Глава двенадцатая

Около полутора недель прошло в бесконечном порыве вдохновения. Каждый день Люся почти вбегала в класс и первым делом доставала из сумки новый лист, чаще всего уже наполовину исписанный. После уроков, положив готовую главу внутрь пушкинского бюста, она спешила домой, чтобы снова продолжить писать. Вот уже несколько глав она с упоением описывала страдания несчастного ребёнка от болезни. Её завораживали описания бреда и лихорадочных мучений. Достаточно прочитав подобных сюжетов в книгах, Люся вдохновлялась ими, уверенная, что держит читателя в напряжении и заставляет его всерьёз переживать, выживет ли ребёнок. Поэтому уже пять глав подряд мальчик никак не мог выздороветь. — Такое чувство, будто ты просто хочешь, чтобы он подольше помучался, а потом всё равно умер, — сказала однажды Надя, прочитав очередную главу. — Вообще-то я так и хочу, — призналась Люся, — но я же обещала тебе, что больше никто не умрёт. Так пусть хотя бы страдает, иначе не интересно. — Я иногда на тебя смотрю и мне кажется, что ты не только про героев так думаешь, — вздохнула Надя. Люся пожала плечами, не придав значения её словам. Хотя Надя, конечно, говорила чистую правду. Из-за этого потока вдохновения и необходимости постоянно записывать новые идеи Люся стала хуже спать. От этого вид у неё сделался ещё более болезненным, и кроме того, прибавилась раздражительность и беспокойность. В первую очередь, Люся боялась, что её раскроют. Никто не должен был узнать, что она автор приключений Ромуальда и Эреварды. Несмотря на то, что восторженные отзывы неизвестного читателя снова и снова появлялись внутри бюста, Люся опасалась, что это всё затянувшийся розыгрыш. Поэтому раскрыть себя было просто опасно. Чтобы сбить читателя с толку, Люся в один из дней попробовала писать левой рукой. Она полагала, что почерк от этого изменится. Он действительно стал совсем неузнаваемым. Настолько, что Люся даже не смогла смотреть на усаженный кляксами лист. Кроме того, рука быстро устала, тогда как написать получилось всего несколько предложений: "Уже который день мальчик метался в жару и бреду, задыхаясь и зовя маму. Ромуальд слышал это и его сердце разрывалось, ведь его жена когда-то умерла в родах. Он склонялся над ребёнком, но тот не узнавал его и продолжал стонать и кашлять". Люся перечитала то, что получилось, и ей показалось, что написано это хуже некуда. Дело было не только в том, сколько клякс она поставила при попытке писать левой рукой, но и в том, что как будто красивых описаний больше не получалось. Ей вдруг захотелось отказаться от данного Наде обещания, перечеркнуть всё и написать, что мальчик умер мучительной смертью. От этого желания её так передёрнуло, что рука сама собой потянулась к листу и смяла его. В глазах и в носу защипало, и Люся не успела сообразить, как уткнулась лбом в поверхность стола и заплакала от досады. В таком положении её и обнаружила Сусанна Карловна. Люся не знала, сколько прошло времени, но судя по тому, что голова уже начала ощутимо тяжелеть, плакала она долго. Она даже не услышала ни скрипа двери, ни маминых шагов, и только дёрнулась от прикосновения, после чего резко выпрямилась, инстинктивно вытирая слёзы. — Так, — почти спокойным тоном начала Сусанна Карловна и села рядом, — что у тебя случилось? Снова в гимназии обидели? Люся помотала головой. О её писательской деятельности мама ничего не знала, и мысль о том, что сейчас всё всплывёт на поверхность, заставило Люсю тревожно напрячься. — А это у тебя что? — мягко спросила Сусанна Карловна, указав взглядом на смятый лист бумаги, который Люся всё ещё сжимала в кулаке. Люсе ничего не оставалось, кроме как протянуть ей неудавшуюся главу. — Понимаешь, мы с Надей Понтаковской немного переписали "Erlkonig", — задыхаясь от нахлынувшего волнения, объяснила Люся, — и я стала писать продолжение... А сегодня у меня ничего, ну просто ничего не получается! Ещё и клякс наставила, потому что левой рукой не привыкла... А мне нужно, чтобы мой читатель не догадался, что это пишу я, иначе все будут смеяться, а могут и по поведению сбавить, потому что это Гёте! Сусанна Карловна невозмутимо развернула лист и вчиталась в неровные строки. — Ну, кляксы дело поправимое... А почему ты так не хочешь, чтобы твой читатель, как ты говоришь, догадался? Кто это? — Я не знаю, — призналась Люся, — и он не знает, кто я. Я оставляю главы в разбитом бюсте Пушкина, а он... То есть, наверное, она, потому что я не думаю, что это учитель. Она забирает и оставляет записки о том, как это интересно. Иногда конфеты... — В разбитом бюсте Пушкина? — переспросила Сусанна Карловна и вдруг рассмеялась, — неужели... Он до сих пор там стоит? Люся непонимающе уставилась на маму. Даже слёзы тут же высохли. Откуда маме знать про гимназический тайник? Сусанна Карловна погладила её по плечам и протянула носовой платок. — Тридцать лет назад фарфоровый бюст Пушкина стоял в кабинете третьего класса, на учительском столе, — начала она с улыбкой, — классная дама каждый день сама стирала с него пыль. Среди девочек ходили слухи, будто она целует его перед тем, как уйти, но никто никогда этого не видел. Не думаю, что это было правдой. Сами девочки, между прочим, тоже очень полюбили этот бюст. Считалось, что если тебя вызвали к доске, то проходя мимо, нужно незаметно его коснуться, и тогда точно получится правильно ответить. Люся затаила дыхание и слушала как можно внимательнее. Она пока не поняла, что к чему, но рассказ мамы хотя бы отвлекал от тоскливых мыслей, и поэтому Люся старалась ловить каждое слово. — А потом наступила экзаменовка в следующий класс. Последний экзамен, по истории, был самым трудным. Классная дама зачем-то вышла, и все бросились к столу, чтобы успеть коснуться бюста раньше, чем придут инспектор и начальница. И так получилось, что две девочки подбежали одновременно. И так торопились дотронуться, что он взял и свалился со стола. Когда его подняли, то обнаружили, что сзади откололся большой кусок. — Такой, что рука пролезет? — уточнила Люся. — Именно такой. Нужно было что-то решать, потому что до прихода начальства оставалось всего несколько минут. Оставить злополучный бюст в классе было никак нельзя. И тогда одна из девочек, виноватых в его падении, взяла бюст и выбежала из класса. За эти несколько минут она успела добежать до библиотеки, поставить его там на самый подоконник и вернуться в класс. Потом начался экзамен, и отсутствие бюста никто не заметил. А потом наступили летние каникулы, после которых у этого класса уже была другая наставница и другой кабинет. Поэтому никто так и не узнал, как прежняя классная дама отнеслась к потере. А бюст так и остался в библиотеке. Уже через несколько недель после начала следующего учебного года его стали использовать как тайник... И значит, используют до сих пор? Признаться, я польщена! Теперь только Люся поняла, что мама имела в виду всё это время. — Мамця... Так это ты сделала? — спросила она уже совсем успокоившись и почти развеселившись, — значит, это благодаря тебе у нас есть такой замечательный тайник! — Я рада, что он пригодился, — ответила Сусанна Карловна, — а что до мук творчества... Я так понимаю, ты всё это время сама не своя из-за писательства? По-моему, тебе отдохнуть нужно. — Но как же глава? — А главу дописать ещё успеешь, и это точно будет лучше, чем если ты будешь плакать и нервничать. Может быть, тогда и писать захочется что-нибудь менее печальное. С этими словами Сусанна Карловна помогла ей подняться со стула и отвела к кровати. Люся хотела было запротестовать, но сил не осталось даже подняться. Стоило маме выйти из комнаты и притворить дверь, как она медленно сползла набок, проваливаясь в дремоту. Когда Люся открыла глаза, за окном было уже темно. Часов в комнате не было, и поэтому она не представляла, сколько проспала. Но так как за дверью слышались голоса, можно было догадаться, что ещё не очень поздно. — Этот Строк, скажу я вам... — ворчал папа, судя по всему, ходя по столовой, — я не представляю, когда он спит! Живёт у чёрта на рогах, а приходит едва ли не самым первым! И ведь не к чему придраться! — А зачем, собственно, к нему придираться? — недоумевал дядюшка. — Чёрт его знает! Но сказано было — наблюдать. А когда, спрашивается, за ним наблюдать? Да и для чего? Чем он не угодил... Ну, то есть, понятно, конечно, чем! Но в самом деле... Жалобно звякнула посуда. Должно быть, Бронислав Алоизиевич ударил кулаком по столу. — Броник! — шикнула на него Сусанна Карловна, но тот уже совсем распалился. — Такого упрямца в учёбе ещё поискать надо, а остальное меня каким боком касается?! — Ты, главное, в университете так не скажи, — предупредил его Собислав Алоизиевич, — а то ещё узнают, что он у нас дома бывал, и что тогда? — А что тогда? С каких пор студентам запрещено пить чай? — тихо вступилась за мужа Сусанна Карловна. Люся знала, что подслушивать нехорошо, но взрослые говорили так, что она просто не могла не слышать всего. Только вот вникнуть в суть не получилось. Кто такой Строк, она, конечно, помнила, но даже предположить не могла, почему о нём так эмоционально спорят. А пойти и спросить значило признаться, что она подслушала. Поэтому Люся решила пока повременить и расспросить родителей при более удобном случае. А пока что она подошла к столу и включила лампу, всматриваясь в собственные корявые записи. И в самом деле, после отдыха пришло понимание, что пора дать героям облегчение. Достав карандаш, она на удивление легко и быстро написала, как после нескольких дней мучений ребёнок открыл глаза и попросил пить, и на его лице уже не было той печати страданий, которая так угнетала Ромуальда всё время его болезни. И когда Люся ставила точку, она как будто сама почувствовала облегчение и успокоение. Когда утром они с Надей и Блюмой встретились возле библиотеки, Люся прочитала им вслух то, что получилось. — Ну вот, другое дело, — заметила Надя, — а то когда все страдают и нет никакой надежды... Зачем же тогда было переписывать? Они подошли к двери библиотеки, чтобы подойти к бюсту, историю которого Люся как раз собиралась рассказать подругам по пути в класс. Но неожиданно ручка опустилась, и дверь начала открываться изнутри. Все трое испуганно замерли, после чего, как по команде, приветственно "макнули свечкой": из библиотеки выходил Василий Францевич. — Guten Morgen, — рассеянно поздоровался он и, не дождавшись ответа, пошёл дальше по коридору. Как только он скрылся из виду, Люся и Блюма выдохнули с облегчением. Надя же задумчиво посмотрела ему вслед, а потом подпрыгнула на месте. — Я уверена, это он наш читатель! — заявила она, — что ему делать в библиотеке так рано?! — Всё, что угодно, — вздохнула Блюма, — я не думаю, что... — А я думаю! Вы заметили, какой у него потерянный вид? Он точно переживает из-за прочитанного... Я же говорила, что это Василий Францевич! Люся не стала говорить, что у учителя может быть гораздо больше причин посещать библиотеку до начала уроков, помимо желания поскорее увидеть продолжение истории. Но Надя говорила так убеждённо, что Люся поймала себя на мысли, что верит ей. И если она права, и это в самом деле Василий Францевич каждый день пишет им восторженные записки... То это как-то совсем странно и неожиданно. Но с другой стороны, он ведь тоже человек и тоже наверняка любит читать, особенно что-то интересное. Так или иначе, главу следовало положить в тайник. Кем бы ни был их читатель, долго держать его в неведении не хотелось. Тем более, доброго Василия Францевича, если, конечно, это был он.