Tsngawpay | Слёзы

      tsngawpay [ˈt͡sŋaw.paj] сущ. слёзы       Анонимный запрос: Могу я попросить фанфик об Аонунге, где читательница — дочь Салли, и Аонунг дразнит ее, как и всех остальных (хотя находит ее милой), но она очень милая и невинная, и у нее такие большие, умоляющие глаза, что когда он говорит что-то обидное, она сразу становится похожа на побитого щенка, и в итоге он отступает, пока, наконец, не прекращает быть злым, потому что он может быть засранцем, но не чудовищем. (Он даже извиняется перед Кири, потому что видел, как расстроилась читательница из-за его поведения). И где-то в процессе он понимает, что у него к ней чувства, и должен набраться мужества и признаться, прежде чем кто-то лучше него примчится и уведет ее?       +       Запрос от @jakesully-sbabygirl: Можно фанфик об Аонунге с тропом «она влюбилась первой, но он влюбился сильнее»?

***

             — Он спросил, — говорит низенький, противный парень с тугими кудряшками на голове, — не уродка ли ты?       Лицо Кири омрачается, и мое сердце тоже падает. Я стою достаточно далеко, чтобы парни, цепляющиеся к моей сестре, меня не заметили, но достаточно близко, чтобы слышать их разговор.       Кири качает головой и возмущенно отвечает:       — Нет.       Я вижу приближающегося Ло’ака, поэтому подскакиваю, прежде чем ситуация успеет обостриться.       — Эй! — кричу я, и все взгляды приковываются ко мне. — Оставьте ее в покое. Вы ведете себя мерзко.       Один из парней тянется к хвосту Кири, и она, вскрикнув, отдергивает его.       — Смотрите, это еще одна уродка, — говорит первый парень, и я изо всех сил стараюсь, чтобы моя губа не дрогнула, но не совсем справляюсь.       Достаточно тяжело и так — находиться вдали от дома, приспосабливаясь к совершенно новому образу жизни, — а тут еще и травля. Особенно разочаровывает видеть здесь Аонунга, среди этих задир, почти возглавляющего их. В первый день, когда мы прибыли на берег, я нашла его таким поразительно красивым, с такой милой улыбкой... обнаружить, что он просто засранец, стало настоящим разочарованием.       И все же что-то в нем по-прежнему притягивает мой взгляд. А сейчас он смотрит на меня в ответ, прищурив глаза и поджав губы.       — Оставьте моих сестер в покое! — говорит Ло’ак, наконец подбегая, и Аонунг поднимает руки в жесте капитуляции.       — Вы правы, — говорит Аонунг после долгой, напряженной паузы. — Мы уходим.       Он резко разворачивается, и его приспешники следуют за ним с глубоко озадаченными лицами.       Я протягиваю руку Кири, и она берет ее, глядя на меня с беспокойством. Сила Кири — ее связь с Эйвой, сила Ло’ака — его смелость, Нетейама — его свирепость в бою, а моя сила — слезы.       Меня заставляет плакать буквально всё. Мама говорит, что когда я родилась, я проплакала целый месяц, и с тех пор плачу примерно раз в день.       Я хотела бы быть смелой, как Ло’ак, или сильной, как Нетейам, или даже беззаботной, как Тук, но я не такова. Я «чувствительная», и это делает каждый день тяжелее, чем он должен быть.       — Ты в порядке, сестра? — спрашивает Ло’ак, хватая меня за руку. — Это было странно, правда?       — Что? — спрашиваю я.       — То, что они просто ушли. Аонунг выглядел так странно.       Я пожимаю плечами.       — Мне все равно, как выглядел этот засранец, — отвечаю я, но, конечно, мне не все равно. Меня глубоко волнует абсолютно всё, и я уже на грани слез.       — Пойдем, сестренка, поплаваем, — говорит Кири, улыбаясь мне, и я киваю и следую за ней, на время спасенная от слез.

***

             Что же в ней такого, в этой старшей сестре Салли? Что-то в выражении ее лица заставило Аонунга почувствовать... нечто.       Стыд? Вину? Желание?       Возможно, все три.       Все, что он знает: это перестало быть смешным, когда ей стало так, будто она вот-вот заплачет. Мысль о ее слезах вызвала в нем какую-то странную, инстинктивную реакцию. Он сделал бы что угодно, чтобы остановить это.       Что это за чувство?

***

      — Он назвал тебя уродкой? — спрашивает мой отец тем холодным, спокойным тоном, который означает, что он по-настоящему, по-настоящему зол. Это происходит поздно вечером, и все мы семеро сидим в нашем маури-поде, ужиная после долгого дня обучения.       — Не надо, Ло’ак! — шиплю я. — Они прекратили, когда я попросила. Они просто глупые мальчишки.       Папа откидывается назад, жует еду и хмурится:        — Ты скажешь мне, если они еще раз такое выкинут, ты поняла?       Мама толкает его локтем за то, что он говорит со мной резко, и я закатываю глаза.       — Было странно, как они просто... ушли, — добавляет Кири, протягивая мне фрукт. — Как думаешь, почему они так сделали?       — Аонунг считает, что наша сестра милая, — говорит Нетейам с набитым ртом, и я ахаю.       — Конечно, нет. Он просто не хотел, чтобы ты пришел и набил ему морду.       — Эй, — предупреждает Папа, но в его голосе слышится намек на улыбку. Они с мамой обмениваются взглядами и ухмылкой, а я смотрю обратно на Нетейама.       — Аонунг — засранец. Не знаю, как они с Циреей могут быть родственниками.       Нетейам пожимает плечами, но тоже улыбается, и мне хочется смахнуть улыбку с его лица, но я достаточно умна, чтобы не начинать драку со старшим братом. Он победит.       Однако позже той ночью мысль о том, что Аонунг считает меня милой, снова приходит мне в голову. Как бы мне ни хотелось, я просто не могу ненавидеть эту идею.

***

             Большую часть следующего дня мы с Кири и Ло’аком проводим с Циреей и Аонунгом, практикуя общение пальцами и узнавая от них все возможное о том, как стать активными членами клана и вносить свой вклад.       Цирея — тихий, уверенный в себе учитель, и мы многому у нее научились. Особенно Ло’ак, который безнадежно влюблен в нее.       В конце концов, Цирея и Ло’ак уплывают, чтобы остаться в мире, принадлежащем только им, и, как обычно, Кири нигде нет. Это оставляет нас с Аонунгом наедине, сидящими на скале, и напряжение ощутимо.       Я не могу решить, хочу ли я уйти и никогда больше с ним не разговаривать, или остаться с ним на весь день.       Нельзя отрицать, я по-прежнему нахожу его очень красивым, но меня так отталкивает его поведение, то, как он обращался с моей семьей.       — Мне жаль, — говорит он, прерывая мои мысли, — из-за вчерашнего.       Я удивленно поднимаю бровь, пораженная его, казалось бы, искренним извинением.       — Правда?       — Да. Ты выглядела... очень обиженной. Мне жаль.       — Почему тебя должно волновать, если ты обидел уродку?       Он протягивает руку, берет мою ладонь в свою, и различия очевидны. Не только в цвете, или ширине его руки, или в том, как его большая ладонь полностью обхватывает мою, но и самое большое различие: у него четыре пальца, а у меня — пять.       — Мы выросли, слушая о зле Небесного Народа и о том, что они могут с нами сделать.       Я сгибаю пальцы, но он не отпускает мою руку:       — Я На’ви, как моя мать и мой отец. Я не могу изменить то, сколько у меня пальцев.       Свободной рукой он тянется вверх, касаясь волос над моими глазами, которых нет у На’ви. Что-то в его руке на моем лице вызывает дрожь по спине.       — Я знаю. Мне очень жаль, правда. — Он убирает руку с моего лица и кладет ее себе на сердце.       Хотя все во мне кричит, чтобы я этого не делала, я верю ему, и мы улыбаемся друг другу.       

***

      С этого дня все меняется. Хотя Аонунг по-прежнему немного высокомерен и иногда дразнится, он никогда не бывает по-настоящему злым. Больше нет оскорблений, нет ссор, и все кажется почти гармоничным.       Это другая сторона Аонунга, и ее трудно сопоставить с тем засранцем, каким он показывал себя раньше. Он терпелив и добр, он смеется и улыбается. Я вижу того мужчину, каким я его представляла в тот первый день на пляже.       Влюбленность, которая была у меня вначале и угасла, снова расцвела.       В день, когда возвращаются Тулкуны, мы все спешим к воде, чтобы найти их, и, когда я зову илу возле нашего пода, Аонунг подплывает на своем илу и протягивает мне руку.       Без колебаний, охваченная всеобщим волнением, я запрыгиваю и обхватываю его талию руками. Мы быстро разворачиваемся и ныряем под воду, и я держусь крепко. Аонунг тянется назад, пока мы мчимся вперед, сжимая мое бедро, чтобы я не свалилась.       Тулкуны — самое красивое зрелище, которое я когда-либо видела. Гигантские, прекрасные создания, украшенные теми же татуировками, что носят Меткайина. Они ныряют, поворачиваются, и все вокруг переполнены радостью.       Мы выныриваем, и Аонунг похлопывает меня по бедру и указывает вперед, на определенного зверя.       — Мой брат, — говорит он. — Я хочу, чтобы ты с ним познакомилась.       Я чувствую такую радость и честь в своем сердце, что меня представляют брату-Тулкуну Аонунга, и стараюсь не расплакаться прямо на месте. Вместо этого я просто киваю, и мы плывем вперед сквозь Меткайина, воссоединяющихся со своими братьями и сестрами, пока не достигаем Тулкуна Аонунга.       Он рассказывает мне его имя, как они встретились, что любят делать вместе. Он показывает мне его татуировки, и мы сидим вместе на его гигантском плавнике. Находиться в присутствии Тулкуна совершенно поразительно. Я понимаю, почему они так важны для этих людей.       — Это моя подруга, — говорит Аонунг своему брату. — Она для меня особенная.       Я резко поворачиваю голову, чтобы уставиться на Аонунга.       — Я?       Он улыбается во весь рот.       — Очень особенная. Ты мне очень дорога.       Я хмурюсь и качаю головой.       — Нет, Аонунг. Я просто... я просто смешная.       Он запрокидывает голову, смеясь, как будто хочет доказать мою точку зрения.       — Почему ты смешная?       — Я не особенная! Я не храбрая, как Ло’ак, не свирепая, как Нетейам, не умная, как Кири. Я просто...       — Чувствительная, — отвечает Аонунг, пожимая плечами. — Ты чувствительная. Ты много плачешь. Ты чувствуешь вещи глубже, чем любой, кого я встречал. Ты считаешь, что это плохо?       Я чувствую, как на глаза наворачиваются слезы, и отворачиваюсь от Аонунга, глядя в глаз его брату-Тулкуну, пока мы плавно покачиваемся на его плавнике.       — Да, — шепчу я.       Рука Аонунга ложится на мои плечи, и он тянется, используя два пальца, чтобы повернуть мое лицо к себе за подбородок.       — Чувствовать глубоко — это не слабость. Это делает тебя доброй и заботливой, а в этих качествах мне, как мне говорят, сильно недостает. Это делает тебя идеальной парой для меня. Я никогда не встречал никого, похожего на тебя. Я не осознавал этого сразу, но каждый день, проведенный с тобой, я проникаюсь к тебе все более глубокими чувствами. Я Вижу тебя.       Теперь слезы сдержать невозможно, и я зарываюсь лицом в изгиб шеи Аонунга, свободно плача. Его Тулкун нежно качает нас вверх и вниз, словно успокаивая меня.       Когда я наконец успокаиваюсь достаточно, чтобы поднять взгляд, я встречаюсь глазами с Аонунгом.       — Я Вижу тебя, Аонунг.       И это правда. Он не злой, не бесчувственный и не засранец; он так же мягок, как и я, испытывает такое же давление, как и я, и просто не знает, как это выразить.       Насколько он прекрасен снаружи, настолько же он прекрасен и внутри. Я чувствую себя восторженной, радостной, получив шанс быть с Аонунгом.       — Знаешь, — говорю я, — нам нужно сказать моему папе. Если мы собираемся...       — Я собираюсь за тобой ухаживать, — говорит Аонунг, как нечто само собой разумеющееся. — Я сам ему скажу. Пойдем сейчас? — Он собирается спрыгнуть с Тулкуна, и я смеюсь, хватая его за плечи и притягивая обратно.       — Нет, давай оставим это на другой день.       Неожиданно он обнимает меня, крепко прижимая к себе и прижимая губы к моей макушке.       Через плечо Аонунга я замечаю своих родителей, плывущих вместе на илу сквозь счастливую толпу. Моя мать поднимает руку, указывая на меня, и отец поворачивает голову.       Его челюсть отвисает.       Похоже, «другой день» настал сегодня.