто смотрел, как они убирают ножи, и молча ждал, когда идти дальше. — Ты как? — спросил Джошуа, проходя мимо. — Нормально, — ответил Ник. — Идём. Город появился из-за поворота, как всегда появляются маленькие городки: сначала — щит с названием, наполовину сорванный, с выцветшими буквами. «Мейнардвилл». Потом — первые дома, одноэтажные, с просевшими крышами и заколоченными окнами. Дальше — главная улица: пара магазинов, почта, автомастерская. Всё, что нужно для жизни. И всё, что осталось после неё. Они остановились на окраине, в тени старого тополя. Карл смотрел на город. Тихо. Слишком тихо. Ни одной тени в окнах, ни одного ходячего на улице. Это не значило, что их там нет. Это значило, что они внутри. Или что город уже обчистили до них. — Тихо, — сказала Кейт. — Не нравится мне это. — Мне тоже, — ответил Джошуа. — Но выбора нет. Припасы нам нужны. — Может, они уже всё вынесли, — вставил Ник. — И мы зря шли. — Проверим, — сказал Карл. — Если вынесли — найдём другое. Он не любил города. Никогда не любил. Но идти туда нужно было. Холодало с каждым днём, и водосток остался позади, за спиной, вместе с Джолин, Фрэнком, Лео и Анной. Теперь впереди был только город, и он был пуст. Или притворялся пустым. Карл не поверил бы ни в то, ни в другое. Они вошли в город осторожно, держась вдоль стен, перебегая от укрытия к укрытию. Джошуа шёл первым, Кейт — следом, Ник — между ними, Карл замыкал. Винтовку он держал низко, у бедра, готовый вскинуть в любой момент. Город молчал. Только ветер таскал по асфальту сухие листья, и где-то далеко, через улицу, скрипела незакрытая дверь. Первым проверили продуктовый. Дверь была выбита, окна — пустые глазницы. Внутри пахло плесенью и пылью, а пол устилали осколки стекла и обрывки упаковок. Кто-то уже побывал здесь, и, судя по пустым полкам, — не раз. Но Джошуа нашёл в дальнем углу, за упавшим стеллажом, три банки фасоли и пакет сушёного мяса — жёсткого, как подошва, но съедобного. Кейт выудила из-под прилавка запечатанную пачку соли и бутылку уксуса. Ник, порывшись в подсобке, вернулся с пустыми руками, но зато принёс связку верёвки, которую тут же сунул в рюкзак. Карл не нашёл ничего — только дохлую мышь в углу и старую газету, на которую наступил. Дальше была хозяйственная лавка. Здесь повезло больше: моток проволоки, гвозди, пара рабочих перчаток, почти новые. Джошуа прихватил перчатки себе, остальное распределили. Ник снова почти ничего не нашёл — он шарил по полкам торопливо, нервно, будто искал не только инструменты. Карл заметил. Он вообще многое замечал — особенно когда люди пытались это скрыть. Но сейчас он промолчал. Они вышли из лавки, и тут Ник остановился. Его взгляд зацепился за вывеску через дорогу. — Аптека, — сказал он. Голос его прозвучал спокойно. — Там могут быть лекарства. — Антибиотики нужны, — согласилась Кейт. — И бинты. И что-нибудь от сердца Фрэнка. — Я тоже видел кое-что, — Джошуа кивнул в сторону. — Склад на углу. Похоже, там раньше была химчистка. Если повезёт — тёплая одежда. Или хотя бы пледы. Кейт перевела взгляд на склад, потом на аптеку. — Разделимся, — предложила она. — Так быстрее. Мы с Джошуа — в химчистку. Карл с Ником — в аптеку. Встречаемся через час у того тополя. Карл хотел возразить. Не потому что Ник был плохой компанией — просто он не любил, когда группа дробится в незнакомом месте. Слишком много раз он видел, как «быстрее» оборачивалось «меньше». Но Кейт была права: вдвоём быстрее, а время — это свет. Через пару часов начнёт темнеть. Он кивнул. — Если что-то пойдёт не так — уходим поодиночке, — сказал Джошуа. — Не геройствуйте. — Это я должна тебе говорить, — усмехнулась Кейт, и они с Джошуа свернули к химчистке. Карл и Ник остались вдвоём. — Пошли, — сказал Карл и первым шагнул к аптеке. Стеклянная дверь была приоткрыта — ровно настолько, чтобы протиснуться боком. Внутри пахло так, как пахнут все аптеки после конца света: горько, пыльно, с примесью чего-то химического, выдохшегося. Витрины разбиты, полки перевёрнуты, под ногами хрустели пузырьки и упаковки. Кто-то уже был здесь. Но Карл знал: в аптеках всегда остаётся что-то, если смотреть не на полки, а за ними. В подсобке. В сейфе. В ящиках, которые не заметили. — Проверь правую сторону, — сказал он Нику. — Я возьму левую. — Ага, — бросил Ник и пошёл вдоль стеллажей, но не просто смотрел — он открывал ящики и читал этикетки. Быстро, но осмысленно. Не как человек, который хватает всё подряд. Карл заметил это краем глаза. — Нам нужны антибиотики широкого спектра, — начал он объяснять на автомате, как объяснял бы Анне. — Амоксициллин, доксициклин. Ещё обезболивающие — ибупрофен, если найдёшь. И что-нибудь от сердца — нитроглицерин или бета-блокаторы. Бинты, пластыри, йод. — Знаю, — сказал Ник, не оборачиваясь. Карл поднял голову. — Что? — Знаю, что брать. Доксициклин — от грамотрицательных, амоксициллин — от грамположительных. Ибупрофен — от жара и боли, но его нельзя с аспирином мешать, если есть язва. Нитроглицерин — под язык, при приступе. Бета-блокаторы — чтобы сердце не нагружать. Карл замер. Ник говорил спокойно, ровно, как человек, который читал это не раз. Он не рисовался. Он просто знал. — Откуда? — спросил Карл. — Мать болела, — ответил Ник, не глядя на него. — До всего этого. Я запоминал, что ей выписывали. Потом сам интересовался. Читал. Не всё, но основы знаю. Карл смотрел на него. Ник, который ныл из-за мокрых ботинок, который застревал в кустах, — знал, какие антибиотики работают по грамотрицательным инфекциям. И это было... неожиданно. Даже неприятно. — Тогда ищи, — сказал Карл. — Но не бери просрочку, если есть свежая. — Само собой, — буркнул Ник. Они снова разошлись по залу. Карл наблюдал за ним краем глаза: Ник двигался уверенно, брал только то, что действительно могло пригодиться, откладывал сомнительное. Его пальцы больше не дрожали. Исчезла та нервная торопливость, с которой он рылся в хозяйственной лавке. Здесь он был как человек, который понимал, что делает. А потом Карл заметил другое. Ник подошёл к дальней стене, где за прозрачной перегородкой раньше был рецептурный отдел. Он дёрнул ящик — заперт. Ещё один — тоже. Потом плечом выбил нижний. И замер. — Что там? — спросил Карл. — Ничего, — слишком быстро ответил Ник. — Пусто. Но Карл видел, как изменилось его лицо. Как напряглась спина. Как пальцы сжались на краю ящика, будто он боялся, что Карл подойдёт ближе. — Ник. — Я сказал, пусто. — Дай посмотрю. Ник не двинулся. Секунда. Две. Три. А потом он медленно выпрямился и отошёл в сторону, давая Карлу заглянуть. В ящике лежали упаковки. Не антибиотики. Не обезболивающие. Карл сразу понял, что это. Опиаты. Кодеин, трамадол, морфин — рецептурные, сильные, в блистерах. Ник смотрел на него, и в его глазах снова был тот самый голод. — Это для Фрэнка, — сказал Ник. — Если ему станет плохо. Карл молчал. — Морфин может понадобиться, — продолжал Ник. — Если будет ранение. Если боль будет сильная. Ты же знаешь. — Знаю, — сказал Карл. Он знал. Знал, что такие препараты могут спасти жизнь. Знал, что без них в поле можно умереть от болевого шока. Знал, что Джошуа или Джолин взяли бы их не задумываясь. Но он также знал, что Ник не просто так стоит над этим ящиком и не просто так прикрывает его собой. — Ты берёшь это не для группы, — сказал Карл. — Ты берёшь это для себя. Секунду Ник смотрел на него, затем отвёл взгляд. — Тебе-то какое дело? Разве тебе не плевать, что будет с группой? Взгляд Ника стал жёстким. Таблетки всё ещё лежали в ящике. — Ты прав, — сказал Карл. — Плевать. Но пока я часть этой группы, я не хочу, чтобы ты валялся где-то, пуская слюни, пока на наш лагерь нападают. Он потянулся за таблетками и убрал их в рюкзак, затем шагнул к выходу. — Идём. Это общие запасы для группы. Больше тут ничего нет. Ник помялся перед выходом. — Не говори никому. Ну, обо мне. Карл остановился у входа, готовый двинуться дальше, с рюкзаком за спиной. — Да мне похер. Это не моё дело. Они встретились у тополя с остальными. Джошуа и Кейт уже ждали, сидя на корнях. Рядом лежал мешок с трофеями из химчистки — пледы, пара курток, что-то ещё. Кейт подняла голову, окинула их взглядом. — Ну, как аптека? — Нормально, — ответил Карл. Ник молчал. Он стоял чуть в стороне, и его лицо снова было обычным — недовольным, усталым. Как будто ничего не случилось. Как будто он не стоял пять минут назад над ящиком с морфином и не просил Карла не рассказывать. — Идём дальше, — сказал Джошуа, поднимаясь. — До темноты нужно успеть в жилую часть. Они пошли. Карл снова замыкал. Ник снова молчал. И это молчание было другим — не таким, как утром. Не тишиной человека, который решил быть полезным. Они обошли несколько жилых домов, но всё было не то. В одном пахло гнилью — где-то в стене сдохла кошка или кто-то покрупнее, и даже закрытые окна не спасали от этого запаха. В другом потолок просел так, что по центру гостиной зияла дыра, и сквозь неё видно было серое небо. В третьем не было ни одного целого окна, и ветер гулял по комнатам, как у себя дома. Четвёртый выглядел надёжным, но в подвале стояла вода, и подниматься оттуда в дом было всё равно что ночевать над болотом. Они уже начали уставать. Солнце садилось, тени удлинялись, и Ник снова стал нервничать — не ныл, но всё чаще оглядывался, всё быстрее перебирал пальцами лямку рюкзака. Джошуа шёл впереди, и по его спине было видно: он тоже устал, но не показывает. Кейт плелась за ним, но держалась ровно. Карл шёл последним и считал двери, окна, повороты. Это успокаивало. Дом появился на тихой улице, где деревья, должно быть, когда-то подстригали, а сейчас они разрослись и переплелись ветвями. Дом был красивый — даже теперь, с облупившейся краской и потрескавшимся крыльцом. Двухэтажный, с широкими окнами, с гаражом на две машины, с каменной дорожкой, заросшей травой. Видно было, что когда-то он стоил сотни тысяч. Может, больше. Они вошли осторожно. Внутри пахло пылью и старым деревом, но не гнилью. Не плесенью. Просто домом, который давно никто не открывал. Мебель стояла на своих местах, будто хозяева просто вышли на минуту и не вернулись. Диван с подушками. Стол с вазой, в которой когда-то были цветы, а теперь — сухие стебли. Картина на стене, чуть покосившаяся. На полу — ковёр, потемневший от пыли. Кейт шла по комнатам медленно. Не так, как когда ищут припасы — быстро, цепко, оценивая. Она шла, как в музей. Провела рукой по дорогому комоду — по тёмному дереву, по резным ручкам. Подошла к окну, отдёрнула тяжёлые шторы, и в комнату хлынул закатный свет, заставив пыль закружиться в воздухе. На её лице появилась лёгкая улыбка — тоскливая, почти болезненная. — Когда-то, в другой жизни, — сказала она, — я продавала такие дома. Людям, для которых выложить круглую сумму было пустяком. Они заходили, оглядывались, ахали. Им нравились высокие потолки, камины, кухни, где никто не готовил. Они покупали статус. Я покупала им статус. — Она провела пальцами по пыльному подоконнику и усмехнулась. — Теперь всё это — просто стены. Стены, которые можно занять на ночь. Она замолчала. Никто не перебивал. Даже Ник, который обычно вставлял что-нибудь неуместное, стоял молча, переминаясь с ноги на ногу. Джошуа был в другом конце комнаты. Он разглядывал картину, потом перевёл взгляд на потолок — на лепнину, которая пошла трещинами, — и с улыбкой сказал: — Я бы такой не купил. Кейт обернулась. — Почему? — Лепнина, — он кивнул наверх. — Она фальшивая. Пенопласт. Видишь, угол отклеился? Для дома за такие деньги — это дурной тон. Я, конечно, не риелтор, но даже я знаю: если лепнина из пенопласта, значит, на чём-то ещё сэкономили. Может, на фундаменте. Может, на проводке. Кейт усмехнулась — по-настоящему, не через силу. — А ты разбираешься. — В камнях. В лепнине — не очень. Но фальшивое вижу сразу. — Это потому что ты сам такой же, — бросил Ник, но без злобы. Устало. — Возможно, — легко согласился Джошуа и улыбнулся шире. Все будто выдохнули. Напряжение, которое копилось с тех пор, как они вошли в город, разом ослабло. Кейт отошла от окна и огляделась уже по-хозяйски — оценивая, куда поставить вещи, где развести огонь, где спать. — Здесь можно остаться, — сказала она. — По крайней мере, на время. Пока вторая группа не подойдёт. — Камин есть, — добавил Джошуа, кивнув на гостиную. — Топить можно. Только проверить, не забит ли дымоход. — Я проверю, — сказал Карл. Он вышел из комнаты и поднялся наверх — быстро, по-военному, проверяя каждую дверь, каждое окно. Второй этаж был таким же тихим, как первый. Спальни, ванная, кабинет. Никаких ходячих. Никаких следов. Он заглянул в последнюю комнату — детскую, с выцветшими обоями в звёздочку, — и замер на секунду. Кровать была заправлена. На подушке лежала плюшевая игрушка — пыльный медведь с бантом на шее. Карл смотрел на него и думал о том, что когда то здесь жили дети, которые, может быть, успели уйти. А может, и нет. Он закрыл дверь и спустился вниз. Кейт уже раскладывала вещи. Джошуа стоял у камина, разглядывая дымоход. Ник сидел на диване, откинувшись на спинку, и смотрел в потолок. Его лицо было пустым. — Чисто, — сказал Карл. — Наверху никого. — Тогда остаёмся, — решила Кейт. Так они заняли дом, который когда-то стоил сотни тысяч, а теперь был просто укрытием на ночь. С ложной лепниной, пыльными шторами и детской, куда Карл не стал заходить снова. Местом встречи выбрали старую автозаправку на западном краю. Она была видна с дороги — ржавый навес, пустые колонки, вывеска «Кингз Ойл», которая больше не горела. Джолин предложила её ещё утром: «Там можно спрятаться за колонками, если что, и дорогу не перепутаешь». Так и договорились. Когда четвёрка подошла к заправке, вторая группа уже была там. Они сидели на краю пустого бетонного островка, у входа в бывший магазинчик, где стеклянные двери давно выбили. Анна махала рукой, завидя Карла, и что-то кричала ему, но он не разобрал слов. Фрэнк сидел на перевёрнутом ящике, вытянув ноги, и выглядел бледным, но спокойным. Лео стоял рядом, скрестив руки, и о чём-то спорил с Джолин. Хасан молчал, но его взгляд цеплялся за каждое движение — привычка, которую Карл узнавал в людях, переживших слишком много. — Долго вы, — сказала Джолин, поднимаясь навстречу. — Мы уже начали думать, что город вас сожрал. — Город сожрал всё, кроме нас, — ответил Джошуа с улыбкой. — Но мы нашли дом. — Нормальный? — спросила Джолин. — Более чем, — сказала Кейт. — Двухэтажный, на тихой улице. Камин, целые окна, сухо. Внутри пыльно, но жить можно. — Дохляки? — Внутри чисто. По улице — пара штук, мы их сняли. Больше не видели. Джолин задумалась. Она перевела взгляд с Кейт на Джошуа, потом на Карла, будто проверяя, не скрывают ли они чего. Карл выдержал её взгляд. Врать им было не о чем — дом действительно был хорош. — Идём, — решила Джолин. — Темнеет. Они двинулись. Вторая группа шла медленнее — Фрэнк хромал, и Карл заметил, что Лео держится рядом с ним, готовый подхватить, если что. Анна, наоборот, не отставала и всё пыталась идти рядом с Карлом, но он ускорил шаг, и ей пришлось вернуться к брату. Джолин шла впереди, задавая темп, а Джошуа — чуть сзади, чтобы видеть всю группу. Кейт держалась рядом с Ником, который снова замолчал. Хасан замыкал. Они шли через город быстро, но не бегом. Джолин задавала темп — такой, чтобы Фрэнк успевал, но никто не задерживался. Анна снова пыталась идти рядом с Карлом, но он снова ускорился, и она отстала к брату. Лео взял её за руку — не как ребёнка, а как сестру, которую не хотел выпускать из виду. Хасан замыкал, и его дробовик тихо покачивался за спиной. Дом встретил их тем же: пыль, тишина, сухие стебли в вазе. Но теперь он казался не музеем, а чем-то вроде убежища. Джолин обошла первый этаж, поднялась наверх, проверила окна и двери. Вернулась, кивнула: — Годится. Камин топить умеете? — Уже проверили, — ответил Джошуа. — Дымоход чистый. Кейт нашла дрова в гараже. Сухие. — Отлично. Разводите огонь. Фрэнк, сядь. Ты бледный. Фрэнк не стал спорить. Он опустился на диван, вытянул ноги, откинулся на спинку и закрыл глаза. Лео присел рядом, снял с него рюкзак, поставил на пол. — Я в порядке, — сказал Фрэнк, не открывая глаз. — Ты устал, — сказал Лео. — Просто отдохни. Карл стоял у окна и смотрел на улицу. Он уже выбрал себе место — у стены, ближе к выходу, чтобы видеть дверь и окна. Анна, конечно, это заметила. — Ты опять в угол забился, — сказала она, подходя. — Это не угол. — Это угол. — Это мой угол. Найди себе другой. Анна фыркнула, но села рядом, на пол, и вытянула ноги. Она не спрашивала разрешения — просто села. Карл не прогнал её. Через минуту она достала из кармана что-то маленькое, блеснувшее в свете огня. — Смотри, что я нашла, — сказала она и протянула ему. Это была пуговица. Перламутровая, с двумя дырками, чуть поцарапанная. Анна вертела её в пальцах, и на её лице была та особенная детская гордость, прямо как у Сэма, которая появлялась, когда он находил какую-нибудь ерунду. — Красивая, — сказал Карл. — Это тебе. Ну, как талисман. Чтобы не потерялся. — Я не теряюсь. — Ну и что. Всё равно возьми. Он взял. Пуговица была холодной. Он повертел её в пальцах, потом сунул в карман куртки, туда, где уже лежала банка персиков. Анна улыбнулась, будто он сделал что-то важное. А Кейт тем временем обошла кухню, заглянула в кладовку, в шкафы, и в одном из них — за стопкой пыльных полотенец — нашла то, что заставило её остановиться. Две бутылки вина. Тёмные, с толстыми стёклами, с этикетками, которые почти не выцвели. Она вытащила их, поставила на стол. — Ну, — сказала она, и в её голосе было что-то похожее на удивление, — у хозяев был вкус. — Вино? — переспросил Ник, оживая. — Ты серьёзно? — Серьёзнее некуда. Смотри, даже пробки целы. — Надо открыть, — тут же сказал он. — За то, что дошли. За дом и за то, что нас не сожрали. — Ты вчера ныл, что у тебя ботинки мокрые, — напомнила Кейт. — Тебе вино нельзя. Простудишься. — Одно к другому не относится. — Ещё как относится. — Кейт, не жмись. Две бутылки на восьмерых — это символически. — На девятерых, — поправила Кейт. — Карл тоже с нами. Все взгляды обратились к нему. Карл сидел на полу у стены и точил нож. Мерные, скользящие движения лезвия о точильный камень. Он не поднял голову, но почувствовал, как тишина изменилась. — Но он же ребёнок, — сказал Лео, и в его голосе не было насмешки — скорее искреннее недоумение. Карл поднял бровь. Одно движение. Все, кто это увидел, не выдержали и рассмеялись. Анна захихикала, Кейт хмыкнула, даже Хасан дрогнул уголком губ. Потому что «ребёнок» сидел на полу с ножом в руках и смотрел на них так, будто был старше всех здесь вместе взятых. Кейт разлила вино. Джошуа взял кружку и молча протянул Карлу — тот сидел на полу у стены, всё ещё с ножом в руке. Он не потянулся за кружкой, но и не отказался. Просто поднял глаза, встретился с Джошуа взглядом, а потом взял. Пальцы сомкнулись на холодном стекле. Он не пил — просто держал. Анна тут же подошла с другой стороны. — А мне? — Тебе нет, — сказал Лео, не оборачиваясь. — Что значит «нет»? Всем налили, а мне нет? — Ты не пьёшь. — Я не пила. Но, может, попробую. — Анна. — Лео. Она скрестила руки на груди и упрямо вздёрнула подбородок. В ней вдруг проснулось то самое упрямство, которое Карл уже видел раньше, когда она решила идти на охоту. Лео обернулся, и они замерли друг напротив друга — брат и сестра, старый спор, который повторялся, наверное, всю их жизнь. — Ты обращаешься со мной, как с маленькой. — Потому что ты иногда ведёшь себя как маленькая. — А Карл? — она ткнула пальцем в его сторону. — Карл сидит с кружкой! Ему четырнадцать! А мне двадцать один! И если уж кому-то не наливать, то ему! Все снова посмотрели на Карла. Он в этот момент как раз поднял кружку, что ему уже успел вручить Джошуа, и медленно сделал глоток. Не чтобы позлить Анну — просто чтобы попробовать. Но вышло идеально. Анна застонала, как человек, которого предал весь мир. — Это нечестно, — сказала она. — Я знаю, — ответил Карл, не моргнув. — Ты вообще на моей стороне? — Нет. Лео хмыкнул, Кейт фыркнула, Джошуа отвернулся, пряча улыбку. Ник, который всегда находил способ всё испортить, сказал: — А по-моему, ей можно чуть-чуть. Полкружки. Чисто символически. — Ник, заткнись, — хором ответили Лео и Кейт. — Да я просто предложил! — Не предлагай. — Всё, молчу. Лео перевёл взгляд на Карла, на его кружку, потом снова на Анну. — Карл не твой брат, — сказал он. — Это не аргумент! — Это аргумент, потому что я старше. — Это глупо! — Анна, хватит. Ты не будешь пить. — Но он... — Он — не ты. Он прошёл через то, после чего я бы лично дал ему всё что угодно, лишь бы он не смотрел на меня так. А ты — моя сестра. И ты не будешь пить. Анна замерла. Её лицо перекосилось от обиды, но она не заплакала — просто шумно выдохнула и развернулась, чтобы уйти. Но Джошуа мягко коснулся её плеча. — Анна, — сказал он, и его голос был спокойным, как вода в ручье. — Лео просто заботится о тебе. И я думаю, в этом споре есть смысл: Карл держит кружку, но едва сделал глоток. А ты уже готова поссориться с братом. Может, дело не в вине? Она бросила на него сердитый взгляд, но не ушла. Постояла, потом буркнула: — Всё равно нечестно. — Многое нечестно, — сказал Джошуа. — Но ты здесь. И он здесь. И все мы дошли до этого дома. По-моему, это уже неплохо. Анна вздохнула, потом нехотя кивнула. Лео протянул ей кружку с водой. Она взяла, но продолжала дуться. Карл, наблюдавший за этим, сделал ещё глоток. Вино было тёплым и терпким. Он не понял, зачем это делает. Но отступать было поздно. Анна уже не слушала. Она сидела, поджав ноги, и сверлила Карла взглядом. Тот сделал ещё глоток. Ему было всё равно на вино, но то, как Анна злилась, было почти забавно. Он протянул ей кружку. — Попробуй, — сказал он. Она уставилась на него. Потом на кружку. Потом на Лео, который уже открыл рот, чтобы возразить. — Один глоток, — сказал Карл. — Не умрёшь. Анна взяла кружку, быстро глотнула, сморщилась. — Гадость, — заявила она, возвращая кружку. — Вот и хорошо, — сказал Лео. — Теперь успокоишься. — Я не успокоюсь, — буркнула Анна, но уже без прежней злости. Кейт усмехнулась, глядя на них. Джошуа снова отошёл к камину, и его лицо было расслабленным, почти довольным — как у человека, который только что потушил маленький пожар, не дав ему разгореться. — Сегодня все многое сделали, — сказал Джошуа, обращаясь ко всем, но глядя на Карла. — Иногда нужно просто расслабиться. Один вечер. Одна кружка. — Только не мне, — сказал Хасан. Все повернулись к нему. Хасан стоял у стены, скрестив руки. Его лицо ничего не выражало. — Я мусульманин, — сказал он. — Нам нельзя алкоголь. — Какая разница? — спросил Ник, пожимая плечами. — Мир уже сошёл с ума. Ты можешь выпить. Бог, наверное, сейчас занят. — Может, и занят, — ответил Хасан ровно. — Но я нет. Я чту традиции своей семьи. Если выживу и без вина, значит, так тому и быть. Ник открыл рот, чтобы возразить, но Кейт пихнула его локтем. — Оставь. Это его выбор. — Я просто спросил, — буркнул Ник. — Вот и не спрашивай. — Это не... — Ник. Заткнись. Ник вздохнул и умолк. Хасан посмотрел на Кейт, на Джошуа, на Карла — и чуть заметно кивнул, как будто благодарил. Карл встретился с ним взглядом и кивнул в ответ. Они оба понимали, что значит держаться за свои правила, когда мир пытается их размыть. — Ну, значит, больше останется, — сказал Джошуа. — Ты всегда найдёшь способ утешиться, — заметила Кейт. — Это мой дар. Все снова рассмеялись — уже тише, устало. Снаружи темнело. В камине трещал огонь, и тени плясали на стенах. Карл сидел, прижавшись спиной к стене, и крутил в пальцах перламутровую пуговицу. В другой руке у него была кружка с вином, к которой он почти не притронулся. Но он не поставил её. Ночь опустилась на дом тихо, без скрипов и воя. Только огонь в камине потрескивал, отбрасывая тёплые блики на стены и лица. Все устраивались ближе к теплу: Фрэнк лёг на диван, подложив под голову свёрнутую куртку, и почти сразу задремал. Лео устроился на полу у его ног, завернувшись в плед. Анна лежала между ним и Кейт, укрытая чьей-то старой кофтой, и тихо посапывала. Кейт сидела, прислонившись спиной к дивану, вытянув ноги к огню, и смотрела на пламя — не спала, но и не разговаривала. Хасан устроился у дальней стены, намотав одеяло на плечи, как часовой, который даже во сне не выпускает пост. Ник лежал, раскинув руки, и его лицо было спокойным — редкое для него состояние. Джолин сидела в кресле у окна, завернувшись в куртку, и дремала. Карл не ложился. Он сидел в своём углу, обхватив колени руками, и смотрел на огонь. Кружка, уже пустая, стояла рядом. Иногда он переводил на неё взгляд, и на языке снова появлялся вкус — терпкий, тёплый, с горчинкой. Он помнил этот вкус. Давно, ещё до всего, был Центр. ЦКЗ. Учёный с уставшим лицом и тихим голосом — Дженнер. Группа отца сидела в его убежище, за столом, и взрослые пили вино. Настоящее вино, из бутылок. Рик налил немного в кружку и протянул сыну. — Тебе же интересно, что пьют взрослые, — сказал он. Карл попробовал. Сморщился. — Гадость, — заявил он. Все засмеялись. Кто-то хлопнул его по плечу. Мама покачала головой, но улыбнулась. Теперь вино не было гадостью. Оно было воспоминанием. Карл поправил поля шляпы и выдохнул. В этот момент в гостиную вернулся Джошуа. В руке у него была бутылка — наполовину пустая. Он сел рядом, не вплотную, но достаточно близко, чтобы Карл почувствовал его присутствие. — Не спится? — спросил Джошуа. — Тебе-то что? — буркнул Карл, не глядя на него. — Просто спросил. — А если я не хочу отвечать? — Не отвечай. Мне и молчание подходит. Карл фыркнул. Не зло — скорее устало. Джошуа сделал глоток из бутылки, потом снова уставился на огонь. — Нет, не спится. — Я тоже не сплю. Всё думаю. — О чём? — О разном. О том, что было до всего этого. О том, как странно устроена жизнь. Карл хмыкнул. — Ты всегда так говоришь? — Как? — Слишком... — Карл запнулся, подбирая слово. — По-взрослому. — Мне сорок один. Мне положено. — Дело не в возрасте. Ты говоришь так, будто заранее знаешь, что ответишь. Джошуа улыбнулся краешком губ. — Наверное, потому что я много думал о словах. Раньше, — сказал он, — я преподавал. Геологию. В университете. Слова — это мой инструмент. Как у тебя нож. Ты ведь тоже знаешь, как им пользоваться, ещё до того, как ударишь. — Ты поэтому говорил на прошлой неделе про карстовые пещеры. — Помню. И про известняк. — Это и я помню. — Тогда, может, прочитаешь мне лекцию? — Джошуа улыбнулся, но без насмешки. Карл повернулся к нему. — Зачем? — Чтобы ты не молчал. Ты, когда молчишь, становишься как камень. А я не люблю разговаривать с камнями. — Так не разговаривай. — Мне нравится. Камни — они терпеливые. И от них не ждёшь удара в спину. Карл не ответил. Он снова смотрел на огонь. Джошуа сделал глоток из бутылки, потом передал её Карлу. Тот взял, но пить не стал — повертел бутылку в руках, глядя, как огонь отражается в стекле. И это было странно — потому что Карл не чувствовал угрозы, но чувствовал что-то другое. Что-то, чему не знал названия. — Ты всегда знаешь, что сказать, — сказал он наконец. — Не всегда. — Сейчас — знаешь. И раньше знал. С Анной. С Ником. С Джолин. Ты как будто заранее репетируешь. Джошуа усмехнулся, но как-то тихо, невесело. — Я много лет провёл в аудиториях. Студенты, коллеги, заседания. Ты учишься говорить так, чтобы тебя слушали. Или хотя бы не прерывали. Это въедается. — И что же ты понял? — Что люди не хотят правды. Они хотят, чтобы им сказали то, что они готовы услышать. Карл посмотрел на него. Джошуа сидел, опустив взгляд на бутылку, и в его лице было что-то, чего Карл раньше не замечал. Просто усталость человека, который слишком долго был «удобным». — И ты так делаешь? — спросил Карл. — Говоришь людям то, что они хотят слышать? — Часто. С Кейт — да. С Ником — да. С Анной — иногда. Она ещё верит в хорошее. Мне не хочется это ломать. — А со мной? Джошуа поднял голову. Их взгляды встретились. — С тобой — нет. С тобой я говорю как с собой. Карл не знал, верить ли ему. Он хотел бы не верить. Но что-то в этих словах было похоже на правду. И от этого становилось не по себе. Джошуа снова передал бутылку. Карл взял, сделал глоток, вернул. — А твоя семья? — спросил он. — У тебя кто-то был? — Жена. Мы развелись за год до всего этого. Детей не было. Я тогда много работал. Она говорила, что я живу наукой, а не с ней. Наверное, так и было. — Ты искал её? Когда всё началось? — Нет. — Почему? — Потому что она ушла в тот же день, когда всё рухнуло. В другой город. К матери. Я не знаю, что с ней. Но я не пошёл искать. — Он помолчал. — Это было трудно. Признать, что искать некого. Или что я не хочу искать. Карл смотрел на огонь. Джошуа перевёл взгляд на него. В его голубых глазах, таких спокойных и тёплых, на мгновение мелькнуло что-то похожее на старую боль. Он говорил, и его голос звучал ровно, но каждое слово было пропитано тоской — настоящей, той, что копится годами и выходит только в такие вот тихие ночи. — А ты? — спросил Джошуа. — Что я? — У тебя кто-то был? До всего? Карл долго молчал. Потом сказал: — Отец. Мама. Люди, с которыми я выживал. Они все были. А потом их не стало. — Всех не стало? — Почти. — И ты всё ещё ищешь. — Что? — Покой. Карл ничего не ответил. Он снова взял бутылку, сделал глоток. Вино всё ещё было тёплым. И всё ещё отдавало пылью. Но теперь это было даже приятно. Огонь догорал, и тени становились длиннее. Джошуа рядом дышал ровно, спокойно, и в этой ночной тишине Карл не хотел, чтобы кто-то уходил. Карл проснулся от тепла. Не от камина — тот давно догорел, оставив только тёмные угли и тонкую струйку дыма. Кто-то накинул на него сверху одеяло. Старое, колючее, пахнущее пылью. Он сел, потёр глаза и огляделся. Пустая бутылка из-под вина стояла рядом, на полу, и в утреннем свете её стекло отливало тусклой зеленью. Он не помнил, как уснул. Не помнил, кто накрыл его. Но догадывался. Остальные тоже просыпались. Фрэнк уже сидел на диване, закутавшись в куртку, и медленно пил воду из кружки. Его лицо было бледным, но спокойным — утро давалось ему тяжело, но он не жаловался. Хасан стоял у окна, уже одетый, уже собранный, и смотрел на улицу. Он всегда вставал первым. Карл не знал, спит ли он вообще. Ник лежал, раскинув руки, и его лицо кривилось, как у человека, который не хочет просыпаться. Он что-то пробормотал, перевернулся на бок и снова затих. Кейт сидела у камина, пытаясь раздуть угли. У неё это получалось плохо, но она не звала на помощь — просто дула на тлеющие угли, и щёки у неё раздувались, как у ребёнка. Анна проснулась с копной растрёпанных волос. Они торчали во все стороны, путались, лезли в глаза. Обычно она просто убирала их под одежду, не заморачиваясь, но сегодня какая-то прядь всё время выбивалась и падала на лицо. Анна злилась, заправляла её за ухо, но она снова выскальзывала, и Анна тихо вздыхала от раздражения. — Сядь, — сказал Лео, подходя сзади. — Я сама. — Сядь, говорю. Она села, недовольно вздохнув. Лео забрал русые пряди из её рук и начал плести косу — медленно, аккуратно, как делал это сотни раз. Его пальцы двигались привычно, и Анна постепенно затихла, прикрыв глаза. Это был их ритуал, родившийся то ли в детстве, то ли в первые дни после апокалипсиса, когда у Анны не было сил даже расчесаться. Тогда Лео заплетал ей волосы каждое утро. — Ты слишком сильно тянешь, — буркнула Анна, но не двинулась. — Ты слишком дёргаешься, — ответил Лео, но тянуть стал мягче. Кейт, раздувшая наконец огонь, выпрямилась и вытерла руки о штаны. Джошуа сидел на полу у стены, обхватив голову руками. Он выглядел хуже всех: бледный, с тёмными кругами под глазами, и было видно, что каждое движение даётся ему с трудом. Он выпил больше остальных и теперь расплачивался за это. — Ну, как голова? — спросила Кейт, глядя на него с лёгкой улыбкой. — Как будто в ней поселился дятел, — ответил Джошуа, не поднимая головы. — Дятел? Это ещё неплохо. Вчера ты говорил, что вино — это «традиция». Теперь традиция стучит тебе в виски. — Это не традиция. Это наказание за оптимизм. — У тебя есть опохмел? — спросил Фрэнк. — Нет. Я умру с достоинством. — Долго будешь умирать-то? — поинтересовалась Кейт. — Нам сегодня нужно в жилую часть, а ты выглядишь так, будто не дойдёшь до двери. — Дойду. Только... — Джошуа поднял голову, поморщился. — Только не кричи. — Я не кричу. — Ты кричишь. Даже когда шепчешь. У тебя голос как сирена. Кейт фыркнула, но без злости. — Ладно, сиди. Я принесу воды. Она ушла на кухню и вернулась с кружкой. Джошуа взял её, сделал несколько глотков, поморщился снова. — Это лучшая вода в моей жизни, — сказал он. — Вчера лучшим было вино, — заметила Кейт. — Вчера я был моложе и глупее. — Ты и сейчас не старик. Просто дурак, который не знает меры. Карл наблюдал за ними, сидя в своём углу. Анна уже снова улыбалась, и Лео, закончив косу, хлопнул её по плечу. Ник наконец сел, зевая, и уставился на всех мутным взглядом. Хасан по-прежнему стоял у окна, и его спина была прямой, как штык. — Карл, — позвала Джолин, входя в гостиную. — Ты как? — Нормально. — Голова не болит? — Нет. — Тогда помоги с дровами. Нужно просушить остатки. Карл кивнул и поднялся. Он не знал, кто накрыл его одеялом, но почему-то не хотел спрашивать. Может, потому что ответ был очевиден. Или потому что ему не хотелось об этом думать. Он вышел вслед за Джолин, и утренний холод ударил в лицо, прогоняя остатки сна. Дом остался позади, а впереди был ещё один день в этом городе. И нужно было понять, что с ним делать. Когда с дровами было покончено, Карл вернулся в дом. Снаружи ещё тянуло утренней сыростью, но в гостиной снова разгорался огонь, и пахло дымом, пылью и отсыревшей тканью. Сегодня должна была быть новая вылазка: они успели осмотреть только малую часть города, а припасы нужны были позарез. Лекарства у них были, но мало. Тёплая одежда — тоже. И всё ещё не было ясного понимания, где останавливаться на зиму. Джолин стояла у камина, скрестив руки, и слушала, как остальные спорят. — Идём на запад, — говорил Ник. — Там жилые дома. В жилых домах всегда есть еда, одежда, инструменты. И мебель для дров. — В жилых домах уже всё обчищено, — возразила Кейт. — Мы вчера видели: окна выбиты, двери нараспашку. Кто-то прошёл до нас. — Это не значит, что там ничего нет. Люди в панике хватают еду, а не одеяла. А одеяла нам нужны. — Если люди хватали еду, значит, и нам стоит идти туда же. — Или туда, куда они не пошли. Первым вызвался Хасан. Он стоял у двери, уже готовый, с дробовиком за спиной. — Я иду. Куда — решайте. Кейт взглянула на Джошуа. Тот сидел у стены, всё ещё бледный, с кружкой воды в руках. Он явно был не в форме — после вчерашнего вина его мутило, и он даже не пытался это скрывать. Кейт покачала головой, но ничего не сказала. Было ясно: Джошуа сегодня не ходок. — Я иду, — сказала она. — И Карл пусть идёт. Он тихий, и от него есть польза. Карл не стал спорить. Он и сам собирался идти — сидеть в доме и ждать было невыносимо. Он кивнул. — Значит, я остаюсь, — пожал плечами Ник. — Кто-то должен присматривать за Фрэнком и Анной. — Присматривать за Фрэнком и Анной буду я, — сказала Джолин. — А ты пойдёшь. Чем меньше народу бездельничает, тем быстрее мы уйдём отсюда. Ник открыл рот, чтобы возразить, но Джолин уже повернулась к остальным. — Кто ещё? — Я, — неожиданно сказал Лео. Он сидел на диване рядом с Анной и до этого не участвовал в споре. Все повернулись к нему. — Ты? — переспросила Кейт. — А кто за сестрой присмотрит? — Джолин. — Лео посмотрел на неё. — Она сказала, что остаётся. И я не прошусь в бой. Я предлагаю место. Старая церковь на восточной окраине. Я видел её вчера, когда мы шли сюда. — И что там? — спросила Джолин. — Церкви — не самое очевидное место для обыска. Люди боялись туда заходить, даже когда началось. А если и заходили, то хватали свечи, иконы, что-то ценное, что можно унести. Но в церквях всегда есть подсобки, ризницы, кладовые. Там могут быть нетронутые запасы. — Например? — уточнил Карл. Лео повернулся к нему. — Свечи. Много свечей. Для света и растопки. Одеяла и тёплые вещи — прихожане часто оставляли для бездомных. Вино для причастия — если повезёт. Крестильные принадлежности — салфетки, масла. Аптечка при храме — почти в каждой церкви была. Бинты, йод, что-то от сердца. И деньги, но это уже неважно. Ещё еда: просфоры, сухари, иногда консервы для благотворительных обедов. — И ты знаешь, как всё это устроено? — спросила Кейт. — Я учился на священника, — сказал Лео. — До всего этого. Знал, где что лежит, как устроен храм. Если церковь цела, я смогу провести вас и быстро найти нужное. — И ты уверен, что она цела? — спросила Джолин. — На вид да. Старая, деревянная, но стоит. — Старая деревянная церковь — это хорошее укрытие для тех, кто захочет спрятаться, — заметил Хасан. — Мы это учтём, — ответил Лео. Джолин посмотрела на Карла. Тот кивнул. — Тогда так. Идут Хасан, Кейт, Карл, Ник и Лео. Цель — церковь на восточной окраине. Проверить, что внутри, забрать полезное. Если встретите людей — сначала не стрелять. Поняли? — Поняли, — ответил Лео. — А если они начнут стрелять первыми? — уточнила Кейт. — Тогда защищайтесь, — просто сказала Джолин. Она оглядела группу. Ник выглядел недовольным, но спорить не стал. Лео поправил рюкзак. Хасан уже открыл дверь. — Выдвигаемся, — скомандовала Джолин. И они вышли. Утро было холодным, и ветер нёс по улице сухие листья. Карл шёл замыкающим. Впереди — церковь. Он не верил в Бога, но был бы рад, если бы там нашлись бинты. И свечи. И, может быть, немного покоя, которого ему так не хватало. Они шли уже какое-то время, и город вокруг менялся. Жилые кварталы сменялись пустырями, заросшими бурьяном, старыми заборами, за которыми угадывались заброшенные дворы. Асфальт под ногами трескался и проседал, из трещин торчали сухие стебли. Ветер носил по улице обрывки старых вывесок и листья, и тишина стояла такая, что собственные шаги казались слишком громкими. Лео вёл группу. Это было непривычно. Он не выглядел как человек, который умеет идти первым: слишком нервничал, слишком часто поправлял очки, слишком много оглядывался. Но он знал, куда идти, и держался уверенно, насколько мог. Рядом, в паре шагов, держался Хасан — молчаливый, собранный, с дробовиком наготове. Его присутствие придавало Лео уверенности, хотя тот этого не показывал. Кейт шла третьей, за ней — Ник, который снова замолчал, но на этот раз молчал тяжело, с недовольством. Карл последний. Он слышал, как ветер шуршит в кустах, как где-то в стороне качается незакрытая дверь. Город был пуст, но пустотой, которая давила. — Священник, значит, — вдруг сказала Кейт, и в её голосе было что-то между любопытством и насмешкой. — Серьёзно? Ты вот этот вот... весь? Лео не обернулся. — Я учился на священника. Это не значит, что я им стал. — Но хотел? — Какое-то время думал, что да. — А потом? — Потом мир рухнул. — Значит, Бог не дал тебе доучиться? — Или дал другое учение, — спокойно ответил Лео. Кейт хмыкнула. — Ты правда веришь? Ну, в смысле — в Бога, в рай, во всё это? — Верю. — Даже после всего, что видел? — Особенно после всего, что видел. Кейт покачала головой. — Я не верю, — сказала она. — Никогда не верила. Мой отец был агностиком, мать — атеисткой. Меня не крестили, не водили в церковь. Я выросла с мыслью, что религия — это для слабых. Ну, или для тех, кому нужно оправдание. — Оправдание для чего? — спросил Лео. — Для всего. Для смерти, для страданий, для того, что люди творят друг с другом. Легче сказать «так было угодно Богу», чем признать, что это просто так вышло. Или что мы сами виноваты. Лео шёл молча. Потом сказал: — Это не оправдание. Это смирение. — Смирение перед тем, что твою сестру могут сожрать? — Кейт бросила на него быстрый взгляд. — Нет уж, я лучше буду злиться. — Злиться тоже можно. Главное — не переставать верить. — А я и не начинала. Они прошли ещё немного. Ник, до этого молчавший, подал голос: — А я ходил в церковь. В детстве. Меня водила бабушка. Недолго. — И как? — спросила Кейт. — Скучно. Но там давали конфеты на Пасху. — Ну, хоть что-то полезное. — Конфеты — это не вера, — сказал Лео. — Зато честно, — вставил Хасан, не оборачиваясь. Все на секунду замолчали, как будто вспомнили, что он здесь. Хасан шёл рядом с Лео, также не оборачиваясь. — А ты? — спросила Кейт. — Ты верующий? — Да. — Ты мусульманин, да? — Да. — И как это — верить, когда вокруг всё горит? Хасан не сбавил шага. — Я верю не потому, что мир хороший. А потому, что Аллах дал мне правила, по которым я могу оставаться человеком, даже когда мир становится адом. Это не слабость. Это стержень. — Ты часто молишься? — Пять раз в день. Иногда меньше, если не получается. Но стараюсь. — И это помогает? — Помогает не забывать, кто я. Кейт задумалась. Она не стала спорить — возможно, потому что Хасан говорил так, что спорить не хотелось. — А ты? — Лео повернул голову к Карлу. — Ты верующий? Карл, замыкавший группу, поднял глаза. — Нет. — Совсем? — Совсем. — Почему? — Потому что я видел слишком много, — сказал Карл. — И не видел ничего, что указывало бы на Бога. Только людей. И их дерьмо. — А если Бог не в том, что ты видел, а в том, что ты выжил? — спросил Лео. — Тогда он — извращенец, который любит смотреть на страдания, — ответил Карл. — Мне такой не нужен. Лео не оскорбился. Он кивнул, будто слышал это много раз. — Твоя вера не отменяет твоей злости, — сказал он. — Просто... злость тоже бывает дорогой. — Я не верю в дороги, — сказал Карл. — Я верю в то, что вижу. Сейчас я вижу дорогу к церкви. И если там нет припасов, я разозлюсь ещё сильнее. Кейт фыркнула. — Вот это я понимаю. Практичный подход. Ник снова подал голос: — А я ещё видел, как пастор из моего приюта воровал еду. Так что святоши тоже бывают разные. — Люди бывают разные, — ответил Лео. — Это не отменяет Бога. — А что тогда отменяет? — спросил Ник. — Ничего. — Лео остановился и посмотрел на него. — Бог не отменяется оттого, что кто-то грешит. Это как... как сказать, что наука — ложь, потому что какой-то учёный солгал. Грех — это выбор человека, не Бога. — Красиво говоришь, — признал Ник. — Но я всё равно не верю. — И не обязан. Они вышли к перекрёстку. Впереди, за редкой рощей, показался силуэт — деревянный, с покосившейся колокольней. Церковь. Лео ускорил шаг, и остальные пошли за ним. Церковь стояла на окраине, среди старых клёнов, которые разрослись так, что их ветви сплетались над крышей, образуя живой навес. Это была не каменная громада с витражами, а деревянная церковь — побелевшая от времени, с узкими окнами и покосившейся колокольней, на которой ещё висел старый колокол. Лестница к входу просела, но ступени держались. Дверь была приоткрыта — не выбита, а именно приоткрыта, будто кто-то уходил в спешке, но всё же попытался закрыть её за собой. Лео остановился у входа и перекрестился — быстро, привычно, как делал это, наверное, сотни раз до всего. Карл заметил это, но ничего не сказал. Кейт только подняла бровь, но промолчала. Хасан, стоявший рядом, смотрел на колокольню, и его лицо было спокойным. Они вошли. Внутри было темно, но не мрачно. Свет пробивался сквозь узкие окна — серый, рассеянный, как вода, в которой плавала пыль. Пахло старой древесиной, воском и чем-то ещё, что Карл не мог определить — может, ладаном, который выдохся много лет назад, а может, просто временем, застывшим в стенах. Скамьи стояли ровными рядами, и на некоторых до сих пор лежали вещи: чья-то шаль, молитвенник, оставленный в спешке. В глубине, у алтаря, висел простой деревянный крест. Краски на иконах потускнели, но лица святых ещё можно было разобрать. И всё же церковь была не пуста. В дальнем углу, у исповедальни, стоял ходячий. Он не двигался — просто стоял, покачиваясь, как человек, погружённый в молитву. На нём был старый костюм, слишком просторный, и было видно, что он умер не вчера: кожа посерела, щёки провалились, но глаза оставались открытыми. Ещё один сидел на скамье в среднем ряду, склонив голову, будто спал. Третий лежал в проходе, завёрнутый в истлевший платок, и не двигался, пока Карл не подошёл ближе — тогда он дёрнулся, заскрипев половицами. — Трое, — тихо сказал Хасан. — Вижу, — ответил Карл. — Уберём быстро, — добавила Кейт, доставая нож. Ник выругался сквозь зубы, но остался на месте. Он не лез вперёд — просто ждал, пока другие сделают своё дело. Карл не осуждал его. Не каждый умел убивать быстро и без шума. Они справились. Хасан — с первым, у исповедальни: шагнул, перехватил, удар. Тело осело, и Хасан опустил его на пол, как будто не убил, а уложил спать. Кейт взяла второго — того, что сидел на скамье. Её нож вошёл в затылок, и ходячий сполз вперёд, стукнувшись лбом о спинку передней скамьи. Карл добил третьего, в проходе, — быстро, без замаха. Голова ходячего дёрнулась, и всё стихло. — Трупы в доме Господа, — тихо сказал Лео. Он стоял у входа, и его лицо было бледным, но спокойным. — Это неправильно. — Эти трупы уже давно не люди, — ответил Хасан. — Я знаю. Но всё равно. Он подошёл к одному из тел и, помедлив, сложил ему руки на груди. Не потому что это было нужно. Просто потому что так было правильно для него. Потом снова стало тихо. Только пыль кружилась в лучах света, и наверху скрипела колокольня. Группа разбрелась. Кейт и Ник остались в зале — Лео вполголоса объяснил, где и что искать: под скамьями, в ящике у входа, в шкафу для свечей. Там могли быть сухие спички, молитвенники — не полезно, но горели хорошо. Ник тут же полез в ящик, а Кейт направилась к алтарю, высматривая что-нибудь полезное. Лео и Хасан двинулись вперёд, к ризнице. Карл пошёл с ними. — Карл, — начал Лео, и по его тону Карл сразу понял, что сейчас будет. — Может, тебе лучше остаться с остальными? Там тоже нужно осмотреть... я имею в виду, впереди может быть опасно. Карл не остановился. — И что? — И, возможно, Хасан справится. А ты бы помог Кейт... Он говорил осторожно, подбирая слова, и от этого было почти смешно. Карл шёл рядом и ждал, когда Лео закончит свои неловкие объяснения. Наконец тот замолчал. — Впереди замкнутое пространство, — сказал Карл. — Если там будет несколько ходячих, Хасан один не справится. А ты — не боец. — Я могу... — Ты не боец, Лео. Ты знаешь, где лежат свечи. Это твоя работа. А моя — смотреть, чтобы тебя не сожрали. Лео открыл рот, закрыл. Хасан, шедший впереди, чуть улыбнулся. — Он прав, — сказал Хасан, не оборачиваясь. — Он меньше и быстрее. И он умеет сражаться. — Я умею, — подтвердил Карл. Лео выдохнул. — Я не хотел тебя обидеть. — Ты и не обидел. — Карл поправил винтовку на плече. — Просто в следующий раз не трать время на объяснения. Говори прямо. — Договорились. Кейт и Нику Лео дал последние указания: проверить подсобку за алтарём, не трогать старые лампы, потому что масло в них давно испортилось, забрать пледы, если найдутся, и не шуметь. Ник кивнул, Кейт махнула рукой, и они разошлись. Карл, Лео и Хасан пошли к ризнице. Деревянные ступени поскрипывали. Впереди было темно, пахло воском и ладаном, и тишина стояла такая, что слышно было, как скрипят половицы под ногами. Хоть Карл и не верил, но ему нравилось это место. Оно было старым и тихим — как дом Хершела, как... В ризнице было темно и тесно. Свет сюда почти не доходил, только узкая полоска пробивалась из-под двери, и в этой полутьме всё казалось старше, чем было. Пахло воском, пылью и чем-то сладковатым. Они принялись искать. Лео знал, где что лежит: открывал шкафчики, выдвигал ящики, заглядывал за старые сундуки. Он двигался уверенно — здесь он был в своей стихии. Хасан работал молча и быстро, складывая в рюкзак всё, что могло пригодиться. Карл держался рядом, но больше наблюдал — ему нужно было видеть, что происходит, и он не собирался первым совать руки в тёмные углы. Нашли много полезного. Свечи — целую коробку, почти не тронутую, толстые, восковые, которые горели долго. Моток бечёвки, ножницы, маленький нож для просфор. Банку лампадного масла. Несколько пакетов сушёных трав — шалфей, мята, что-то ещё. В дальнем шкафу — стопку чистых льняных полотенец и несколько тёплых подрясников, которые можно было пустить на одежду или одеяла. В ящике у стены — аптечку: бинты, старый йод, пузырёк с нечитаемой этикеткой. Лео взял его, повертел, осторожно понюхал. — Настойка календулы, — сказал он. — Для ран. Старая, но сгодится. — Тогда забирай, — ответил Хасан. Еда тоже нашлась: мешочек сухарей, банка мёда, засахарившегося, но ещё съедобного, и несколько просфор, сухих, но ещё съедобных. Карл взял одну, повертел в пальцах. Когда-то его мать пекла похожие булочки — правда, с начинкой. Он убрал руку, не став думать дальше. В углу, за сундуком, Лео нашёл тело. Он замер. Карл сразу понял, что это не ходячий. Человек сидел, прислонившись к стене, склонив голову набок. На нём был старый подрясник, тёмный от пыли, и на груди висел крест. В руке — пистолет. Он умер давно. Кожа высохла, обтянула скулы, и в полутьме лицо казалось вырезанным из дерева. Хасан подошёл, опустился рядом, взглянул на труп. Потом тихо, нараспев, произнёс: — Инна лилляхи ва инна иляйхи раджиун. — Помедлил и добавил: — Мы принадлежим Богу и к Нему возвращаемся. Лео смотрел на тело с тоской. Он перекрестился и прошептал молитву — негромко, на латыни, но Карл разобрал только «Отче наш» в самом конце. Потом Лео поднял голову и посмотрел на мертвеца долгим взглядом. — Он был священником, — сказал Лео. — Видишь крест? Он не смог выйти. Остался здесь. Карл подошёл ближе. Взглянул на пистолет — старый, но не ржавый. Присел, осторожно разжал пальцы мертвеца. Они поддались с тихим хрустом. Карл вытащил пистолет, проверил магазин. Три патрона. — Ты что делаешь? — Лео уставился на него. — Ему уже не нужно. — Карл сунул пистолет за пояс. — А нам пригодится. — Так нельзя! — Лео шагнул вперёд, но Хасан мягко придержал его за плечо. — Нельзя, — согласился Карл, не поднимая головы. — Но трупу плевать, а оружие — это жизнь. Если бы ты был на его месте, ты бы не стал жадничать. Лео замер. Открыл рот, закрыл. Возразить было нечего. Карл продолжил собирать припасы. Движения его были спокойными, будто он только что не забирал оружие у мертвеца. Лео смотрел на него, и в его глазах была не злость, а что-то другое — тяжесть. — Мой отец был священником, — сказал он тихо. — Если бы кто-то нашёл его тело... я бы не хотел, чтобы его обворовывали. Карл поднял взгляд. — А я бы хотел, чтобы моё оружие спасло кого-то, а не ржавело рядом с моими костями. Они долго молчали. Хасан, кажется, понял обоих. Он ничего не сказал, только накрыл лицо покойнику его же шарфом. Потом поднялся и вернулся к сумкам. Лео постоял ещё немного, развернулся и отошёл. Карл сунул в рюкзак последнюю коробку свечей и подумал, что, может быть, он сделал что-то, что потревожило его самого. Но он не стал об этом думать. Просто пошёл дальше. Они вышли из ризницы, нагруженные найденным. У Карла в рюкзаке лежали свечи, бинты, настойка календулы, которую Лео не выпускал из рук, и чёрствые просфоры, которые он взял скорее для Лео, чем для еды. Хасан нёс вторую сумку — с полотенцами, подрясниками и мотком бечёвки. Лео шёл первым, прижимая к груди аптечку и мешочек с сушёной мятой. В его лице застыло что-то тяжёлое, чего не было до ризницы. Кейт и Ник ждали их в зале. Они тоже нашли кое-что полезное: несколько старых ламп — одна целая, без масла, но годная для ремонта, плед, найденный под скамьёй, и коробок спичек — сухих, завёрнутых в промасленную тряпку. Ник держал в руках три свечи разной длины и выглядел довольным, как человек, который только что выиграл спор. — Глядите, что у меня, — начал он, приподнимая свечи. — Почти не тронуты. И... Он осёкся. Посмотрел на Лео, на его бледное лицо, на Карла, который не поднимал глаз, на Хасана, который молчал. Умолк. Свечи опустились. — Идём, — тихо сказал Лео. Ник не стал спорить. Он сунул свечи в рюкзак и пошёл следом. Они вышли из церкви. День клонился к вечеру, и тени стали длиннее. Лео шёл впереди, но теперь не как проводник, а как человек, который хочет быстрее добраться до места. Его плечи были опущены, очки то и дело сползали, но он не поправлял их. Карл молчал. Он не умел спрашивать «ты в порядке?» — не потому что не хотел, а потому что не знал, как это делается. Ему казалось: если спросить неправильно, получится хуже. Хасан шёл рядом с ним. Они переглянулись — два человека, которым нужно было что-то сказать, но никто не знал, как начать. Это было даже забавно: оба молчаливых, оба неловких в разговорах о чувствах, оба шли рядом и понимали, что молчание становится слишком громким. Хасан вздохнул. Тяжело, как перед прыжком. — Ты сказал, твой отец был священником, — произнёс он. — Он тоже умер? Получилось плохо. Карл даже не сразу понял, что это было: вопрос? Соболезнование? Хасан сам, кажется, поморщился, осознав, как это прозвучало. Кейт, шедшая рядом, бросила на него быстрый взгляд. Ник зажал рот рукой, кажется чтобы не рассмеяться. Лео секунду смотрел на него непонимающим взглядом. Потом вдруг усмехнулся — невесело, но и не зло. — Нет. Точно не знаю. Мы потерялись. Хасан кивнул, будто это был правильный ответ. — Я тоже не знаю, что с моими родными, — сказал он. — Мать и сёстры — они остались в Кабуле. Когда всё началось, я был здесь. Связи не было. Я не смог... — Он запнулся. — Я не смог даже узнать, живы ли они. Лео посмотрел на него уже по-другому. Они всё ещё шли — не останавливаясь, потому что останавливаться в чужом городе было нельзя. — Я буду молиться за твоих родных, — сказал Лео. — А я помолюсь за твоего отца, — ответил Хасан. Карл услышал это и ничего не сказал. Он не верил в молитвы, но сейчас он, кажется, начинал понимать, для чего люди молятся. Он подумал, что, возможно, дело не в Боге, а в том, что один человек говорит другому, разделяя это горе с кем-то. Они уже подходили к дому, когда раздался крик. Это была Анна. Все рванули с места одновременно — без слов, без команды. Ник, который ещё минуту назад казался уставшим, бежал впереди. Лео не отставал от него. Кейт выхватила нож на бегу. Хасан пригнулся и сорвал дробовик с плеча. Карл выхватил пистолет и уже взвёл курок. Дом приближался. Крик повторился — громче, с надрывом, и эхо разорвало тишину. Что-то случилось. И, судя по голосу Анны, — что-то плохое. Они ворвались в дом с оружием наготове. Ник толкнул дверь так, что та ударилась о стену и отскочила. Лео вбежал в комнату, ища взглядом Анну. Кейт влетела следом, пригнувшись, нож в одной руке, второй уже тянулась к пистолету. Хасан держал дробовик на уровне груди, готовый выстрелить в любую тень. Карл был последним — но в его руке уже был пистолет, тот самый, с тремя патронами, и палец лежал на спуске. Они были готовы ко всему. К ходячим. К незнакомцам. К ловушке. К чему угодно. Только не к этому. Фрэнк лежал на полу, на боку, и его лицо было серым, как пепел. Одна рука прижата к груди, пальцы скрючены, будто он пытался что-то вырвать изнутри. Дыхание было хриплым, прерывистым. Анна стояла рядом, зажимая рот ладонью, и по её щекам текли слёзы. Джошуа обнимал её за плечи — не удерживал, а именно обнимал, не давая ей упасть. И только сейчас Карл видел его растерянным. Джолин сидела на полу у головы Фрэнка. Она выглядела так, будто сама вот-вот потеряет сознание. Обычно собранная, жёсткая, она сейчас беспомощно гладила старика по руке и не знала, что делать. — Что вы встали?! Помогите ему! — Её голос сорвался. Все стояли. Никто не двигался. Кейт опустила нож. Хасан снял палец с курка. Ник смотрел на Фрэнка, и его лицо было бледнее, чем у самого Фрэнка. Карл тоже был напуган. По-настоящему. Он видел смерть много раз, но это — не бой, не ранение, не чужой солдат, которого нужно убить. Это был Фрэнк. Старик, который заваривал отвар и сидел с ним ночью у огня. Который говорил, что иногда нужно просто проснуться, чтобы понять, что кошмар закончился. Карл подошёл первым. Опустился на колени рядом с Джолин. — Что случилось? — Я не знаю! Только что он стоял, а потом схватился за сердце и упал. Думаю, у него приступ. Джолин рассеянно провела рукой по выбившимся прядям. Пальцы у неё дрожали. Карл выдохнул. Медленно. Он пытался вспомнить. Дженна. Медицинский справочник. «Нитроглицерин — под язык. Пульс проверь на запястье или на шее. Если дыхание остановилось — начать непрямой массаж сердца». Всё это плыло в голове обрывками, и он не мог ухватить ни одного толком. Но тут Ник очнулся. — Дай я, — сказал он и сел рядом с Карлом, с другой стороны от Фрэнка. Карл посмотрел на него. Ник был испуган, но собран. Тот самый Ник, который ещё утром еле встал, который не хотел идти на вылазку, — сейчас смотрел на Фрэнка и говорил спокойно, чётко: — Это сердце. Надо уложить его на спину. Голову чуть приподнять. Джолин, подай подушку. Быстро. Джолин схватила куртку Фрэнка, свернула, подложила. Ник уже расстёгивал ворот рубашки на шее старика. — Дышит? — спросил Карл. — Дышит. Плохо, но дышит. — Пульс. Ник нащупал артерию на шее. Замер. — Слабый. Неровный. Похоже на аритмию. — Таблетки, — Карл поднял глаза на Джолин. — Мы нашли таблетки. Нитроглицерин. В аптечке, в нашем рюкзаке. — А если это не приступ? — спросила Джолин. — Похоже на приступ. Если дать нитроглицерин и это не он — хуже не будет, только давление упадёт. — Ты уверен? — Нет. Но это лучше, чем смотреть. Джолин метнулась к рюкзакам. Кейт уже рылась в них, выкладывая на пол пакеты. Хасан стоял у двери, не убирая оружие, но уже не целясь. Он смотрел на Фрэнка, и его лицо было напряжено. — Вот! — Кейт вытащила упаковку. Нитроглицерин. Маленький белый флакон. Ник взял его, открутил крышку, высыпал таблетку на ладонь. — Держи его, — сказал он Карлу. Карл приподнял Фрэнка, поддерживая голову. Ник аккуратно положил таблетку под язык старику. Руки у него не дрожали. — Теперь ждём, — сказал он. — Если через пару минут не станет легче, можно ещё одну. Но не больше двух подряд. Все замолчали. Только дыхание Фрэнка — хриплое, рваное — заполняло комнату. Анна всё ещё плакала, но теперь тихо. Лео подошёл к ней и осторожно коснулся руки. Она подняла взгляд, отпустила Джошуа и обняла брата. Тот прижал её к себе крепче, уткнувшись подбородком в её макушку. Джолин сидела рядом с Карлом, и её пальцы сжимали колени. Она не плакала, но выглядела так, будто держалась из последних сил. Кейт опустилась на пол рядом с ней и положила руку ей на спину — молча, без слов. Хасан наконец отошёл от двери и встал у окна, чтобы не мешать, но и не выпускать дом из виду. Карл смотрел на Фрэнка и вёл про себя счёт. Раз. Два. Три. Вдох. Выдох. Он вспоминал, что говорила Дженна: «Сердце — не игрушка. Если болит — не давай человеку вставать. Говори с ним. Пусть слышит твой голос». — Фрэнк, — позвал он. — Ты нас слышишь? Старик не ответил. Но его веки дрогнули. — Он слышит, — сказал Карл. — Фрэнк, не двигайся. Мы... рядом. Мы нашли таблетки. Ты выкарабкаешься. Он говорил, потому что так надо. Потому что Дженна говорила: «Голос — это тоже лечение». И потому что молчать было невыносимо. Ник проверял пульс. Его пальцы лежали на шее старика, и он считал про себя. Один. Два. Три. — Кажется, ровнее, — сказал он. — Точно? — спросила Джолин. — Не знаю. Но лучше, чем было. Джошуа наконец поднял голову, и его голос был тихим и спокойным: — Ему нельзя сейчас нервничать. Анна, давай отойдём. Пусть дышит. — Я хочу быть рядом, — прошептала она. — Ты рядом. Просто не наклоняйся над ним. Ему нужен воздух. Анна кивнула и отодвинулась, не сводя с Фрэнка заплаканных глаз. Прошло несколько минут. Фрэнк дышал. Неровно, но дышал. Лицо оставалось серым, но теперь это уже был просто цвет усталости. Карл смотрел на него и чувствовал, как собственные пальцы наконец перестают дрожать. Ник сидел рядом, и сейчас, в первый раз за всё время, Карл был рад, что он здесь. — Ник, — позвал он. — Чего? — Ты... молодец. Ник не ответил. Просто кивнул, не глядя на него. Но что-то в его лице изменилось. Будто за очень долгое время он сделал что-то, за что его не упрекали, а благодарили. Карл не стал уточнять. Фрэнк очнулся. Его веки дрогнули, потом приоткрылись, и он тихо застонал. Джолин тут же оказалась рядом, взяла его за руку, сжала. — Фрэнк, — позвала она. — Ты меня слышишь? — Слышу, — прохрипел он. — Не кричи. Я не глухой. Джолин всхлипнула и улыбнулась — криво, сквозь усталость. — Ты старый дурак, — сказала она. — Напугал нас до смерти. — Зато теперь вы знаете, что я ещё живой. — Не смешно. — А я и не шутил. Он попытался усмехнуться, но вышло слабо. Джолин всё ещё держала его за руку, и её пальцы дрожали, но теперь по-другому — от облегчения. Карл и Ник сидели у стены, в стороне от остальных. Они не двигались, просто наблюдали. В руках у Ника всё ещё был флакон с нитроглицерином. Он вертел его, не глядя. — Ты знал, что делаешь, — сказал Карл. — Откуда? Ник пожал плечами. — Мать болела. Я же говорил. — Ты говорил, что запоминал, что ей выписывали. Но ты действовал так, будто делал это раньше. Ник помолчал. — Делал, — сказал он наконец. — Пару раз. До всего этого. Когда скорая не приезжала, а ей становилось плохо. — И как? — спросил Карл. — Один раз помогло. Второй — нет. Они замолчали. Карл не стал спрашивать, что было во второй раз. Он уже понял. В комнате было тихо, только слышно было, как Фрэнк дышит и как Джолин что-то тихо ему говорит. Кейт и Джошуа сидели рядом, Анна с Лео — у дальней стены, и её голова лежала у него на плече. Хасан стоял у окна, казалось, не зная, куда себя деть. — Ты больше не будешь ныть? — спросил Карл. — Почему это? — Потому что теперь ты спас человеку жизнь. Это повод перестать жаловаться. — А если не перестану? — Тогда я скажу всем, что ты на самом деле умеешь. Ник хмыкнул. — Не надо. Пусть лучше думают, что я бесполезный. — Зачем? — С бесполезных меньше спрашивают. Карл не ответил. Он смотрел на Фрэнка, на Джолин, на остальных. На людей, которые были ему чужими, а теперь сидели в одном доме и делили один страх. Но сейчас можно было выдохнуть. Не потому что всё закончилось. А потому что в этот раз они не потеряли никого.