Театр теней и хрусталя

Актовый зал частной вашингтонской академии «Святой Иустины» сиял так ослепительно, что у Грейс Эшкрофт с непривычки слегка покалывало в висках. Золотистый, теплый свет сотен рождественских гирлянд дробился в граненых хрустальных подвесках массивных люстр, ложился мягкими бликами на идеально натертый паркет и тяжелые бархатные портьеры изумрудного цвета. Воздух был насквозь пропитан густым, приторным ароматом свежей хвои огромной ели, дорогого парфюма столичного разлива и едва уловимыми нотами подсыхающей мандариновой кожуры, которую кто-то из детей уже успел тайком оставить на широком мраморном подоконнике. Девушка сделала крошечный глоток сладковатого, игристого напитка с легкими нотками винограда и персика из тонкого хрустального бокала, стараясь незаметно для окружающих перевести дыхание. На ней было длинное шелковое платье кобальтового цвета — этот глубокий синий оттенок безупречно подчеркивал бледность её кожи, казавшейся под холодными лучами осветительных приборов почти фарфоровой, и делал подведенные голубым карандашом и накрашенные тушью глаза пронзительно яркими. Она выглядела потрясающе, если, конечно, можно было верить восторженным заверениям одной шумной маленькой девочки, живущей в её квартире, еще одной хорошей знакомой из аналитического отдела, приславшей ей этот фасон… и двум крайне смышленым женщинам, Клэр и Шерри, которые всем сердцем желали сделать первый выход в «свет» для Эшкрофт замечательным, а главное — безопасным. И этот план почти удалось воплотить в реальность. Образ и правда получился безупречным, к нему невозможно было подкопаться, не имея на то искреннего, предвзятого желания. Но Грейс знала одну крошечную загвоздку, которую, как думала сама аналитик, не учли ни Шерри, ни её собственное отражение в зеркале: внутреннее беспокойство, подрагивающий голос и нервно бегающий взгляд. Общая схема тотальной неуверенности и загнанности не пропала в блондинке даже после всего пережитого на кошмара. — Осталось немного… Просто дождаться финала, — тихо, как мантру, шепнула она себе под нос. Тонкие пальцы, сжимающие тонкую ножку бокала, едва заметно дергались. Для неё, привыкшей к стерильной тишине архивных папок, тесному уединению маленького рабочего места и глухому полумраку ведомственных коридоров ФБР, этот шумный, сытый и надменный улей вашингтонской элиты казался куда более опасным минным полем, чем заброшенные лаборатории. Хотя если говорить начистоту, чопорные «аристократы» выглядели куда менее презентабельно, чем зараженные. Разница заключалась лишь в том, что эти люди бросались ядом и пытались укусить исключительно метафорически, а не в физическом эквиваленте. Но раны от их слов порой гноились ничуть не меньше. — Эй, дыши, Эшкрофт. Ты сейчас прожжешь взглядом дыру в директоре или в паре этих несчастных учителей, — раздался совсем рядом низкий, бархатный голос со знакомой, убаюкивающей хрипотцой. Молодая женщина повернула голову, разглядывая из-под упавшей закрученной пряди волос говорившего. Леон Скотт Кеннеди стоял на полшага позади, лениво прислонившись широким плечом к резной деревянной колонне. Вид его в классическом черном костюме был для неё едва ли не более шокирующим и дезориентирующим, чем недавние секретные отчеты по биоугрозам. Ради рождественского бала Эмили он сменил свою вечную, намертво пропахшую порохом и дорожной пылью кожаную куртку на безупречную тройку и белоснежную рубашку с расстегнутым воротом. Без галстука, чуть небрежно, но эта дорогая ткань сидела на его монументальной, атлетической фигуре так плотно и правильно, что половина присутствующих здесь матерей уже добрых полчаса с разной степенью скрытности косились в их сторону. — Ведь я не уверен, что свежие трупы входят в официальную программу показа детского рождественского спектакля, — мужчина чуть наклонил голову. Русая челка привычно падала на лоб, но его серебряные глаза, скрытые в тени густых ресниц, непрерывно сканировали зал с той самой леденящей, профессиональной точностью, которая никогда не оставляла оперативника DSO. Он правда выглядел как ожившая иллюстрация к дорогому роману о шпионах, но аналитик знала его слишком хорошо: под этим роскошным пиджаком, в скрытой кобуре на лодыжке или за поясом брюк наверняка был спрятан привычный, тяжелый пистолет. Хищник оставался хищником, даже когда его заставляли играть роль светского кавалера на школьном балу. — Я просто... отвыкла от такого количества людей, — тихо, одними губами отозвалась Грейс, позволяя себе на секунду расслабиться под его упрямым, закрывающим от толпы взглядом. — Всё это светское великолепие кажется каким-то... искусственным. Мираж из папье-маше, фальшивых улыбок и дорогих декораций. — Это самая обычная жизнь, Грейс. Та самая, ради которой порой стоит зачищать базу очередного больного на голову ученого. Только ради того, чтобы эти люди смогли продолжать набивать свои карманы и делать вид, что мира за пределами их чистых улиц не существует. Растеряться уже поздно, мир таков, какой он есть. Агент мягко, но уверенно забрал из её онемевших пальцев бокал, ставя его на поднос проходящего мимо официанта. В ту же секунду его большая, сухая и теплая ладонь на мгновение накрыла её холодную кисть, силой вырывая из панических мыслей и возвращая в реальность. — Расслабься. Эмили ждала этот вечер целый месяц. Она заслужила, чтобы мы были здесь. С другой стороны к ним мягко, почти бесшумно скользнула молодая белокурая женщина. На Шерри Биркин было элегантное пастельное платье, выгодно подчеркивающее её хрупкость, а в руках она бережно держала небольшую, аккуратно обернутую серебристой бумагой коробку с бантом. Шерри, будучи официальным сотрудником федерального департамента, знала добрую половину этого зала по долгу службы, но её лицо оставалось абсолютно спокойным, мягким и непроницаемым для чужих косых взглядов. — Наша принцесса готова, — Шерри тепло улыбнулась, заговорщически кивая в сторону кулис импровизированной сцены в самом конце зала, скрытой сейчас за тяжелой, пыльной ширмой из алого бархата. — Она невероятно гордится своим костюмом хрустального ангела. Клэр вчера до трех часов ночи помогала ей пришивать эти дурацкие пушистые перья к каркасу крыльев. — Думаю, для нее эта ночь была не напрасной... я верю, малышка просто прекрасна. Биолог кротко кивнула, решая подытожить хвалебные речи. — Ты должна гордиться — Эмили лучшая ученица на потоке, несмотря на всё, через что этой малышке пришлось пройти. Офисный работник, который, по правде говоря, был бесконечно далек от светского лоска, дорогих «зрелищ» и пустых разговоров, почувствовала, как к горлу подступает сладкий, тяжелый и щемящий ком материнской гордости. Чувство, которое, как казалось аналитику еще год назад, должно было навсегда остаться для неё незнакомым и недостижимым. Её маленькая, десятилетняя Эмили... Девочка, которую они буквально вырвали из когтей биологического кошмара, теперь стояла там, за бархатным занавесом, готовая выйти к людям… готовая выйти к ней. Но вашингтонское общество никогда не упускало возможности показать свои гнилые, хищные зубы. — О, агент Эшкрофт? Какая неожиданная, право слово, встреча, — раздался сбоку приторный, сочащийся фальшивым, ядовитым дружелюбием женский голос. Из толпы надушенных гостей к их компании плавно, словно змея в траве, выплыла Элеонора Вэнс — супруга старшего советника из Министерства юстиции. Это была женщина с безупречной, волосок к волоску, укладкой на крашеных рыжих волосах, хищным разрезом холодных зеленых глаз и массивным бриллиантовым колье на шее, которое стоило как годовой бюджет небольшого архивного филиала где-нибудь в Кентукки. За её тяжелую юбку мертвой хваткой держался пухлый, заносчивый мальчик лет одиннадцати в дорогом школьном блейзере, который с явным, недетским презрением рассматривал окружающих. Грейс инстинктивно подобралась. Её осанка мгновенно стала ледяной, фэбээровской — выработанная годами, социально одобряемая реакция, включающаяся даже тогда, когда от внешнего вида и самой натуры собеседника начинало потихоньку выворачивать все естество и пресловуто «сосать под ложечкой». — Добрый вечер, миссис Вэнс. Рада видеть вас на празднике. — Взаимно, дорогая, взаимно, — Элеонора окинула сапфировое платье быстрым, оценивающим взглядом и едва заметно, разочарованно поджала губы. Ей явно было не к чему придраться: сидело идеально. — Мы с мужем были так удивлены, когда узнали, что вы перевели свою... подопечную в «Святую Иустину». Всё-таки это заведение для детей определенного... круга и происхождения. Семейные традиции, знаете ли. Мы все здесь знаем друг друга поколениями. От такого лицемерного, покровительственного тона и наигранной маски Эшкрофт чуть было не передернуло, но она продолжала стоять ровно. Шерри Биркин, стоявшая рядом, лишь слегка повела плечом, продолжая награждать «элиту» общества своим фирменным, спокойным и изучающим взглядом врача. — Именно поэтому её и перевели сюда, миссис Вэнс, — невозмутимо парировала Грейс, чуть приподняв подбородок. — Семейные традиции должны же когда-то и с чего-то начинаться? А организация учебного процесса здесь действительно на высоте. То, как увеличились идеально подведенные зеленые глаза женщины на фразе «семейные традиции»... это нужно было видеть. Ей словно дали пощечину, но она мастерски сдержала выражение лица, прикрывая секундное замешательство и подступивший ироничный смешок за доброжелательным, приторным изгибом накрашенных губ. Эшкрофт буквально видела, как в чужой голове витают мысли: «У нас? Традиции? Девочка, ты правда думаешь, что ты со своей приемышем-сироткой можешь позволить себе встать в один ряд с нами?» — Ох да, организация… — Элеонора прищурилась, и её голос стал еще тише, вкрадчивее. Блондинка почувствовала, как внутри закипает холодная, контролируемая ярость, но женщина словно и не планировала останавливаться, со смаком подбираясь к самому больному. — Мы всё гадали, появится ли ваша... воспитанница на балу. Признаться, весь педагогический совет был серьезно обеспокоен. Столь... специфический опыт ребенка. Тяжелые душевные травмы, сиротство, безвестность. Мы в «Святой Иустине» очень дорожим психологическим климатом и здоровой атмосферой среди детей. Мой сын Джулиан говорит, что Эмили наотрез отказывается играть в общие игры. Она кажется мальчикам такой... неотесанной. Диковатой. Пухлый Джулиан криво ухмыльнулся, продолжая шумно жевать рождественский имбирный пряник и без спроса влезая в разговор взрослых: — Она странная и пугливая. Вообще не умеет играть нормально. Когда мы на прошлой перемене бегали в лазертаг в подвале, она просто забилась в самый темный угол, зажала уши и едва не сломала руку моему лучшему другу Тому, когда он попытался её в шутку напугать со спины. Настоящая дикарка. Ей не место в нашем приличном классе. Внутри Грейс словно что-то с треском оборвалось. Весь её многолетний, жесткий опыт аналитического самоконтроля едва не полетел к чертям — ладонь сама на чистых рефлексах дернулась к правому бедру, где по старой привычке на дежурстве должен был находиться табельный «Глок». Оскорбить её саму, уколоть её статус или происхождение — это ладно, к ведомственным подножкам и сплетням в кулуарах Бюро она давно привыкла. Но тронуть Эмили... Девочку, которая до сих пор просыпалась по ночам от малейшего фантомного шума, шороха в стенах или слишком громкого звука... Шерри Биркин резко, каблуком отчеканив шаг по паркету, сделала шаг вперед. Её глаза опасно сузились, а мягкий голос потерял всю свою медицинскую деликатность, становясь сухим, режущим и холодным, как скальпель: — Миссис Вэнс, я бы настоятельно рекомендовала вашему сыну поучиться манерам и держать свои комментарии при себе. Психологическая адаптация детей, переживших тяжелые потрясения, — это не тема для кулуарных светских сплетен. И если Министерство юстиции через вас так живо интересуется личными делами действующих сотрудников ФБР, я могу прямо завтра организовать официальный запрос по линии внутренней безопасности через свой департамент. Посмотрим, как ваш муж объяснит этот интерес руководству. Элеонора слегка побледнела, явно не ожидая столь жесткого и юридически выверенного отпора от «тихой подруги» аналитика, но попыталась вернуть себе маску оскорбленной надменности: — О, доктор Биркин, не нужно так драматизировать и бросаться угрозами. Я лишь говорю о том, что для общего блага и безопасности самих же... Она не успела договорить. Леон Кеннеди медленно, пугающе плавно вышел из густой тени деревянной колонны, делая один единственный шаг. Он не кричал, не тянулся к оружию, но его монументальная, широкая фигура в темном костюме мгновенно перекрыла весь свет от рождественских гирлянд, нависая над семьей Вэнс как грозовая туча перед ударом молнии. Мужчина опустил свой холодный, стальной серебряный взгляд сначала на притихшего Джулиана — от этого взгляда мальчик инстинктивно сглотнул, подавился пряником и моментально спрятался за спину матери от греха подальше. А затем агент перевел прицел своих глаз на саму Элеонору. В этом взоре не было человеческих эмоций — там была выжженная бездна и суровый, беспощадный почерк ликвидатора DSO, который видел смерть слишком много раз, чтобы тратить время на светские условности. Леон неторопливо, собственническим, тяжелым и до безумия надежным жестом опустил свою широкую ладонь на обнаженное плечо Грейс, слегка притягивая её к своему боку, демонстрируя всему залу, кто здесь является её абсолютным, непробиваемым бронежилетом. — Мадам, — негромко, но со звенящей, пробирающей до самых костей стальной силой произнес Кеннеди. От его низкого, вибрирующего голоса у женщины поползли осязаемые мурашки по шее. — Меня зовут Леон Кеннеди. И я очень внимательно, круглосуточно слежу за безопасностью этой семьи. Если я еще хоть раз услышу, что ваш сын или кто-то из его приятелей приближается к Эмили ближе, чем на три шага, или позволяет себе глупые комментарии в её адрес... У вашего мужа в Министерстве возникнут такие проблемы с допуском и безопасностью, которые не решит ни один Сенат. Мои полномочия позволяют мне закрывать целые ведомства на карантин. Вы меня хорошо услышали? Элеонора Вэнс застыла, её накрашенный рот смешно и беспомощно приоткрылся. Она была далеко не глупой женщиной и прекрасно знала, кто стоит перед ней: личный агент Президента, человек-фантом, чье имя шепотом и с придыханием произносили в кулуарах Белого Дома. Столкнуться с ним вживую, защищающим скромного архивариуса, было её худшим тактическим просчетом. — Д-да... Конечно. Джулиан просто... неудачно пошутил, детские глупости. Нам пора к нашему столику, — запинаясь и стремительно теряя весь свой лоск, пролепетала она. Судорожно схватив притихшего сына за руку, она буквально сбежала в противоположный конец зала, спешно растворяясь в толпе гостей. Грейс судорожно, облегченно выдохнула, чувствуя, как горячая ладонь на плече продолжает согревать. По телу разлилось удивительное, почти пьянящее чувство полной, абсолютной защищенности, которого она не испытывала очень давно. — Леон... — едва слышно прошептала она, поднимая на него сапфировые глаза, в которых дрожали и плавились отражения сотен свечей. — Это было... крайне непрофессионально и грубо для такого места. — Зато чертовски эффективно, — Кеннеди чуть заметно ухмыльнулся уголком губ, и в самой глубине его глаз, блондинка увидела то самое чистое, скрытое от всего остального мира тепло. Музыка в зале сменилась на тягучий, глубокий вальс. Мужчина, не дожидаясь согласия или приглашения, мягко перехватил девичью ладонь. — Идем. Тебе нужно отдохнуть от этой фальшивой толпы. Он уверенно вывел её на середину паркета. Грейс едва успевала переставлять ноги — узкие шпильки туфель безжалостно впивались в стопы, стертые до болезненных мозолей еще утренними бегами по архивам ведомства. Но едва они начали кружиться в общем ритме, Леон словно физически почувствовал её боль и напряжение. Он прижал её к себе плотнее, позволяя Грейс практически повиснуть на плече, перенося большую часть веса её тела на себя. — Закрой глаза, — негромко прошептал ей в самое ухо, и горячее дыхание опалило тонкую, лебединую шею, заставив бабочек в животе аналитика испуганно встрепенуться. — Представь, что мы не здесь. Нет этих людей, нет Минюста. Только шум падающего за окном снега и... тишина. Грейс послушно прикрыла веки, утыкаясь носом в жесткий лацкан его пиджака. От него пахло дорогим сандалом, крепким черным кофе и той самой абсолютной надежностью, которую невозможно было купить ни за какие бриллианты. На несколько минут мир вокруг — с его сплетнями, Вэнсами, интригами и фальшивым хрусталем люстр — просто перестал для неё существовать. Около минуты они кружились так, в полной ментальной изоляции от внешнего блеска, ведомые лишь ритмом его сердца под её ладонью. — Дорогие гости, просим вашего внимания! Через пару минут начнется наше праздничное представление. Погрузитесь же в чарующую рождественскую сказку, о которой мечтает каждый ребенок! — раздался из динамиков торжественный голос конферансье. В этот момент тяжелый бархатный занавес на сцене со скрежетом пополз в стороны, и под чистые, торжественные звуки школьного оркестра на подмостки выбежали дети. В самом центре, в красивом белом платьице с пышными, пушистыми крыльями за спиной, стояла раскрасневшаяся, невероятно счастливая Эмили. Она мгновенно, с первой секунды отыскала в зале Шерри и Леона, который по-прежнему крепко и надежно обнимал Грейс за талию. — А ты не говорила... что она такая… — Леон на секунду замолчал, глядя на сцену. — Смешная? — тихо спросила Грейс, прижимаясь к его плечу. — Невероятно милая в этом платье... хотя и смешная тоже, есть в кого, — Кеннеди мягко рассмеялся, и этот низкий звук заставил Грейс улыбнуться. Маленькая блондинка на сцене смешно, торжествующе высунула кончик языка от усердия и высоко подняла над головой хрупкую стеклянную фигурку рождественского ангела, показывая её именно им. Чтобы он видел всю-всю комнату, защищая их маленькую крепость. — Пойдем ближе к сцене, Эшкрофт. У нас тут, вообще-то, важное стратегическое представление, нельзя пропускать первый ряд. Когда спектакль закончился и они наконец вышли на парковку академии, столичная ночь обрушилась на них колючим ледяным ветром и первыми крупными хлопьями метели. Бывший коп бережно нес уснувшую прямо на ходу Эмили на руках — девочка так и не выпустила из пальцев своего хрустального ангела, который смешно поблескивал в лучах далеких уличных фонарей. Кеннеди подошел к своему матово-черному Porsche Cayenne. Машина в полумраке зимней ночи выглядела хищной, стерильной и запредельно дорогой даже на фоне других презентабельных автомобилей вашингтонского бомонда. Агент щелкнул замком, и когда тяжелая пассажирская дверь плавно, с тихим шипением отворилась, Грейс в очередной раз замялась, останавливаясь около Шерри и нерешительно переминаясь с ноги на ногу. Безупречный кожаный салон Cayenne, пахнущий абсолютной новизной, дорогой отделкой и приглушенным неоном приборной панели, казался ей каким-то стерильным ведомственным музеем, который она сейчас осквернит своим присутствием. — Леон, подожди... — она неловко замерла, сильнее кутаясь в пальто от холода. — Перья. С этих самодельных крыльев Эмили лавиной осыпаются пух и блестки. Мы же испачкаем тебе всю эту идеальную обивку салона. Твоё руководство в DSO потом заставит тебя писать объяснительную за порчу служебного имущества. Леон мельком глянул на неё через плечо, бережно укладывая спящую Эмили на заднее кожаное сиденье и накрывая её своим пиджаком. Затем он выпрямился, закрыл заднюю дверь, и в тусклом свете парковочного фонаря его лицо казалось высеченным из цельного куска гранита. — Грейс, — он произнес её имя медленно, с той самой вкрадчивой интонацией, которая заставила её замереть на месте. — Мой Порше вполне переживет пару ангельских перьев. А DSO перебьется, оставшись без объяснительных. Садись в машину. Ты дрожишь, здесь слишком холодно. Он сам пошире распахнул перед ней переднюю пассажирскую дверь. Аналитик послушно скользнула внутрь, чувствуя, как глубокое эргономичное кресло мгновенно принимает форму её уставшего тела и согревает спину. Следом на заднее сиденье, рядом с девочкой, мягко опустилась Шерри, с легкой, заботливой улыбкой поправляя одеяло из-за плеча Леона. Кеннеди сел за руль, нажал кнопку пуска, и мощный двигатель отозвался глубоким, низким и сытым урчанием проснувшегося зверя. Когда внедорожник плавно тронулся с места, шурша шинами по свежему снегу, Леон негромко спросил, не снимая рук с руля: — Ну и как тебе дебют? Грейс обернулась назад, проверяя дочь, и тихо выдохнула на стекло: — До появления Эмили на сцене я почти была готова оценить этот вечер как худшее событие месяца… Но она... она правда выглядела как чудо в этом нелепом костюме. Леон, ты видел, как она держала ангела? Она ведь искала нас глазами. — Она знала, что мы смотрим, — тихо отозвалась Шерри с заднего сиденья, поглаживая спящую девочку по волосам. — Она весь вечер за кулисами только и спрашивала: «А Леон пришел? А он увидит крылья?». Для неё это выступление было самым важным экзаменом. Водитель молча улыбнулся, глядя на дорогу, а Грейс почувствовала, как внутри разливается тепло от их негромкого разговора. — Не могу не согласиться… Леон, довезешь нас до дома? Нам всем пора спать, — тихо спросила аналитик, когда они выехали за ворота охраняемой территории академии и влились в поток столичных улиц. — Нет, — Леон коротко глянул в зеркало заднего вида на спящую девочку, а затем перевел взгляд на Грейс. — Нам всем сейчас нужно что-то более настоящее и осязаемое, чем этот пластиковый элитный праздник. Я знаю одно отличное место неподалеку. Там, признаться, варят совершенно отвратительный, пережженный кофе, зато там никто и никогда не посмотрит на твой диплом, ведомственное удостоверение или марку твоего вечернего платья. Маленькое круглосуточное кафе «У Бенни», затерянное в тихих, кирпичных переулках на окраине Джорджтауна, встретило их уютным полумраком и старыми, слегка мигающими неоновыми вывесками. Это было предельно простое, если не сказать рабочее заведение: потертые кожаные диванчики вишневого цвета, видавшие виды дубовые столы и лениво напевающий в углу старый музыкальный автомат с классическим джазом пятидесятых. Воздух здесь густо пах сладкой корицей, поджаренными тостами и крепким черным кофе — совсем не тот пафосный уровень, под который шились строгий вечерний костюм Леона и платья девушек. Они выглядели здесь как заезжие аристократы, случайно свернувшие не на ту улицу после королевского приема. Но стоило им устроиться в самом дальнем, скрытом от окон углу, как Грейс, не выдержав, издала тихий, блаженный стон облегчения. Скрытая глубокой тенью стола и тяжелой тканью кобальтовой юбки, она поочередно, с явным наслаждением сбросила со стоп проклятые шпильки. Её пятки горели, а пальцы невыносимо ныли от свежих мозолей, но едва босые ноги коснулись прохладного деревянного пола, она почувствовала себя по-настоящему, абсолютно счастливой. Она обхватила тонкими пальцами тяжелую керамическую кружку с мятным чаем, зажмурившись от удовольствия, пока Эмили, мгновенно проснувшаяся при виде поданного официантом шоколадного торта, уже увлеченно и шумно работала десертной вилкой. — Джулиан, этот пухлый просто лопнул от зависти, когда Леон к нам подошел, — с набитым ртом, забавно сморщив нос, восторженно пробормотала Эмили, победно звякнув вилкой по тарелке. — Мам, ты видела его лицо? Он в эту секунду стал похож на испуганную, бледную брокколи. — Эмили, сколько раз говорить: не разговаривай с полным ртом, — мягко, уже совсем по-домашнему улыбнулась Грейс. Она прикрыла глаза от нахлынувшего уюта — горячий мятный чай приятно согревал пальцы и прогонял остатки ведомственного стресса. Шерри, сидевшая рядом с девочкой, тихо рассмеялась, бережно поправляя сползающее пушистое белое крыло на спине малышки. На её коленях наконец-то уютно устроилась та самая серебристая коробка с подарком, которая ждала своего часа. — Твой Охотник сегодня действительно превзошел сам себя, Эми, — Шерри мельком, с теплой, понимающей улыбкой взглянула на Леона, сидевшего напротив. — Но вообще-то, если говорить строго, мистер Кеннеди нарушил как минимум три тактических протокола внутренней безопасности Белого Дома, устраивая такую агрессивную демонстрацию перед старшим советником Минюста. — Протоколы и инструкции созданы исключительно для того, чтобы их вовремя редактировали под нужды операции, Доктор Биркин, — Леон чуть заметно ухмыльнулся, сделав глоток. Он сидел напротив Грейс, чуть вальяжно откинувшись на жесткую спинку дивана и лениво перебирая пальцами ручку чашки. Классический темный пиджак теперь покоился на спинке сиденья, а рукава белоснежной рубашки были небрежно закатаны до предплечий, обнажая жилистые запястья и бледные росчерки старых, памятных шрамов. Русая челка привычно падала на лоб, затеняя глаза. Он был абсолютно расслаблен и спокоен. Грейс подняла глаза от своей кружки. Её взгляд встретился со взглядом Леона сквозь тонкий, лениво поднимающийся шлейф кофейного пара. Между ними не было тех слов, которые принято говорить вслух, они официально оставались лишь коллегами по ведомствам. Но этот долгий, честный взгляд под мигающими рождественскими огнями гирлянды на окне старого кафе говорил куда больше любых официальных статусов и заменял собой любые признания. Агент мельком скользнул взглядом вниз, заметив оставленные под столом туфли и девичью расслабленную, босую позу, и его серые глаза потеплели еще сильнее. Он всё понял без лишних отчетов. — Леон... — тихо, так, чтобы слышал только он за шумом старого джаза, произнесла Грейс, чуть наклонив голову к плечу. — Про те страшные проблемы в Министерстве... Это ведь был твой чистый, профессиональный блеф? Ты ведь не можешь закрыть Минюст. Бывший коп торжествующе ухмыльнулся самым уголком губ. В его серебряных глазах на секунду заплясали те самые опасные, шальные и азартные искорки, которые Грейс так бережно хранила в своей памяти. — Лишь частично, Эшкрофт, — Кеннеди поставил чашку на стол, не разрывая их плотного зрительного контакта. — Но Элеоноре Вэнс совершенно необязательно знать, где именно заканчиваются официальные инструкции Белого Дома и начинается моё личное нежелание смотреть, как кто-то в этом городе пытается ранить людей, которые мне дороги. Так что ешь свой торт, мелкая, пока твои крылья окончательно не осыпались на этот диван. Эмили согласно угукнула, окончательно размазав темный шоколадный крем по кончику носа, отчего Шерри со смехом снова потянулась за бумажной салфеткой, а Грейс впервые за весь этот бесконечно долгий, изматывающий вечер тихо, хрустально и абсолютно искренне рассмеялась. Позади были шрамы, впереди — неизвестность, но в эту ночь они были самым честным и живым, что осталось в этом огромном, фальшивом городе.