Часть 2

Не заря занялась - месяц споролся, Не туман пал - Варя выступила. Спозаранку, как петухи отпели, Как роса на траве заискрилась, Покинула дом отеческий. Взяла котомку за плечи, Взяла посох дорожный, Да и в путь-дорогу дальнюю, Не спросясь ни отца, ни матушки. Идет Варвара, робко ступает, Сердце в груди - птахой бьется. Думает: «Господи, сохрани! Ноги б не подломились, Очи б не обманули, Духу бы хватило девичьего». А в котомке - краюха хлебная, Луковица, соль в узелке, Да платок, матерью шитый, Да доброе слово про запас. Путь её не близок, не короток, Мимо сел, мимо выжженных становищ, Где чудище крылом прошлось, Где девок повытаскало. Шла полями - колосья шепчут, Шла дубравами - дубы кланяются. А как день стал к вечеру клониться, Тут и лес перед ней - Дремучий. Стоит стеной, черным-черна, Словно пасть разинул звериную. Ветви - что руки корявые, Тропы - что змеи извилистые, Мох - что седина столетняя. Варя перекрестилась, вздохнула, Да и шагнула под сень густую. Только шаг ступила - и сбилась. Только взглянула - и спуталась. Тропа под ногами то вьется, то рвется, След вчерашний - мохом порастает. Сосны шепчутся, перекликаются, Сучья тянутся - путь загораживают. Ни солнца не видно, ни неба, Одна темь, да сырость, да страх. Ходила Варя по кругу, То в овраг скатится, то в болото, То на место одно воротится. Притомилась, ноги подкосились, Сплела косу - и та расплелась, Силы девичьи на исходе. Прислонилась к березе кривой, Да и села на корень замшелый, Слезы горькие утираючи. «Ой вы, ноги мои резвые, Ой вы, очи мои ясные, Что ж вы мне изменили? Не видать мне, видно, чудища, Ни девиц тех поруганных, Ни отчего дому родного. Сгину я здесь, во лесу дремучем, Безвестною, безымянною, Ни косточек не соберут, Ни свечечки не поставят...» Плачет Варя, да вдруг притихла. Слышит - в ветвях шевеление, Слышит - в листьях шепотение. Глядь - а вокруг нее, из-за каждого ствола, Тени вьются, виденья бледные. Мавки то - девушки лесные, Что сгубили себя от недоли, Что не вышли за милого, Что повесились с тоски великой, Что в лесу нашли кончину. Ходят кругом, пальцами манят, Голосами тонкими завлекают: «Пойди-ка к нам, красавица, Пойди-ка к нам, румяная, У нас тут покой, у нас тишина, Не надо биться, не надо мучиться, Головушку склони - и забудешь всё...» У Вари кровь застыла, Волос дыбом, Холод по спине змеею. Чует Варя - погибель близко. Хотела бежать - ноги не держат, Хотела крикнуть - голос пропал. Тут и вспомнила вдруг, средь ужаса, Слово батюшкино, сказанное Той порою, как в кузне сидели: «Дочь, запомни: в лесу ты, в поле ли, В толпе людной, в беде великой - Сила не в кулаке, не в секире, Сила в сердце, что не очерствело. Доброта, Варя, - броня несокрушимая. Кто с нею идет - тот не сгинет». Пересилила Варя страх лютый, Руки трясущиеся уняла, Слезы вытерла рукавом шитым, Достала котомку с плеч долой. Развязала узелок заветный, Вынула краюху ржаную, Свежую, душистую, мягкую, Соль в тряпице - мать-кормилицу, Луковицу - слезу горючую. Расстелила платок на пеньке, Что мать вышивала цветисто, Пиршество скромное сотворила. Поклонилась в пояс - неведомо кому, Голосом, что дрожит, но выводит: «Хозяин леса, Леший, Что владеешь чащей дремучею, Кто бы ты ни был - явись, не гневайся. Прости, что без спросу забрела, Прости, что тропы твои путала. Не со злом пришла, не с обманом, Пришла с хлебом, пришла с поклоном. Раздели со мной хлеба-соли, Раздели мою долю горькую». Тихо стало. Мавки смолкли. Ветра нет, а ветви гнутся. Ни шороха, ни вздоха, ни треска. И вдруг - из самой тьмы, из-за корня, Где мох вековой воронкою, Где стволы стоят, словно кости, Поднялась громада беззвучно. Нет шагов, нет дыхания, Только тьма сгустилась в обличие. Явился Леший - страшен, молчалив. Выше сосен, чернее ночи, Очи - два болотных огня, Лик - кора древесная, лопнувшая, Борода - коренья змеиные. Не шелохнется, не молвит слова, Только глядит на Варю в упор. Мавки попятились, в землю вжались, Ни одна не смеет пискнуть. У Вари сердце оборвалось, Кровь отхлынула от лица румяного, Но сидит, не бежит, не крестится, Только руку к хлебу тянет. Леший руку поднял - корягу сухую, Пальцы - что сучья обломанные. Взял краюху, разломил надвое. Половину себе в горсть зажал, Половину Варе на платке оставил. Пожевал не жуя, словно ветер сухой Хлеб в труху обратил. Кивнул один раз - тяжко, медленно, Словно дуб вековой вершиной качнул. И растаял. Сгинул. Исчез. Словно не было вовсе. Только мох на пне примятый, Да воздух, что холодом тянет. А мавки - ни звука, ни шепота. Стоят, как белые свечечки, Головы склонили, ждут. Варя встала, котомку на плечи, Платок с хлебом убрала бережно. Поклонилась мавкам молчаливо. И тут одна, что всех бледнее, Что всех тоскливее, Руку белую подняла, Тропу указала - не ту, что вилась, А иную, совсем заваленную, Хворостом закиданную, Мохом затянутую. И все мавки, словно по уговору, Руки к той тропе простерли, Молча, не сводя очей, Путь указывая. Поняла Варя: идти надо. Перекрестилась, шагнула на тропку, А мавки сомкнулись за спиною, Расступились деревья пред нею. Идет Варвара, не оглядывается, А в груди у нее - светлеется. Уж не так коленки трясутся, Уж не так сердце замирает. Поняла она: правду батюшка молвил. Доброта - она сильнее страха, Доброта - она и лешего смягчает, И мавок из безмолвия выводит. Но тропа, что мавки указали, Всё ниже стелется, всё сырее, Всё чаще лужи, всё чернее почва. Пахнет тиной, гнилью, вековым сном. Не знает Варя, что путь этот Не к логову змеиному ведет, Не к подвигу ратному, А к топям зыбучим, к болоту кичливому, Где нечисть иная силу держит. Идет она, веря тишине, А впереди уже мхи колышутся, Да огоньки блуждают синие, Да трясина пасть разевает. О том, как Варя из болота выбиралась Да какое испытание ее там ожидало, В следующей главе поведано будет, Коли слушатель не разленится.