Часть 3

Не от ветра лес клонится – То трясина под ногами дышит. Не от грома гул стоит – То болотные газы пузырятся. Бредёт Варвара, а почва под нею Сперва пружинится, словно перина, Потом оседает, потом засасывает. Мох, что руно гнилое, зелёное, А под мхом – ледяная хлябь. Трава-осока по колено, А инде – по самую грудь. Туман стелется – густой, липкий, Словно кто-то вату серую Промеж кочек развесил. Уж не видно ни неба, ни месяца, Ни звёздочки Божьей путевой. Вздохнула Варя, да ногу ставит Туда, где кочка потвёрже, Где коряга из трясины торчит. «Ох, не сгинуть бы, мамонька родная, Ох, не лягнуть бы в эту топь! Лучше уж змею в пасть живую, Чем тут в сырости истлевать Да лягушкам на потеху». А туманы всё гуще, всё злее. И вдруг – впереди огонёк затеплился, Синий, неверный, пляшущий. Варя обрадовалась было, К нему тянется – а он отскакивает. Ещё шаг – и другой огонёк, И третий, и пятый, и десять. Кружат, кружат, хоровод ведут, Варю с тропы сманивают, В топь зыбучую завлекают. То справа блеснут, то слева, То прямо в глаза – насмешкой. Поняла тут девушка: «Блудни вы, огни болотные, Обманные, непутевые. Не к добру меня маните, К погибели нечаянной». Остановилась. Глаза зажмурила. Крест на себя кладет, не спеша, Шепчет: «Господи Иисусе, сохрани. Покажи путь истинный, Мимо обману, мимо лести, Мимо чары лукавой». Только вымолвила – огни погасли. Тишина наступила – да такая, Что собственный пульс в ушах слышен. А из тишины – всхлип, да не птичий, Не звериный – человечий. Плачет кто-то тоненько, жалостно, Так, словно дитя малое, Мать потерявшее в тёмном лесу. Варя уши навострила, Сердце ёкнуло, да не отпустило. «Эй, кто здесь? Отзовись! Не таись, не пугай. Может, я помогу, чем смогу». Всхлип замолк. Потом – нерешительно, Словно крадучись, из-за корявой ольхи Высунулась головёшка смешная: Ростом мала, лицом смутна, Очи – зелёным по жёлтому, Волосья – пакля болотная, Вместо платья – тина да лилия водяная. Сама мокрая, вся рябая, Нос – картошкой, губы – бантиком. То не Леший суровый, не мавка бледная, Кикимора болотная, сама статью. Глядит на Варю, глазками хлопает, Из-за ствола дрожит, жалостно так. В руке у неё – мочалка гнилая, А в другой – ложка деревянная, Совсем старая, изъеденная. «Ты… ты живая? – шепчет Кикимора. – Не мана? Не мерещится? А то к нам редко ходят живые, Всё больше заблудшие да утопленники. А ты… теплом от тебя пахнет, Хлебом да добрым словом. Неужто не закричишь? Не убежишь? Не плюнешь на нас, на болотную нечисть?» Варя улыбнулась, хоть страшно было. Присела на кочку, Котомку расстегнула, достала краюху, Вторую, что леший не тронул. Ломает пополам, протягивает: «На, угощайся. Чем богаты, тем и рады. Не суди, что чёрствый да постный. Ты не бойся меня, я тебя не боюсь. Мы, люди, тоже, знаешь, всякие бываем. Иные похлеще вас, болотных, обманут, А иные – добрее не придумаешь». Кикимора сперва назад шарахнулась, Потом шажок, потом другой. Хлеб взяла – носом в него уткнулась, Нюхает, глазки прищурила, И вдруг – как зачмокает, запричмокивает, Как зачавкает от удовольствия! Крошки по бороде размазала, За обе щеки уписывает, А сама подвывает от радости: «Хле-е-еб… настоя-а-ащий… с корочкой… Давно такого не ела. Только лягушек да клюкву кислую, Да иногда домовой поделится, Если сам где разживётся». Тут из-за той же ольхи, из-под корня, Где плесень вековая да сырость, Вылез ещё один – маленький, кряжистый, Мохом поросший, седой, как лунь. На голове – колпак, что тряпица старая, На ногах – лапти, что из лыка, да стоптаны. Бородища – помелом, а глаза – угольками, Добрыми такими, с прищуром. Кикимора ему: «Никак, Кузьма? Ах ты старый! Вылез-таки из своей коряги! Гляди, гостья у нас. Живая! Хлеб принесла. Настоящий!» Домовой поклонился Варе в пояс, кряхтя: «Прости, красавица, что прямо не вышел. Застеснялся. Думал – опять бранятся, Опять «нечисть» да «поганые». А ты… добрая, видать. Не прогонишь? Не обзовёшь? Я, знаешь ли, сбежал от хозяев. Жил у одних, при печке, за заслонкой. Кашу варил, дом хранил, Скотину гладил по ночам, Детям сны хорошие путал. А они… перестали молоко на блюдечко ставить. Пирога куска – и то жалеют. «Ишь, развоевался, – говорят, – нечистая сила! И так живём скудно, а ты ещё хлеб у нас тянешь». Обидел я их, видите ли, тем, что жил. Вот я и ушёл. К Кикиморе. Здесь, конечно, сыро, тоскливо, Зато хоть ругают реже, И не плюются через левое плечо». Загрустил домовой, голову свесил, Бороду свою перебирает. Кикимора хлеб с ним делит, Причмокивая, утешает: «Ничего, Кузьма, привыкай. У нас места много. Лягушек – не меряно. Правда, молока нет, да и печи негде сложить… Эх, истопить бы да щец горячих…» Вздохнули оба. Сели на кочку рядком. Варя глядит на них, а на душе Оттаивает что-то, светлеет. «Не такие вы страшные, – говорит, – Как в селах бают. Не злые вы. Обиженные скорее». И рассказала тогда Варвара Всё как есть: про царя да про чудище, Про красавиц похищенных, Про смех людской да про слёзы свои. Как шла лесом, как леший хлеб делил, Как мавки тропу указали, А болото её чуть не сгубило. Слушают домовой с кикиморой, Ртами похлопывают, головами качают. Домовой первым слово молвил: «Змея, говоришь? Трёхглавого знаем. Летает над болотом, тенью крылья кроет. Только мы ему не нужны – мы некрасивые, Да и костей в нас мало, одни коренья. А вот девушек… уводит. Много их там. Мы слышали: стонут за болотом, За гнилым ручьём, за осиновым колом. Логово его – в горе, за три топкие трясины. Одной тебе не пройти – увязнешь. И нечисть тамошняя злая, не наша. Там упыри да навьи, кто по костям пляшет. Тебе, Варя, нужна помощница. Слушай, что скажу. За болотом нашим, За гатью, что никто не топчет, Стоит избушка на курьих ногах. Там баба Яга живёт. Старая, древняя, А силищи в ней – на десятерых мужиков. Знает про всё, что в лесу летает да ползает. Коли кто и может помочь – так она. Только неласковая она. С норовом. Спрашивает загадками, платит испытаниями. Но если к ней с чистым сердцем – Не съест. Может, и укажет путь». Кикимора закивала головой: «Верно, Кузьма. К Яге надо. К бабушке. Она печку топит – ах! – кашу варит! Я раз у неё была – угостила. Только дорогу сама не найду. А ты, Варя, слушай. Мы тебя выведем. За край болота, к сухому бору. А там – сосны в три обхвата, А за ними – ручей кровавый, А за ручьём – избушка. Только не сбейся. Ступай на стук. Где стучит и скрипит – туда иди». Варя поднялась, поклонилась в пояс: «Спасибо вам, нечисть добрая. Никогда б не подумала, Что в болоте гиблом Сердце человечье найти можно. Про молоко я запомню. Как вернусь – поставлю на подоконник. И пирога отрежу, с мясом. А тебе, Кикимора, платок оставлю, Что мать шила. Вытрись хоть. Только ты уж не плачь, ладно? Всё наладится. Вот увидишь». Оставила платок на пеньке (Кикимора его в охапку – и реветь от счастья), Домовому – луковицу, последнюю, Соль в узелке – на похлебку болотную. Поклонилась ещё раз. И пошла. Домовой да Кикимора – перед ней, Кочки указывают, от трясины отводят, Шепчут: «Сюда, сюда, тут корень крепкий, Тут кладка старая, под мохом не видать». Вывели на край болотный, Где уже сосны сухие стоят, Где не пахнет гнилью, а смолою. Перекрестили её по-своему, По-лесному, веточкой да камушком. И растаяли в тумане, словно их и не было. Стоит Варя на твёрдой земле, Ноги мокрые, сама дрожит, А в груди – свеча горит. Впереди – сосны тёмные, в три обхвата. А за ними – слышно уже: То ли стук, то ли скрип, то ли чей-то смех. То ли ветка о ветку бьётся, То ли костяная нога о порог. Шагнула вперёд, а сердце – тук да тук. И сосны сомкнулись за спиною, И болото смолкло, И началась дорога новая, К избушке на курьих ногах. А что там Варю встретило — О том в четвёртой главе поведано будет, Коли слушатель не разленится Да уши свои не заткнёт.